Рудольф Карнап (Прага) ОТВЕТ HA СТАТЬИ Э. ЦИЛЬЗЕЛЯ И К. ДУНКЕРА[64]

I. Ответ па статыо Э. Ціиьзеля «Замечания о логике науки»1

B связи с физикализмом Ціиіьзель ставит важные во­просы в двух направлениях. Во-первых, это вопрос о том, каким формальным условиям должны удовлетворять про­токольные предложения для того, чтобы могла быть по­строена научная система такого-то и такого вида.

1. O предложениях семантики

Наука представляет собой систему общих и единичных предложений, которые носят гипотетический характер и проверяются с помощью протокольных предложений. На­учная система не выводится из протокольных предложе­ний, а лишь (в лучшем случае) все больше подтверждается ими. Далеко не каждая мыслимая научная система совмес­тима с определенными протокольными предложениями. Вследствие этой зависимости научных систем от прото­кольных предложений может быть поставлен вопрос: какие формальные условия должно выполнять множество прото­кольных предложений, чтобы оказалась возможной такая- то научная система? Каков характер этого вопроса и пред­полагаемого ответа на него?

Под семантикой (или логическим синтаксисом, метало­гикой) мы имеем в виду теорию структуры предложений какого-то языка, причем эта структура характеризуется лишь последовательностью и видом знаков, не затрагивая значения этих знаков. Можно показать, что логические от­ношения между предложениями, например, отношения следования, совместимости, несовместимости, зависимо­сти, независимости и т.д., зависят только от формальной структуры предложений (в указанном смысле) и, поэтому, охватываются семантикой. Поскольку при этом мы гово­рим только о структуре предложений (например: «Предло­жения такой-то структуры и предложения такой-то струк­туры несовместимы»), постольку речь идет только O «чис­той семантике».

Предложения, относительно которых ставит вопрос Цильзель и примеры которых (в предварительной форму­лировке) он приводит в своих пронумерованных предло­жениях, являются (при их корректной формулировке) пред­ложениями семантики о протокольном и системном языке. Предложение вида «Если множество протокольных пред­ложений обладает таким-то формальным (чисто семанти­ческим) свойством, то научная система с таким-то фор­мальным (чисто семантическим) свойством возможна (т.е. может быть подтверждена при подходящих условиях)» принадлежит чистой семантике и является (если оно верно) аналитическим. Предложение же вида «Мое протокольное предложение (или: протокольное предложение европейско­го физика XIX столетия) обладает таким-то свойством, по­этому оно может лечь в основу науки с таким-то свойст­вом» является эмпирическим социально-историческим предложением о высказанном и записанном утверждении некоторого лица. Мне кажется, я не расхожусь с Цильзе- лем, когда предложение об экстраполяции как некоторое предложение об определенном свойстве имеющихся ныне научных протоколах я причисляю к этим эмпирическим социально-историческим предложениям. B этом предложе­нии речь идет об определенном статистическом свойстве протокольных предложений, об определенной степени упорядоченности, которая должна быть определена точнее.

Вопрос о том, какой степенью простоты (или степенью упорядоченности) должны обладать протокольные пред­ложения для того, чтобы можно было построить какую-то научную систему, вовсе не является логическим, .T.e. чисто семантическим, вопросом, а представляет собой зоологиче­ский вопрос, ответ на который зависит от эмпирически ус­танавливаемого уровня умственного развития вида homo sapiens. Аналогия: ответ на вопрос о том, является ли не­кий лабиринт более сложным, чем другой, зависит от того, насколько успешно сможет выбраться из него крыса.

Я полагаю (как и Витгенштейн), что вопросы, которые иногда объединяют под именем «научной философии», от­носятся к логическому синтаксису языка, однако (в отли­чие от Витгенштейна) я считаю, что эти вопросы и ответы на них можно формулировать в правильных предложениях, а именно, в семантике, в «языке о языке». [Подробное из­ложение семантики, ее формальное построение и примене­ние к философским проблемам я представлю в другом мес­те]. Поэтому мне представляется вполне оправданным, ко­гда эти вопросы Цильзель называет «философскими вопро­сами» (если еще продолжают пользоваться термином «фи­лософия») или вопросами логики науки.

2. Относительно выделения «истинных» протокольных предложений

Второй ключевой пункт статьи Цильзеля заключается, как мне представляется, в следующей проблеме. C точки зрения логики, любое мыслимое множество протокольных предложений столь же обосновано, как и другое. И, опира­ясь на любое множество протокольных предложений, можно построить научную систему, которая, во-первых, будет внутренне непротиворечива, и, во-вторых, будет B достаточной мере обоснована этим множеством прото­кольных предложений. B таком случае, каким образом на­шу науку, «подлинную», «истинную» науку, которую мы решительно предпочитаем всем выдуманным наукам, от­личить от остальных мыслимых систем? Здесь мы с Циль- зелем согласны в том, что этого нельзя сделать с помощью чисто логических средств. B нашей терминологии: хотя в чистой семантике мы можем описать различные множества протокольных предложений и структуру предложений со­ответствующих научных систем, однако «реальная» систе­ма (включая протокольные предложения) не может быть выделена по формальным признакам.

Можно представить себе ситуацию, когда каждый че­ловек не заботится о согласовании своих протокольных предложений с протоколами других людей и, таким обра­зом, каждый строит свою собственную научную систему. K счастью, в действительности дело обстоит так, что мы в состоянии вместе с сотнями других людей объединить на­ши протокольные предложения для общей обработки. Если появляется человек, который на основе своих протоколов создает науку, не согласующуюся с той, которая создана сотнями людей, то его никто не будет слушать. Мы скажем ему (при соответствующих обстоятельствах), что он стра­дает цветной слепотой или плохо наблюдает, или фантази­рует, или лжет, или просто страдает психическим рас­стройством. Ho если бы нашлись сотни людей со своей наукой, которая оказалась бы несовместима с нашей нау­кой, то здесь дело обстояло бы сложнее. Если бы более тщательное исследование не привело к согласию, то мы были бы вынуждены согласиться с тем фактом, что у раз­ных групп людей имеются разные научные системы. K сча­стью, в действительности такого не бывает: подавляющее большинство ученых рано или поздно приходит к согла­сию. Возникает - и это эмпирический факт истории - все более широкая общая система науки, развиваемая учеными с помощью современных технических средств.

Ho здесь возникает (в духе рассуждений Цильзеля) во­прос: как происходит установление «более правильных» протокольных предложений? Под этим подразумевается не исторический вопрос: «Какие протокольные предложения были установлены такими-то и такими людьми?», а мето­дологический: «Согласно каким предписаниям нужно дей­ствовать, чтобы установить “правильные” протокольные предложения?». Руководствуясь прежними формулировка­ми, которые были представлены в нашем Кружке (см., на­пример, Рассел, Витгенштейн, Шлик, переживание, позна­ние, метафизика, Kantstudien, 1926), Цильзель отвечает приблизительно так: правильное протокольное предложе­ние устанавливают благодаря тому, что изоморфно (т.е. сходно по структуре) отображают чувственно восприни­маемое положение вещей (как географическая карта ото- бражаетландшафт). Такая формулировка сегодня вызывает у нас сомнения, поскольку можно сказать следующее: «Со­держание самого чувственного переживания невыразимо, в языке можно передать только его структуру, поэтому протокольное предложение должно отображать структуру невыразимого содержания чувственного переживания». Если я правильно понял Цильзеля, его рассуждения идут в этом направлении. Здесь, полагает он, нужно «допустить науку невыразимого», нужно «выразимое применить к не­выразимому». B таких формулировках (принадлежащих Цильзелю и другим членам нашего Кружка) содержится внутреннее противоречие: с одной стороны, утверждают, что о «самом содержании чувственного переживания», о «качествах самих по себе» или о «качествах» «содержания переживаний (содержания ощущений и т.п.)» вообще нель­зя говорить; в то же время, с другой стороны, в самом этом утверждении содержатся такие выражения, как «качество содержания чувственного переживания» («само по себе го­лубое» или «чувство горечи, известное каждому»), исполь­зование которых нарушает высказанное запрещение.

Как можно было бы ответить на вопрос о способе обра­зования протокольных предложений? He существует ника­кого особого способа. И не потому, что речь здесь идет 0 чем-то невыразимом, а потому, что этот способ тривиален и бесполезен. Предписание для образования протокольных предложений могло бы выглядеть следующим образом: «Если у тебя болят зубы, говори: “Болят зубы”», однако та­кое предписание было бы понятно только тому, кто уже знает смысл слов «болят зубы». Таким образом, некоторое исходное предписание невозможно. Может быть, если кто- то уже изучил некоторый ЯЗЫК, TO в этом языке ему можно дать предписания употребления какого-то другого языка, например, человеку, говорящему по-немецки, можно дать инструкции по использованию французского языка; в язы­ке ребенка можно сформулировать инструкции по упот­реблению языка взрослых; в повседневном языке можно дать указания по использованию научного языка. Усвоение же первоначального языка, напротив, не опирается ни на какие предписания, а осуществляется благодаря включен­ности в практическую деятельность. Как ребенок благода­ря примеру обучается выплевывать вишневые косточки, так формирует он привычку («условный рефлекс», как ска­зали бы бихевиористы) при определенных условиях произ­носить: «Этот дом большой» или «У меня болят зубы». Если он с помощью слов реагирует так же, как и мы (т.е. произносит, например, когда видит красный дом: «Этот дом красный»), то мы считаем, что он «говорит правиль­но». Даже в тех случаях, когда мы не можем контролиро­вать правильность (как в примере с домом), протокольные предложения правильно говорящего человека могут ис­пользоваться наукой. Возникновение протокольных пред­ложений относится не к чистой, а к дескриптивной семан­тике, иначе говоря, не к логике, а к биологии, т.е. к физике. Здесь идет речь не только о структурах предложений, HO 0 самих предложениях как о физических образованиях (рече­вых действиях). C позиций логики мы можем только свя­зывать одни предложения (точнее: структуры предложе­ний) с другими; напротив, с позиций физики мы можем описать, каким образом при таких-то и таких обстоятельст­вах образуются предложения как речевые действия или принимать решения относительно их образования.

Резюмирую: я согласен с Цильзелем относительно того, что отличить «подлинную» науку от остальных возможных и непротиворечивых систем предложений в рамках логики невозможно. Остается вопрос: посредством каких внелоги­ческих, эмпирических понятий можно осуществить такос отличение? Ответ Цильзеля («наука должна содержать в себе невыразимое») кажется мне неприемлемым (псевдо­предложением). Если отказаться от такой формулировки, то, как мне представляется, наши позиции можно согласо­вать: система науки в конечном итоге опирается на пред­ложения (а именно, протокольные предложения), которые образуются не посредством логических операций, а благо­даря определенным практическим действиям, благодаря усвоенным реакциям.

II. Ответ на статью К. Дункера «Бихевиоризм нгештальтпсихология»[65]

Защищаемый Нейратом и мной физикализм особые возражения встречает в области психологии, поэтому изда­тели нашего журнала предложили г-ну Карлу Дупкеру, из­вестному своими научными работами в области гештальт- психологии, критически оценить мою статью «Психология в физикалистском языке». K сожалению, оказалось, что ос­новные идеи физикализма Дункер понял совершенно не­верно. Поэтому, прежде всего, я хотел бы предложить чи­тателю судить о моих утверждениях не по их изложению Дункером, а по моим собственным формулировкам.

Первый раздел сочинения Дункера посвящен критиче­скому рассмотрению следующих приписываемых мне по­ложений: 1) «Каждому переживанию можно сопоставить некоторое телесное состояние»; 2) «Предложение о психи­ческом состоянии другого человека принципиально непро- веряемо, следовательно, лишено смысла». Однако я не вы­сказывал этих положений. Первое из них неясно вследст­вие использования содержательного способа речи. Физика­лизм говорит не о состояниях, а о предложениях. Может быть, здесь подразумевается следующее: «Каждому психо­логическому предложению можно сопоставить предложе­ние физики». Ho это тривиально. Физикализм говорит не о сопоставлении, а о переводимости каждого психологиче­ского предложения в предложение физики. [Аналогия: ка­ждому предложению о Европе можно сопоставить некото­рое предложение об Африке (но не перевод); однако каж­дое предложение о данном лесе переводимо в некоторое предложение о его деревьях]. Приписанное мне утвержде­ние (2) я решительно отвергаю. Я придерживаюсь того мнения, что предложения о психических переживаниях другого человека проверяемы и, поэтому, осмысленны. B своей статье я ставил перед собой задачу выявить смысл такого рода предложений, отвергая обычные попытки их нефизикалистского истолкования. Сведение моих рассуж­дений к выводу по аналогии неправомерно, я никогда не придерживался введенного Дункером (без определения) различия между «непосредственной проверяемостью» и «косвенной проверяемостью». Я считаю, что различие ме­жду ними заключается лишь в степени. B моих рассужде­ниях речь идет только о разнице между «принципиально проверяемым» и «принципиально непроверяемым». Дун- кер говорит (S. l65): «Об этой стойкости не может свиде­тельствовать никакой вывод по аналогии, разве что о гне­ве...». Ho по аналогии с рассуждением Дункера можно ска­зать: сама опора переживает эту стойкость (так, как я пе­реживаю свою внутреннюю стойкость), поэтому имеется непосредственный переход к этой стойкости. Дункер с этим не согласится, но господину A, вероятно, присущ «непосредственный переход к его собственному гневу». Однако он не указывает никакой точки зрения, которая внесла бы разницу в обсуждение опоры и господина А. B основе этого лежит непроверяемая, метафизическая предпосылка: у людей (помимо поведения) имеются пере­живания, а у древесного ствола их нет.

Bo втором разделе Дункер обсуждает свою «гипотезу содержания психических переживаний другого человека». Оказывается, что в логическое построение психологии она не входит. Поэтому нам здесь не нужно подробно останав­ливаться на рассмотрении логического характера этой ги­потезы, тем более, что она сформулирована в содержатель­ном модусе речи и, поэтому, страдает неясностью. Стоит лишь кратко ответить на два вопроса, которые Дункер ста­вит передо мной в заключении этого раздела, l) «Против какого «истолкования» метода интроспекции выступает Карнап?». - Ответ: не против какого-то собственно психо­логического истолкования, а против попытки метафизиче­ского, нефизикалистского истолкования, которое подробно рассматривается в моей статье (см., например, формули­ровку на S. 115[66]). Отвергаемое мной предложение могут назвать, если угодно, «гипотезой существования психиче­ских переживаний (наряду с физическими процессами)». Однако следует обратить внимание на то, что я не отрицаю эту гипотезу, а просто отбрасываю ее как псевдопредпоже- ние. 2) «К какому физическому состоянию тела говорящего человека Карнап хотел бы свести смысл высказывания “Верхний отрезок мне кажется длиннее, чем нижний”?». Здесь содержательный способ речи нужно сначала пере­вести в формальный и ставить вопрос не о «физическом состоянии», а о «физикалистском предложении». Ответ: физикалистское предложение гласит: «мое тело является видящим отрезок длиннее». Последнее выражение можно определить аналогично выражению «видящий красное» в одном из ранее приведенных примеров (см. наст, изд.: с. 201-203[67]), причем описание языковой реакции образует часть определения. Ранее мы уже показали, что наше не­знание микропроцессов, происходящих в центральной нервной системе, не препятствует этому физикалистскому истолкованию (см. наст, изд.: с. 201-202; s. 117[68], ответ на возражение A, а также отрывок из статьи Гемпеля, поме­щенный в приложении, с. 623^>37).

B третьем разделе излагается и рассматривается «под­линно научная функция самонаблюдения». Здесь дана за­щита метода интроспекции от критики бихевиористов и представлена теория «ситуационных картин». Нам нет необходимости останавливаться на этих психологических, не логических вопросах. C критикой выступает не физика­лизм, представляющий собой логический постулат, а пси­хологическая теория американского бихевиоризма. Про­стая схема «стимул—реакция», предлагаемая этим бихе­виоризмом, представляется нам слишком узкой.

Удивительно, но в своем заключительном разделе Дун­кер одобрительно высказывается о физикалистском тезисе, гласящем, что физикалистский язык является «универсаль­ным языком наук о реальности, из которых психология ни­коим образом не может быть исключена». Однако из дру­гих рассуждений Дункера следует, что он исходит из не­верного понимания физикализма. [Это подтверждается, в частности, примечанием I на S. l74, в котором Дункер приписывает физикализму тот взгляд, что прежде всего нужно постигнуть «интроспективно схватываемые пере­живания», «соответствующие нервные процессы». Ha са­мом деле физикализм не обращает внимания на процессы].

Дункер заканчивает свою статью следующим замечани­ем: «Однако я не нахожу, что из рассуждений Карнапа вы­текают какие-то серьезные следствия для целей и методов небихевиористской психологии». B связи с этим можно за­метить, что физикализм ничего не говорит о выборе целей и методов психологии. C помощью логического анализа он лишь истолковывает предложения психологии. Благодаря физикалистскому истолкованию устраняются псевдопроб­лемы (не эмпирические, а метафизические проблемы пси­хологии). Можно предположить, конечно, что психологи, освободившись от метафизических псевдопроблем, внесут те или иные изменения в свои методы. Ho это будет прак­тическим, а не логическим следствием тезиса физикализма. Вопрос выбора метода, сколь бы важным он ни был, не яв­ляется таким вопросом, который мог бы однозначно быть решен благодаря теоретическим рассуждениям (в отличие от вопроса о физикализме и вопроса об устранении мета­физических псевдопроблем). Это - вопрос плодотворности и целесообразности.

Подводя итог, я могу констатировать, что большая часть высказываний Дункера о моих взглядах и вообще о тезисе физикализма не затрагивают существа дела. Боль­шинство утверждений, которые он подвергает критике, мне не принадлежит, хотя он настойчиво приписывает их мне. C большей частьюутверждений, которые он выска­зываетf, я не могу ни согласиться, ни спорить. Это объяс­няется разными причинами. Ранее (см. наст, изд.: с. 174 сл., 196-211) я неоднократно указывал на опасность содержа­тельного способа речи. Дункер почти постоянно прибегает именно к этому способу, поэтому часто впадает в типич­ные неясности и во многих случаях, на мой взгляд, занима­ется псевдовопросами и высказывает псевдопредложения. (О разнице между предложениями и псевдопредложениями см. наст, изд., с. 142-143 и статью Шлика]). [Можно при­вести несколько примеров псевдопредложений (в со­кращенном виде): 1) «Психическое в качестве чужого психического нельзя непосредственно верифицировать»; 2) «Понять гнев как внутреннее переживание...»; 3) «Такие вещи как, скажем, волнение столь же присущи наблюдае­мому поведению, как и сознанию»; 4) «Две краски, предъ­явленные слепому, могут представиться ему как красное и зеленое или остаться для него бесцветными». 0 послед­нем и похожих псевдопредложениях см. статью Шлика[69]]. Особенно скверно то, что во многих случаях, когда Дункер излагает мои утверждения, он переводит их в содержатель­ный модус речи и вследствие этого совершенно искажает их. [Примеры: 1) «Каждому состоянию переживания мож­но сопоставить состояние тела»; 2) «Предложение... не го­ворит о том, что A находится в таком-то настроении»; 3) «Проверяемость чужого психического...»; 4) «Карнап ос­паривает косвенную проверяемость чужого психического»; 5) «Отсюда вытекает лишь одно: теперь есть гнев, но ниче­го нельзя сказать о том, чей это гнев»; 6) «Мой гнев не имеет никакого феноменальной связи с «я» и «мое тело»;

7) «Нельзя проникнуть в чужую душу»]. Неясность и бес­смысленность в одних местах соседствуют с эмпирически­ми (осмысленными) предложениями в других местах ста­тьи. Многие утверждения Дункера носят конкретно­психологический характер. Они выходят за рамки логики и теории познания и никак не затрагивают (логического!) те­зиса физикализма.

Если мое истолкование взглядов одного из признанных представителей конкретной науки будет неправильно по­нято, а мои предостережения относительно опасностей со­держательного способа выражения не привлекут никакого внимания, то вину за это, по крайней мере, отчасти я дол­жен взять на себя. K счастью, однако, сегодня я могу ука­зать на сочинение К.Г. Гемпеля\ который по недостатку места хотя и отказывается от логического анализа, однако в отношении ясности, как мне представляется, превосходит мое собственное изложение. Это может оказаться важным для читателей, в частности, для педагогов, психологов и представителей «наук о духе». Для того чтобы несколько уменьшить трудности понимания моей статьи, я хотел бы здесь привести сочинение Гемпеля целиком. Поскольку это невозможно, я приведу несколько цитат из него, в которых разъясняются некоторые стороны физикализма, часто ис­толковываемые неправильно:

«Логический бихевиоризм (так Гемпель называет физика­лизм) в отличие от старого бихевиоризма не требует от психоло­гии каких-то методологических ограничений в области исследо­вания, скажем, ограничиваться реакциями организмов на опреде­ленные раздражители. Он вообще не является теорией в области психологии, а представляет собой логическую теорию, анализи­рующую предложения научной психологии. Относительно по­следних он утверждает, что все они являются физикалистскими предложениями - независимо от того, какими методологически­ми средствами они обосновываются. Он стремится также пока­зать, что нет никакой ограниченности в том, чтобы в психологии обходиться только физикалистскими предложениями, ибо B этой науке по логическим соображениям нельзя высказать никаких иных содержательных предложений.

Признание справедливости логического бихевиоризма не предполагает, что мы уже можем до последних тонкостей опи­сать ход процессов в центральной нервной системе при характе­ристике физического состояния человеческого тела, которое вы­ражается определенным предложением психологии, скажем, предложением о том, что некоторый человек испытывает боль. He предполагается также и знание всех физических законов, управляющих процессами в организмах людей и животных...

... Этот тезис часто наталкивается на весьма серьезное воз­ражение, основывающееся на мысли о том, что такой анализ рез­ко ограничивает богатство духовной жизни и просто устраняет из обсуждения существенную и весьма обширную область наше­го опыта.

Данная мысль обусловлена неверным пониманием физика­лизма... Ha самом деле эта философия отнюдь не берется судить об истинности или ложности научных предложений или устра­нять из обсуждения какие-то фактические данные. Предметом исследования этой философии является лишь форма научных предложений и логические связи между ними».