Никколо Макиавелли
«Ибо о людях в целом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны, склонны к лицемерию и обману, что их отпугивает опасность и влечет нажива: пока ты делаешь им добро, они твои всей душой...
когда у тебя явится в них нужда, они тотчас от тебя отвернутся1*». Эта фраза и подобные ей, будучи вырваны из контекста, терзала и тревожила людские умы на протяжении четырехсот лет. Принадлежала она ушедшему на покой, мирному, тихому флорентийскому патриоту, занимавшемуся рубкой деревьев и беседами с крестьянами в своем крохотном поместье. Макиавелли бьиі наказанием для иезуитов и кальвинистов, идолом для разного рода наполеонов и ницше, ходовым персонажем елизаветинской драмы и примером для подражания у муссолини и лениных. Макиавелли называли циником, однако ничто так сильно не побуждает к «цинизму», как история его репутации. Она лучше всякого исторического примера могла бы стать иллюстрацией того, насколько случайно и неоправданно зарабатывается влияние на умы. Ero идеи фальсифицировались в преувеличенно романтическом ключе чуть ли не с момента его смерти. Ko лжи каждого столетия Макиавелли добавил свою лепту. И все же, ни один великий человек не остался настолько непонятым. Ero всегда помещают немного не туда. B политической теории его место ни с Аристотелем, ни с Данте; он пытался добиться чего-то другого. Нельзя соотносить его с Наполеоном и уж тем более с Ницше. Ero высказывания вполне увязываются с любой современной теорией государства, однако не принадлежат они ни одной.B связи с годовщиной Никколо Макиавелли нам стоит обратиться не столько к истории его влияния, которая является всего лишь историей того, как по-разному его неверно понимали, сколько к природе его мысли и к причинам столь сильного ее воздействия на умы.
«Посему первое место я отдаю общей склонности всего людского рода к вечной и беспрестанной жажде все новой и новой власти, которая прекращается только со смертью2’».
Эти слова Гоббса кажутся поначалу выдержанными в том же самом тоне, что и процитированное выше высказывание Макиавелли. Оба имени часто притягивали друг к другу, однако дух и намерения Гоббса и Макиавелли полностью различаются. «Государя» часто воспринимают в том же ключе, что и «Левиафан». Однако Макиавелли не только нельзя назвать политическим философом, вроде Аристотеля и Данте, еще меньше является он философом, каким был Гоббс. B нем присутствует ясность Аристотеля и патриотизм Данте, но с Гоббсом он имеет мало общего. Макиавелли целиком поглощен своими задачами, задачами своего места и времени; однако полностью отдавшись делу своего конкретного государства и более великомуделу единой Италии, о которой он мечтал, Макиавелли достигает гораздо большей беспристрастности и отстраненности, чем Гоббс. Зрелище национальных бедствий не затрагивает чувств Гоббса; его гораздо больше интересует собственная теория, поэтому мы можем рассматривать ее частично как результат слабостей и извращений его собственного темперамента. B высказываниях Гоббса о природе человека часто присутствует намеренное преувеличение, привкус сплина, возникающего, вероятно, в результате определенного осознания слабостей и недостатков собственного характера и своей жизни. Подобное преувеличение, столь присущее определенному типу философов со времен Гоббса, вполне справедливо может ассоциироваться с цинизмом. Поскольку истинный цинизм — всего лишь следствие недостатков наблюдателя, но не заключение, естественно вытекающее из рассмотрения объекта, он совершенно противоположен «констатации фактов». У Макиавелли цинизм вообще не присутствует. Ни одно пятнышко, возникающее в результате слабостей и недостатков собственного характера и поведения, не замутняет чистого стекла его взгляда на жизнь. Разумеется, в деталях, когда значение слов оказывается слегка сдвинутым, мы чувствуем определенную сознательную иронию; тем не менее общий его взгляд остается не затронутым никакой эмоциональной окраской. Мировоззрение, подобное тому, что мы находим у Макиавелли, подразумевает состояние души, которое можно назвать состоянием невинности. Взгляд на жизнь, аналогичный взгляду Гоббса, слегка театрален и почти сентиментален. Безличность и невинность Макиавелли — явление столь редкое, что они вполне могут стать ключом к пониманию как его постоянной власти над людьми, так и постоянного искажения, которому он подвергается в умах людей гораздо менее чистых, чем он сам.Мы вовсе не утверждаем, что Макиавелли совершенно холоден и беспристрастен. Наоборот, он предоставляет еще одно доказательство, что великие силы интеллекта вырастают из великих страстей. Макиавелли бьиі не просто патриотом, патриотическая страсть приводила в движение его ум. Хорошо таким писателям, как лорд Морли3*, представлять Макиавелли в виде осторожного, бездушного хирурга, безразличного к извращениям морали и занятого только своими клиническими исследованиями. Лорду Морли не довелось, подобно Макиавелли, увидеть свою страну разодранной, разграбленной и униженной не просто иностранными завоевателями, но иностранными завоевателями, которых призвали враждующие местные правители. Унижение Италии было для Макиавелли личным унижением, оно лежит у истоков его мысли и его сочинений.
Этот мощный национализм, несомненно, подавил и исказил в душе Макиавелли все прочие моральные и духовные ценности. Если они и встречаются в его трудах, то всегда трактуются лишь в их отношении к государству. Государство в его понимании — нечто великое и благородное. Сам он становится советником Государя только потому, что печется о благе всего общества. K человеку, вроде Наполеона, который высоко ценил Макиавелли и чье восприятие реальности делало фигуру Макиавелли весьма привлекательной в его глазах, сам Макиавелли мог бы почувствовать лишь отвращение; для него он был бы еще одним иностранным узурпатором и беспредельным эгоистом, не более. K тому же Макиавелли и не заинтересован в современной идее империи; объединенная Италия была пределом его мечтаний.
Ha самом деле, читая наиболее значительное его произведение «Рассуждения по поводу первой декады Тита Ливия», мы часто ощущаем, что он гораздо более восхищается Римом республиканским, нежели императорским. Первая его мысль всегда о мире, благоденствии и счастье подданных, при этом он хорошо знает, что счастье это состоит не только в мире и преуспеянии. Оно зависит от добродетели граждан и в свою очередь поддерживает ее. Гражданские добродетели не могут существовать без определенной меры свободы, и он постоянно озабочен, насколько достижима такая относительная свобода:«Стремления свободного народа редко бывают губительными для свободы, ибо они порождаются либо притеснениями, либо опасениями народа, что его хотят притеснять. Если опасения эти необоснованны, надежным средством против них является сходка, на которой какой-нибудь уважаемый человек произносит речь и доказывает в ней народу, что тот заблуждается. Несмотря на то, что народ, по словам Туллия, невежествен, он способен воспринять истину и легко уступает, когда человек, заслуживающий доверия, говорит ему правду»4*.
Отношение Макиавелли к религии своей страны часто становилось объектом непонимания. Ero позиция — позиция государственного деятеля и благородна она ровно настолько, насколько может быть благородна позиция всякого государственного деятеля как такового. Она и не могла быть никакой другой. Макиавелли не находится в оппозиции ни к религии, ни к католической церкви. Он вполне ясно осознавал, — да иначе и быть не могло, — коррумпированность церкви и низость помыслов высших иерархов, с которыми ему приходилось иметь дело. B своей блестящей комедии «Мандрагора»5* он великолепно высмеивает все мелкие грехи священства. C одной стороны, он видел, до какой степени сама церковь и отдельные влиятельные князья церкви способствовали разделению и разорению его страны. Однако при этом он твердо придерживался мнения, что укорененная и прочная церковь необходима для государства.
«Итак, рассмотрев все сказанное, я прихожу к выводу, что введенная Нумой религия была одной из первейших причин счастия Рима, ибо религия эта обусловила добрые порядки, добрые же порядки породили удачу, а удача приводила к счастливому завершению всякое предприятие.
Подобно тому как соблюдение культа Божества является причиной величия государств, точно так же пренебрежение этим культом является причиною их гибели. Ибо там, где отсутствует страх пред Богом, неизбежно случается, что царство либо погибает, либо страх перед государем восполняет в нем недостаток религии. Ho поскольку жизнь государей коротка, то и случается, что такое царство существует лишь до тех пор, пока существует доблесть его царя»6*.Далее (в «Рассуждениях») он высказывается еще более позитивно в выражениях, которые бы весьма одобрил архиепископ Лод7*:
«Государи или республики, желающие остаться неразвращенными, должны прежде всего уберечь от порчи обряды своей религии и непрестанно поддерживать к ним благоволение, ибо не может быть более очевидного признака гибели страны, нежели явное пренебрежение божественным культом»8*.
B той же главе он продолжает показывать, как пренебрежение религией, вызванное нестроениями в Римской Церкви, способствовало краху Италии. Что национальная церковь, такая, как англиканская, могла бы показаться Макиавелли наилучшим установлением для христианской республики, очень даже возможно; но что религиозное установление того или иного рода необходимо для нации, в этом он уверен. Еслиего слова были истиной в те времена, они продолжают быть ею и сейчас. Если же говорить о «личной» вере Макиавелли, она, судя по всему, была столь же подлинной и искренней, как у всякого человека, не специалиста-богослова, но прежде всего специалиста в делах государственных. Когда он умирал, священник совершил над ним последние таинства. Он абсолютно ясно видел и инстинктивно знал, что усилия такого человека, как Савонарола9*, не могут принести ничего хорошего; его не устраивал не столько дух Савонаролы, сколько противоречие между методами Савонаролы ихорошего государственного управления. Однако с разрушительным умом, вроде вольтеровского, конструктивный по преимуществу ум Макиавелли не мог бы иметь ничего общего.
Из некоторых глав «Государя» и из «Диалогов о военном искусстве»10* становится совершенно ясно, что при анализе ведения военных действий Макиавелли всегда заинтересован чем-то позитивным и конструктивным.
B военных действиях, в военном управлении, в осуществлении оккупации моральные аспекты интересуют его не меньше чисто технических. B своих заметках о колонизации, о методах оккупации иностранной территории, а также в непрестанных предостережениях от использования наемных войск он всегда приводит в качестве примера для подражания патриотического государя и патриотически настроенных граждан. Государь, являющийся всего лишь предводителем войска, вызывает в нем мало энтузиазма, об империи, вроде наполеоновской, он бы с самого начала сказал, что она долго не продержится. Нельзя вечно управлять людьми против их воли; с некоторыми народами это вообще неосуществимо; но если уж вам придется властвовать над народами совершенно чуждыми и низшими (имеется в виду — не преуспевшими в искусстве управления), в этом случае надо использовать все способы, чтобы их ублажить и убедить в благодетельности для них вашего правления. Свобода — это хорошо, но еще важнее — порядок; поддержание порядка оправдывает все средства. Однако его солдаты должны быть при этом солдатами-гражданами, сражающимися за что-то действительно ценное; государь же должен всегда быть государственным деятелем, а воином — только в случае необходимости.Любое изложение взглядов Макиавелли может быть только фрагментарным. Несмотря на свою конструктивность, он не строитель систем; его мысли можно без конца повторять, но не обобщать. Возможно, именно из-за такой характерной для него удивительной точности виден™ и высказывания он не сумел создать «системы»; ведь система почти неизбежно требует легких искажений и умолчаний, Макиавелли же ничего не пожелал бы исказить или опустить. Однако еще более любопытно, что никакое изложение или пересказ его мыслей не способны, судя по всему, дать представление ни о его собственном величии, ни о преувеличенной и двусмысленной славе, сопровождавшей его имя. Знакомясь с ним впервые, мы не получаем впечатлен™ ни о его великой душе, ни о его демоническом интеллекте; перед нами всего-навсего скромный и честный наблюдатель, записывающий факты и свои комментарии, при этом настолько верные, что они кажутся элементарно плоскими. Уникальная грандиозность его фигуры доходит до нас только после медленного усвоен™ его трудов, где мы неоднократно сталкиваемся с поражающими воображение контрастами между такого рода честностью и элементарной лживостью, уклончивостью и изворотливостью, изначально характерными для человеческого ума. Это совершенно не означает, что мысль Макиавелли была одиноким исключением. Французский автор Шарль Бенуа11* посвятил целое исследование тому, что он называет «Макиавеллизм до Макиавелли». Параллельные явлен™ имели место и в его собственные времена. Вряд ли Макиавелли был знаком с Коммином12*, однако образ мыслей и восприятие действительности великого бельгийского дипломата, столь долго находившегося на службе у Людовика XI, весьма близки к макиавеллевским. И все же, у Макиавелли, помимо разницы в подходах, духовное начало чище и интенсивнее.
Страстный национализм Макиавелли вряд ли мог быть понятым в его эпоху, особенно соотечественниками. Однако честность его помыслов такова, что с трудом доступна для понима- н™ в любое время. Начиная с самого первого его сочинен™, судя по всему, потрясали и ужасали Европу. От потрясен™ люди избавиться не могли; от ужаса они спасались тем, что превращали его в наводящую ужас мифологическую фигуру. Даже в Италии, как свидетельствует Шарбоннель в книге «Итальянская мысль XVI века»13*, его идеи были немедленно извращены. Папы
Л
и государи, похоже, взяли из его книг то, что им бьшо нужно, HO не то, что Макиавелли хотел донести до них. И чем далее за пределы страны проникали его труды, тем сильнее становились искажения. Bo Франции, особенно среди гугенотов14[18], они породили особенно яростных оппонентов. B лучшем случае в нем видели умного сикофанта15*, дающего советы тиранам, как надо угнетать своих подданных. He только участники французских религиозных распрей, но и poUtiques*, особенно Жан Боден, яростно набросились на него. Боден не мог вынести похвал Макиавелли по адресу Цезаря Борджиа в «Государе»16*; хотя для любого, кто прочтет книгу без предубеждения, станет ясно, по какому поводу и с какими оговорками Макиавелли отпускает свои похвалы. B Англии Томас Кромвель17* и другие с почтением относились к его трудам, хотя вряд ли вероятно, что они понимали их хоть в каком-то отношении лучше. Общее впечатление о Макиавелли в Англии целиком составилось под французским влиянием, после появления перевода «Анти-Макьявеля» Жантийе18*. По мере продвижения по Европе от первоначальных идей Макиавелли мало что сохранилось. Цивилизация во Франции была в определенных отношениях ниже итальянской, а в Англии даже не могла достичь уровня французской. Достаточно сравнить развитие стиля прозы на трех языках. Макиавелли — мастер прозаического стиля на все времена; его проза зрелая. Ничего равного ей не наблюдалось во Франции до Монтеня, а ведь Монтеня французская критика не считает классиком. Ничего сравнимого с этим не появилось в Англии до Гоббса и Кларендона19*. Однако к тому времени, когда цивилизации всех трех стран оказались на одном уровне, мы видим повсюду одно ухудшение. Монтень ниже Макиавелли, а Гоббс ниже Монтеня. Сценические вариации на темы Макиавелли в Англии были каталогизированы Эдвардом Мейером в книге «Макиавелли и елизаветинская драма»20* и недавно разобраны под более философским углом зрения м-ром Уиндемом Льюисом в его чрезвычайно интересном исследовании Шекспира под названием «Лев и Лис»21*. Свидетельство впечатления, произведенного Макиавелли, и одновременно ложности этого впечатления мы видим в фигуре Ричарда III22*.
B конечном итоге возникает вопрос: что же есть в фигуре Макиавелли такого, чтобы произвести на европейские умы столь грандиозное, ни с чем не сравнимое впечатление, и почему европейское сознание сочло необходимым так абсурдно деформировать егодоктрину? Тому имеются, конечно, свои причины. Французское, а еще более, английское воображение оказалось заполонено представлением об Италии как о родине фантастических, злонамеренных и дьявольских преступлений, подобно тому, как сейчас оно заполонено славой Чикаго или Лос-Анджелеса, что в свою очередь расположило это воображение к созданию мифического воплощения всех этих ужасов. Однако в еще большей степени создание отталкивающей фигуры человека, который слишком по-своему воспринял ортодоксальный взгляд на первородный грех, бьшо предопределено ростом протестантизма; а Франция, как и Англия, была тогда в значительной степени протестантской страной. Кальвину, придерживавшемуся еще более крайних и, конечно же, более ложных взглядов на человечество, нежели Макиавелли23*, так и не пришлось испытать такого же рода посрамления; но когда неизбежная реакция на кальвинизм родилась в недрах кальвинизма и пришла из Женевы в виде доктрины Pycco24*, она оказалась в высшей степени враждебной Макиавелли. Ибо Макиавелли — доктор, предлагающий средства лечения, а конкретные средства всегда невыносимы для всех экстремистов. Фанатика еще можно перенести. Неудачи фанатизма, вроде той, что потерпел Савонарола, обеспечивают ему терпимость и даже одобрительную поддержку со стороны потомков. Ho Макиавелли не был фанатиком; он просто высказывал правду о человечестве. Мир человеческой мотивации, который он описывает, правдив; это, так сказать, человечество без добавки высшей Благодати. Его, таким образом, могут вынести только люди, обладающие твердыми религиозными убеждениями; кредо, высказанное Макиавелли, никоим образом не может согласоваться с усилиями последних трех столетий дополнить религиозную веру верой в Человечество. Лорд Морли высказывает столь характерное для нашего времени восхищение с оттенком неодобрения по отношению к Макиавелли, когда сообщает, что последний хоть и видел очень ясно то, что он видел, зато видел только половину правды о человеческой природе. Ha самом же деле, чего Макиавелли в человеческой природе действительно не видел — это мифа об изначальной доброте человека, который для нынешнего либерального сознания заменяет веру в Благодать Божию.
Макиавелли легко восхищаться чисто сентиментально. Одна из таких сентиментальных и театральных поз, которые принимает человеческая природа, — а человеческая природа неисправимо театральна, — это поза «реалиста», человека, которого «не проведешь», которому по душе «грубая откровенность» или «цинизм» Макиавелли. Это форма самоудовлетворенности и самообмана, она всего лишь поддерживает миф о Макиавелли, тянущийся от «Мальтийского еврея» Марло до Ницше25[19]. B елизаветинской Англии репутация Макиавелли просто бессознательно поддерживалась, чтобы подпитывать вечно возникавшую тенденцию к манихейской ереси26*: желанию создать себе дьявола для поклонения. Еретические импульсы оказались довольно упорны; они проявляются и в Сатане Мильтона, и в Каине Байрона. Ho с такими поблажками человеческим слабостям Макиавелли просто не по пути. У него не было никакой склонности к театрализации; поэтому людям, чтобы хоть как-то его принять, пришлось сделать из него драматическую фигуру. История его репутации — это история попыток человечества оградить себя, соорудив защитную броню фальши против любого слова правды.
B качестве упрека довольно часто говорилось, будто Макиавелли не делает ни одной попытки «убедить» оппонента. Разумеется, он не был пророком. Ибо первой его заботой всегда была правда, а не убеждение; это оказалось одной из причин того, что его проза — не только великая итальянская проза, но образец стиля на любом языке. Он в каком-то смысле Аристотель в политике. Ho «в каком-то» — не потому, что видение его искажено или в суждениях есть предубежденность, и не потому, что ему не хватает интереса к моральной стороне дела, просто он был охвачен одной страстью: желанием единства, мира и процветания для своей страны. Именно эта чистота и однонаправленность страсти делают его великим писателем и навсегда одинокой фигурой. Никто никогда не был меньшим «макиавеллистом», чем Макиавелли. Только чистые сердцем могут столько выболтать о человеческой природе, сколько Макиавелли. Циник такого никогда не сделает; циник всегда нечист и сентиментален. Зато понять, почему Макиавелли сам не стал успешным политиком, довольно просто. Во-первых, он не обладал способностью к самообману и театрализации. Рецепт dors ton sommeil de brute *27* применим ко многим случаям. Кальвин и Pycco — два из них. Однако полезность Макиавелли заключается в его вечном призыве исследовать слабость и нечистоту собственной души. Мы не склонны забывать его политические уроки, но его исследование человеческой души можно слишком легко проглядеть.
Комментарии
«Никколо Макиавелли» («Niccolo Machiavelli»). Впервые — 16 июня 1927 г. в «Times Literary Supplement» (без подписи). Перевод выполнен по изданию: T.S. Eliot. For Lancelot Andrewes. Essays on style and order. L.: Faber and Faber, 1970. Публикуется впервые.
Никколо Макиавелли (1469—1527) — итальянский политический мыслитель, деятель и писатель. Противник Медичи, после их изгнания в 1494 г. - секретарь Совета десяти Флорентийской республики; после их реставрации в 1512 г. сослан в имение близ Флоренции, где написал большинство своих сочинений. Элиот упоминает его знаменитый трактат «Государь» (1513, изд. 1532, на русский переведен неоднократно) и «Рассуждения о первой декаде ТитаЛивия» (1513-1519, рус. пер. 1869). Идеал Макиавелли - умеренно демократическая республика, возникающая на основе единого государства, но надежды на объединение раздробленной Италии он возлагал на сильного государя, во имя великой цели использующего любые средства (отсюда понятие «макиавеллизм» как синоним аморальной политики, неразборчивой в средствах).
1* «Ибоолюдяхвцелом можно сказать, что они неблагодарны и непостоянны...» — H. Макиавелли «Государь», гл. XVII (перевод Г. Муравьевой).
2* «Посему первое место я отдаю общей склонности всего людского рода к вечной и беспрестанной жажде все новой и новой власти...» — «Левиафан, или Сущность, форма и власть церковного и гражданского государства» (1651). Английский философ, материалист Томас Гоббс (1588—1679) был сторонником сильной власти в виде абсолютной монархии.
3* JIopd Морли, Джон (1838-1923) — английский государственный деятель и писатель, автор книг об Эдмунде Берке (1867, 1879), Оливере Кромвеле (1900), циклалекций о Макиавелли, прочитанном в Оксфорде в 1897 г., и др. 4* «Стремления свободного народа редко бывают губительными для свободы... народ, по словам Туллия, невежествен...» — FL Макиавелли «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия». Кн. 1, гл. IV (перевод Р. Хлодовского). Тит Ливий (59 г. до н.э. — 17 г. н.э.) — римский историк, автор «Истории Рима от основания города» (142 книги, из них сохранились 1—10 — о событиях до 293 г. до н.э., 21—45), идеализировал Рим, видел руку судьбы в его превращении из заурядного города в могущественную Римскую империю; представлял современникам героических предков, пытаясь противодействовать падению нравов. Туллий — Марк Туллий Цицерон (106-43 г. до н.э.), римский политик, оратор, писатель; о невежестве народа писал, в частности, в «Диалоге о природе Богов» (II, 72).
5* «Мандрагора» (предположительно 1518 г.) — яркая комедия нравов итальянского Возрождения.
6* «...введенная Нумой религия была одной из первейших причин счастия Рима...» — «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия». Кн. 1, гл. XI (перевод Р. Хлодовского). Нума Помпилий - согласно преданию, второй (после легендарного Ромула) царь Древнего Римав 715-673/672 до н.э.; ему приписывают введение религиозных обрядов, сооружение храмов, учреждение Жреческих и ремесленных коллегий, установление законов, разделение граждан на сословия.
7‘ Лод, Уильям (1573-1645) - архиепископ Кентерберийский, советник Карла 1, руководивший его религиозной политикой; известен как ярый противник пуритан, блюститель католических обрядов (коленопреклонение, поклонение иконам и т.п.) в англиканском богослужении.
8* «Государи или республики, желающие остаться неразвращенными...» «Рассуждение о первой декаде Тита Ливия» (перевод Р. Хлодовского). Кн. 1, гл. XII. 9* Савонарола, Джироламо (1452—1498) — настоятель монастыря доминиканцев во Флоренции. Осуждал роскошь, развлечения, «суетное» светское искусство, призывал вернуться к апостольскому идеалу, аскетизму, обличал папство, тиранию Медичи. Способствовал установлению во Флоренции республики в 1494г. Стремился соединить республику с теократией. B 1497 г. отлучён от церкви. Предан суду по обвинению в ереси и казнён.
10* «Диалоги о военном искусстве» — сочинение Макиавелли, написанное между 1517-1520 гг.
п* Бенуа, Шарль (Charles Benoist) — политик и историк, автор трехтомного исследования «Макиавеллизм» (1904—1936).
12‘ Коммин, Филлип de (1447—1511) — французский (по некоторым источникам - бельгийский) политик, дипломат, историк; служил Филипу, герцогу Бургундии и его сыну Карлу, с 1472 г. советник и доверенное лицо французского короля Людовика XI, автор «Мемуаров» (1524).
13* Шарбоннель, Ж. Роже (Charbonnel J.R.) — его книга (La pensee italienne au XVI siecle et Ie courant libertin») вышла в Париже в 1919 г.
14* Гугеноты — приверженцы кальвинизма во Франции в ХѴІ—ХѴІІІ вв.
15* Сикофант — в Древних Афинах — профессиональный доносчик, клеветник и шантажист.
16* ...Боден не мог вынести похвал Макиавелли по адресу Цезаря Борджиа... — Жан Боден (1530-1596), французский политический мыслитель, в «Шести книгах о республике» (1576) обосновал идею наследственной монархии, ограниченной законами, признавал за народом право убить тирана (но не монарха, соблюдающего закон). Цезарь Борджиа (ок. 1476—1507) - «герой шпаги и отравленного вина»; пользуясь влиянием на своего отца, папу Александ- pa VI, руководил его жестокой политикой. Известен беспощадностью в расправе с политическими противниками. Макиавелли, на которого он произвел (они встретились в 1502 г.) впечатление человека хитрого, не считающегося с нормами морали, и вместе с тем смелого, решительного, проницательного правителя, пытавшегося объединить целые области Италии, увидел в нем прообраз своего Государя, тем более что тот обладал благородной внешностью, необычайной физической силой, даром красноречия, ценил науку, не был лишен чувства прекрасного.
17‘ Кромвель, Томас (1485—1540), лорд-секретарь и советник ГенрихаѴИІ; содействовал укреплению английского абсолютизма.
18+ «Анти-Макьявель» — трактат (1576) гутенота Жантийе, который перевел на французский наиболее выразительные фрагменты «Государя» и подверг их острой критике; трактат переведен на английский в 1602 г.
19* Кларендон — см. коммент. 3* к эссе «Религия и литература».
20* «Макиавелли и елизаветинская драма» — книга Эдварда Мейера (Edward Meyer), опубликована в 1897 г.
21* «Лев и лис. Роль героя в пьесах Шекспира» (1927) — книга У. Льюиса (см. коммент. 3* к «Ирвингу Бэббиту».
22* Ричард ///(1452-1485) - английский король (1483-1485), последний из династии Йорков, занял трон, отстранив малолетнего Эдуарда V. B старой хронике Эдуарда Холла (ум. 1547) о войне Алой и Белой розы (Йорков и Ланкастеров) он изображен пылким, решительным, непримиримым и жестоким, но не преступником, злодеем, физическим и нравственным чудовищем, как в латинской «Истории Ричарда III» Томаса Мора, чей наставник кардинал Джон Мортон бьш приверженцем Ланкастеров. Р. Холиншед в «Хрониках» (1577) и следовавший за ним Шекспир в хронике «Ричард III» (1592 или 1593) выявляют его двойственность, хотя Шекспир сильно сгущает краски, изображая беспощадную борьбу Ричарда за власть.
23* ...Кальвину, придерживавшемуся еще более крайних и... ложных взглядов на человечество, нежели Макиавелли... — Жан Кальвин (1509—1564), один из основоположников протестантизма, ортодоксальный теолог-реформатор, разработал учение об абсолютном предопределении (разделении людей, согласно божественной воле, на избранных и осуждённых); он разрывал религиозную связь между жизнью и смертью, абсолютизировал «изначальное проклятие», лежащее на человеке, исключал возможность нравственного совершенствования верующих и спасения души, т.е. свободу выбора человека. Макиавелли же, хоть он и бьш циником, свойственна, как ренессансному человеку, вера в свободу выбора, свободу судьбы.
24* ...неизбежная реакция на кальвинизм родилась в недрах кальвинизма и пришла из Женевы в виде доктрины Руссо... — Родившийся в Женеве Жан Жак Pycco (1712—1778), писатель и философ-просветитель, с позиций эмоционально окрашенного деизма критиковал христианство, видя в его современной форме наихудшую религию, отвергал религиозную нетерпимость, столь свойственную Кальвину (непримиримому «женевскому Папе» Реформации), строго регламентировавшему, аскетизировавшему не только религиозную, общественную, но и личную жизнь людей. Руссо, абсолютизировавший сенсуализм, идеализировал «естественное состояние человечества», основанное на свободе и равенстве, предлагал распределить собственность, видя в ней источник социального неравенства, равномерно между всеми гражданами в размерах, необходимых для их жизни и т.д. Демократ, «революционный идеолог», он обосновывал право народа на свержение власти деспота, бьш сторонником гражданского «общественного договора» и создания новой «гражданской» религии. Элиот крайне негативно относился к Руссо, видя в его «доктрине» источник идеологии романтизма.
25* ...миф о Макиавелли, тянущийся от «Мальтийского еврея» Марло до Ницше... — Имеется в виду миф о макиавеллисте как «сильном человеке» вне моральных норм. B прологе к трагедии К. Марло «Мальтийский еврей» (ок. 1592, опубл. 1633) появляется дух самого «Макьявеля», а её главный «герой» Bap- рава - один из первых среди многочисленных образов макиавеллистов-зло- деев в поздней елизаветинской и якобитской драме.
26* ...тенденцию к манихейской ереси... — дуалистическая ересь, возникшая в Средние века под влиянием манихейства — религиозного учения (III в., Персия, основатель — уроженец Вавилонии Мани), основанного на признании добра и зла, света и тьмы изначальными и равноправными принципами бытия. 27* Строка из стихотворения Ш. Бодлера «Жажда небытия» (в сб. «Цветы Зла»).