3. ЯЗЫК В КОНЦЕПЦИЯХ Б. РАССЕЛА 1920—1940-х ГОДОВ

Рассел считал своей задачей рассматривать язык в двух отношениях: во-первых, так, как это необходимо для построения теории познания; во-вторых, так, как это необходимо для теории познания, развиваемой в духе и в традициях английского эмпиризма.

Но мы, по прошествии времени, считаем возможным разделить, с одной стороны, положения Рассела о языке, важный этап в эволюции взглядов на язык, имеющий непреходящую объективную ценность, и, с другой стороны, его попытку эмпирического обоснования этих положений о языке и о познании, исторически и философски ограниченную; она не представляет для нас особого интереса. Остановимся подробнее 150 на положениях Рассела о языке, привлекая местами для сравнения сходные идеи Р. Карнапа и других авторов.

Если заслуга JI. Витгенштейна заключается в том, что он явно признал язык одним из оснований своей (по крайней мере) философии, то заслуга Рассела состоит в том, что он точно выразил, в чем именно язык создает основания для такой (его и Витгенштейна) философии. «Понятие значения, которое я принял в своих философских рассуждениях, берет начало в примитивной философии языка. Немецкое слово, означающее "значение", происходит от немецкого слова, означающего "указание"» [Wittgenstein 1974, 56]. "Синтаксис и словарь оказали на философию влияние различного рода", — констатирует он в работе 1924 г. "Логический атомизм" [Russell 1959, 38]. Свою книгу "Разыскание о значении и истине" 1940 г. он заканчивает словами: "Результат, к которому я пришел, таков: полный метафизический агностицизм несовместим с сохранением понятия лингвистических пропозиций. Некоторые современные философы считают, что мы знаем много о языке, но ничего ни о чем помимо языка. Но при этом взгляде упускают из виду, что язык — такой же эмпирический феномен, как и всякий другой, и что человек, выступающий в метафизике агностиком, должен утверждать, что он не знает и того, когда он использует слово.

В работах Рассела содержится несколько концепций языка, каждая из которых логически описывает лишь какой-то один фрагмент естественного языка. В зависимости от того, как мы будем смотреть на степень связанности этих фрагментов в самом языке, по-разному предстает и степень связанности расселовских концепций языка. Их можно рассматривать, и как одну концепцию, состоящую из различных частей, и как несколько разных, максимум четыре. Нам представляется, что вторая точка зрения больше соответствует действительности, да к тому же и философские позиции Рассела за это время менялись — через "логический атомизм" до отказа от него. Однако некоторые константы во взглядах на язык у Рассела прочно сохранялись.

Четыре концепции, о которых мы говорим, следующие:

1. "Теория дескрипций", или "теория определенных дескрипций" (definite descriptions), изложенная первоначально в работе "Об обозначении" 1905 г. [Russell 1956]; ее суть сводится к демонстрации обманчивости имен в естественном языке, в особенности общих имен; смыслы общих имен логически должны быть описаны различными сочетаниями дескрипций и кванторов.

Концепция "пропозициональных установок" (propositional attitudes), суть которой сводится к тому, что простые пропозиции типа "Идет дождь" в естественном языке обычно окружены различными установками говорящих типа "Джон считает, что" + "Идет дождь"; Рассела особенно занимали установки мнения, или веры ("Джон считает, полагает, верит, что..."). Эта концепция изложена в работе "Разыскание о значении и истине" 1940 г. [Russel 1980].

Концепция "иерархии языков" (изложенная в той же работе); суть ее сводится к тому, что если логически описывать естественный язык как некое однородное целое, т.е. и простые пропозиции и пропозиции, окруженные пропозициональными установками на одних и тех же основаниях, то неизбежно возникает опасность логических парадоксов (и зачастую она реализуется).

"Теория типов" (theory of types), являющаяся логическим обобщением концепции иерархии языков. Но логические основания теории типов были открыты Расселом, по-видимому, раньше, чем ему стала ясна вся картина иерархии в естественном языке. Теория типов в уже весьма разветвленном виде изложена в совместной работе Рассела и Уайтхеда "Principia Mathematica" 1910—1913 гг., но ее лингвистический аспект подробно освещен лишь в статье "Логический атомизм" 1924 г. [перепечатано в кн.: Logical positivism 1959].

Этим логико-философским темам Рассела суждено было остаться определяющими на долгое время. Как мы увидим ниже (в гл. VI), в современной логико-философской картине языка выступают две опорные линии: проблема квантификации в интенсиональных контекстах и проблема собственных имен в семантике "возможных миров", а это непосредственное развитие названных выше понятий Рассела.

Что касается самого термина "предикат", то он появляется в работах Рассела не часто и в некотором специальном значении, о чем будет сказано ниже; однако по существу все расселовские взгляды на язык — это типичное выражение философии предиката, противопоставленной философии имени. (1) Понятие имени. Рассел испытывает как бы антипатию к триаде "имя — вещь — сущность вещи", и прежде всего к "вещи". 152 «Именно потому, что для меня отдельные наблюдения составляют источник фактуальных предпосылок (теории познания. — Ю.С.), я не могу принять для констатации этих предпосылок понятие "вещь": оно уже предполагает известную степень устойчивости и поэтому может быть выведено только из некоторого множества наблюдений.

Это естественно влечет к "разжалованию" имени. Даже собственное имя получает новую трактовку: «На практике собственные имена не даются отдельным кратким явлениям- событиям (occurrences, любимый термин Рассела. — Ю.С.), потому что большинство из них не представляет интереса. Когда у нас есть повод их упомянуть, мы делаем это посредством дескрипций, как,например, "смерть Цезаря"... » [там же, с. 33].

Под дескрипциями Рассел понимает языковые выражения, выступающие в языке в функции имен и при этом иногда в форме имен, но в действительности не именующие. Ведь, по Расселу, именование осуществляется по-настоящему только собственным именем. Примерами дескрипций являются такие выражения, как: человек, этот человек, каждый человек, какой-то человек, теперешний король Англии, теперешний король Франции, центр массы солнечной системы в первое мгновение XX века и т.п. В работе "Об обозначении" Рассел показал, что дескрипции в действительности не являются обозначениями таких же "субстанций", каким присваиваются собственные имена; под дескрипциями скрывается в большинстве случаев логически иное содержание — некая пропозициональная функция, имеющая в своем составе переменную (х).

Дескрипции, или, как Рассел называет их в работе 1905 г., "денотирующие фразы", сами по себе не имеют значения, потому что каждое предложение, в котором они встречаются, может быть переписано таким образом, а именно полным образом, что дескрипции из него исчезнут [Russel 1956, 51]. В этом утверждении (а это еще только 1905 г.!) уже содержится будущая идея семантического перифразирования (как, например, в семантическом языке А. Вежбицкой), идея семантического перифразирования с редукцией (как у сторонников логического позитивизма и школы '"лингвистического анализа") и идея семантической референции и референции говорящего как двух различных типов семантического описания (развитая представителями модальных и интенсиональных логик 1970—1980-х годов (см. гл. IV, 4; гл. VI,3).

Далее в той же работе 1905 г. Рассел рассматривает различные вхождения дескрипций в связный текст, устанавливая их различные логические свойства в зависимости от того, какое это по порядку вхождение — первое, второе и т.д. Эта замечательная идея оказалась в дальнейшем неразработанной, между тем, как кажется, она позволяла бы описывать имена в так называемых интенсиональных (косвенных) контекстах (вроде, например, значения именного выражения своя бабушка в предложении Петр уже много лет назад считал, что Иван хочет поселиться у своей бабушки). Порядок вхождения дескрипции в текст является отдаленным прообразом понятия "причинная история" имени (см. гл.VI).

Расселовская теория дескрипций уже сторонниками логического позитивизма, например Айером, была расценена (и справедливо) как теория естественного языка, основанная на обобщении черт лишь одного, притом достаточно специфического, фрагмента его системы. При этом Айер (в работе "Язык, истина и логика", 1936 г.) исходил из определенного понимания задачи: "Полное философское объяснение любого языка должно состоять, во-первых, в перечислении типов предложений, которые употребляются в данном языке, и, во-вторых, в описании отношений эквивалентности, действующих между предложениями разных типов" [Ауег 1980, 83].

Именно так понимают теперь одну из основных задач философии языка, но, разумеется, в марксизме к этому не сводится философское объяснение языка в целом.

В "Разыскании" 1940 г. проблема дескрипций дальше не разрабатывается, но возникает там в несколько иной связи. Поскольку основным именем Рассел считает, как уже было сказано, "собственное имя единичного явления-события", постольку в его иерархии языков, в особенности в первом, "объектном языке", возникает своеобразное явление — "нех- ватка име н".

Здесь нужно сделать отступление. "Нехватка имен" стала общей проблемой формализации языка, будь то формализации расселовского типа, или "описания состояний" Р. Карнапа, или описание возможных миров Я. Хинтикки. Последний даже прямо видит несовершенство карнаповских описаний в том, что при них требуется дать имя любому элементу универсума, что невозможно [см.: Хинтикка 1980,44] (см. также гл. IV, 4; гл. VI, 3; гл. VII, 0).

Что касается Рассела, то у него " нехватка имен" проистекает из того, что постоянно требуется выражать нечто, что не являлось объектом восприятия говорящего в виде "явления- события". Тогда это нечто или получает форму дескрипции (и возникает проблема, уже рассмотренная раньше), или выражается предложением с переменными. По замыслу Рассела предложение, содержащее переменные, может быть удостоверено как истинное или ложное путем сведения к "подтверди- телю" (a verifier) — предложению без переменных. Предложение- подтвердитель есть то, на что указывает (what indicates) сводимое к нему любое предложение. Понятие предложения- подтвердителя, с одной стороны, было разновидностью общего для неопозитивистов понятия "предложение об опыте", "протокольное предложение", а с другой — оказалось начальной стадией в разработке понятия "денотат" или "референт" всего предложения в целом (соответствующие понятия для частей предложения, субъекта и предиката, к тому времени были уже достаточно исследованы Фреге).

Но здесь Рассел до конца проблему не решил. Ведь по Расселу даже такое предложение, как "Мне жарко", анализируется с помощью переменных. Положим, рассуждает Рассел, что мое восприятие моего собственного тела есть я, мое восприятие вашего тела— b, моя "жаркость" — А, воспринимаемое мною отношение между а и h есть Я (т.е. Мне жарко — "я#А"); тогда предложение "Вам жарко" имеет логическую форму "bHh'", которую я не могу произнести, поскольку в моем языке нет имени для h'.

Рассел обобщает свои наблюдения: «В случае "Вам жарко" я бы еще мог, если бы мой словарь был достаточным, образовать предложение без переменных, которое могло бы быть подтверждено (верифицировано) тем же самым явлением-событием, которое верифицирует мое актуальное предложение; ведь то, что у меня не хватает собственных имен для этой цели, — это лишь чисто эмпирический факт. Другое дело в таком случае, как "Все люди смертны". Нельзя вообразить себе словаря, который мог бы выразить это без помощи переменных. Разница с первым случаем состоит в том; что для предложения "Вам жарко" единственное явление-событие является полным подтвердите- лем, в то время как во втором случае для подтверждения общего предложения необходимо много явлений... Мы увидим, что отношение мнения (веры) или отношение предложения к тому, на что оно указывает, т.е. к его подтвердителю (если таковой вообще имеется), часто является чем-то отдаленным и опосредованным причинной связью. Мы увидим также, что, хотя "знать" подтвердитель — значит воспринимать его, мы все же должны, если только не выхолостить понятие "знания" до последней степени, знать истинность многих предложений, подтвердители которых мы не можем воспринимать. Но такие предложения всегда содержат некоторую переменную на том месте, где помещалось бы имя подтвердителя, если бы наши способности восприятия были достаточно обширны» [Russell 1980, 224—225]. В другом месте Рассел, следуя известному восклицанию Лапласа (о том, что вероятность есть достоверное знание только для Всеведущего существа), замечает: "экстенсиональная трактовка общих предложений невозможна, разве что для Существа, у которого есть имена для всего" [там же, с. 203].

Если говорить в терминах физики, то, по Расселу, можно сказать, что мы даем собственные имена некоторым непрерывным промежуткам пространства-времени, таким, как Сократ, Франция, луна. В прежнее время сказали бы, что собственное имя мы присваиваем субстанции или множеству субстанций, но в наши дни нужно искать другое выражение, чтобы обозначить объект собственного имени. Рассел тут же определяет собственное имя как имя нескольких явлений-событий, образующих серию; собственное имя относится к ним только собирательно, но не раздельно (collectively, not severally) [там же, с. 33]. Скажем, собственное имя "Цезарь" означает целую непрерывную серию явлений-событий — Цезарь в такое-то мгновение и в таком-то месте, Цезарь в следующее мгновение и в соответствующем этому мгновению месте и т.д. Отдельные явления-события являются частями объекта собственного имени, но не экземплярами этого объекта (в этом отличие собственного имени от общего имени (class name), объекты которого — отдельные экземпляры класса). Когда мы говорим "Цезарь умер", то, в соответствии с этой точкой зрения Рассела, мы говорим, что одно явление-событие из той серии явлений-событий, которая была Цезарем, стала элементом класса смертей; это новое явление-событие называется "смерть Цезаря". Следовало ожидать, что общие имена Рассел тем более не должен рассматривать как "имена вещей"; и он действительно называет их "конденсированными результатами индукции".

Отсюда становится понятным, что в теории языка и познания Рассела две "вещи", обладающие одинаково воспринимаемыми в опыте качествами, являются одной вещью; господствует принцип "что неразличимо, то тождественно" (Indiscernibles are identical). Сам Рассел считал этот принцип большим достоинством своей теории ("Главное достоинство отстаиваемой мной теории состоит в том, что она делает тождественность неразличимых аналитической истиной" [там же, гл. VI]).

Этот принцип, на первый взгляд не столь уж важный сам по себе, действительно помогает вписать теорию Рассела в контекст философских проблем языка. С одной стороны, этот тезис Рассела прямо противостоит принципу Лейбница и Витгенштейна (как и многих других), согласно которому два существующих объекта отличаются один от другого своими внутренне присущими им свойствами, а не только своим положением в пространстве-времени. Лейбниц употребляет два различных термина — "неразличимое для восприятия" (франц. indiscernable) и "неотличимое по внутренней природе" (франц. indistinguable) и лишь второе признает несуществующим, т.е. то, что неразличимо по внутренней природе, то и есть одно и то же, не существует как различное. Рассел же свой принцип формулирует с помощью первого термина — "Indiscernibles are identical" и выступает здесь как последовательный эмпирист. В "Новых опытах о человеческом разумении" (II, гл. 27, § 1) Лейбниц устами Теофила говорит: "Хотя существует много вещей одного и того же рода, однако никогда не бывает совершенно одинаковых вещей. Таким образом, хотя время и место (т.е. отношение к внешнему) служат нам для различения вещей, которые мы не умеем достаточно различать сами по себе, вещи все же различимы (distinguables) в себе. Следовательно, сущность (le precis) тождества и различия заключается не во времени и месте, хотя действительно различие вещей сопро-вождается различием времени и места, так как они влекут за собой различные впечатления об одной и той же вещи" [Лейбниц 1983, 230] (ср. также: "Монадология", тезисы 8—9 [Лейбниц 1982, 414]).

Именно против "философии имени и сущности" Рассел направил основной удар: сведя, как он полагал, положение "Неразличимые тождественны" к разряду аналитических истин, Рассел замечает: "Попутно мы свели к эмпирическому уровню некоторые свойства пространственно-временных отношений, которые угрожали оказаться синтетическими a priori общими истинами" [Russell 1980, 103]. Вот где видел Рассел, как и все сторонники логического позитивизма, "угрозу" со стороны философии предшествующего периода: в признании ею синтети-ческих истин a priori. В частности, поэтому вся эта философия третировалась ими как "метафизика" (о понятиях синтетических и аналитических предложений подробнее см. гл. VII, 1).

С другой стороны, тезис Рассела оказался как бы заранее противопоставленным будущему — в то время лишь смутно предчувствуемому — принципу прагматики-дектики, согласно которому само положение в пространстве-времени определяется отношением к "Я" говорящего субъекта. Рассел пренебрегает этим отношением к "Я". Таким образом, его теория является переходным звеном между чисто семантическими теориями (философией имени) и прагматическими, или прагматико- семантическими, теориями последнего времени, признающими роль координаты "Я" (таким, как, например, "грамматика Монтегю").

Понятие предиката. Из своеобразного понимания имени вытекает и некоторое своеобразие в понимании предиката. «Для теории познания важно, — говорит Рассел, — знать, какого рода объекты могут иметь имена, предполагая, что имена существуют. Возникает соблазн рассматривать "Это — красное" (This is red) как субъектно-предикатную пропозицию. Но если мы так поступим, то придем к выводу, что "это" становится субстанцией, непознаваемым нечто, которому внутренне присущи предикаты, но которое тем не менее не идентично сумме своих предикатов. Такой взгляд навлекает на себя обычные возражения по поводу понятия субстанции (т.е. возражения самогг Рассела и сторонников логического позитивизма, уже отмеченные выше. — Ю. С.). Но у него есть некоторое преимущество в отношении к пространству-времени. Если "Это — красное" является пропозицией, приписывающей некоторое качество некоторой субстанции, и если субстанция не определяется суммой своих предикатов, то тогда "это" и "то" могут иметь в точности одни и те же предикаты, не будучи тождественными. Это обстоятельство может оказаться существенным, если мы захотим сказать, как нам обычно хочется говорить, что Эйфелева башня в Нью-Йорке (если бы таковая была там построена) не была бы идентична Эйфелевой башне в Париже.

Мое решение заключается в том, что "Это — красное" не является субъектно-предикатной пропозицией, а имеет строение "Краснота есть здесь", где "красное" — не предикат, а имя, и что то, что обычно называют "вещью", есть не что иное, как пучок сосуществующих качеств, таких, как краснота, твердость и т.п. Если, однако, эта точка зрения будет принята, то тождественность неразличимого становится аналитической истиной, а предполагаемая Эйфелева башня в Нью-Йорке будет в точности тождественна Эйфелевой башне в Париже, если они действительно наразличимы» [Russell 1980, 97] (ср. выше противоположный принцип Лейбница).

Это влечет Рассела, в свою очередь, к анализу пространствен- но-временных отношений, поскольку они одни служат теперь для различения объектов, совпадающих по качествам-предикатам. Для этого анализа Рассел вводит замечательное понятие "egocentric particulars" —термин, очень трудный для перевода: букв, 'эгоцентрические частные термины'или 'эгоцентрические частицы'. Рассел подводит под него такие слова, как "это", "то", "я", "ты", "здесь", "там", "сейчас", "тогда", "прошедшее", "настоящее", "будущее". Но, введя это новшество, оказавшееся впоследствии столь полезным для позднейших прагматических теорий, Рассел тотчас устраняет его из своей собственной теории. Путем довольно натянутого рассуждения он приходит к выводу, что выражения типа "Я есть..." могут быть сведены к выражениям типа "Это есть...", например "Это есть красное", а последние, как уже было показано, сводятся к утверждению качества типа "Краснота есть здесь". Таким образом, весь класс "эгоцентрических частиц" сводится к суждению о восприятии и в конечном счете исключается: "Эгоцентрические частицы... не являются необходимыми ни в какой части описания мира, будь то мир физики или мир психологии" [там же, с. 115]. Таким образом, Рассел закрыл себе путь к лингвистической прагматике. Вопрос о прагматике снова встал перед ним в связи с проблемой пропозициональных установок, и там снова Рассел закрыл выход к прагматике, предложив такое своеобразное решение проблемы, которое на долгие годы определило по существу обходное, не прагматическое, а семантическое рассмотрение прагматических проблем (см. об этом ниже).

Вернемся к понятию предиката. По существу только одну группу предикатов Рассел называет этим именем — обозначения качеств типа "красный", "желтый", "твердый" и т.п. и при этом сводит предложения типа "Это — красное" к предложениям "Краснота есть здесь". Такие предикаты, когда он рассматривает их под определенным углом зрения в своей системе, а именно в их отношении к опытным данным, оказываются "именами". Несколько непоследовательно, при рассмотрении этого вопроса в общей, логической форме, т.е. с помощью понятия пропозици- ональной функции, Рассел сохраняет термин "имя" в его более или менее обычном употреблении. Сам он объясняет эту непоследовательность тем, что слова типа "красный", "твердый" и т.п. являются именами "в синтаксическом смысле" [там же, с. 95]. Двух- и многоместные предикаты типа "...находится перед...", "...дает (кому, что)..." называются у него не предикатами, а отношениями. Вопрос об отношениях как о чем-то отличном от собственно предикатов в "Разыскании" почти не затрагивается.

Напротив, подробнее и интереснее он намечался к освещению в "Логическом атомизме" 1924 г. (см. о расселовском понимании предикатов выше, гл. IV, 1).

В "Разыскании" 1940 г. Рассел по-прежнему использует понятие "факт" (оно, как мы уже говорили, "работает" хорошо), но дает ему следующую трактовку: «За пределами языка нет такого факта, как „вот квадрат в круге", или такого, как „вот красная фигура в синей фигуре". Нет фактов, „что дело обстоит так-то и так-то". Есть результаты восприятий, из которых путем анализа мы выводим пропозиции, „что дело обстоит так-то и так-то". Раз мы это понимаем, то нет вреда, если мы называем результаты восприятий (percepts) „фактами"» [там же, с. 153—154]. Так мысль о непостижимости явления "предиката" как бы обрамляет весь период логического атомизма — от первой формулировки понятия "предикат", как у Рассела в 1924 г., до только что приведенных размышлений.

Иерархия языков. Язык, по Расселу, реализуется в виде пропозиций о мире, как физическом, так и психическом (о мире физики и о мире психологии, что одно и то же). Пропозиции имеют различный вид, чему соответствует их глубокое внутреннее различие:

"Роза красная", "х есть красное", в общей форме R\(x), — собственно предикатное, или монадическое, отношение;

"Машина стоит перед домом", в общей форме R/x, у), - не предикатное, диадическое отношение;

"Мери дает книгу Джону", в общей форме R/x, у, z), — триадическое отношение и т.д.; возможно Rn(xj, xj^.x^ — "эн"-ическое отношение;

«„Роза красная" — истинно», в общей форме "/ R(x) истинно для некоторых Я";

"Джон считает, что роза красная", в общей форме "А считает R(x)". Пропозиции типа (1), (2), (3) Рассел считает "атомарными предложениями", максимально близкими к данным опыта (без посредствующих пропозиций); они образуют "первичный язык" (primary language), или "объектный язык" в логическом смысле, т.е. понимаемый как модель, приближение к соответствующему фрагменту естественного языка. Пропозиции типа (4), в которых утверждается истинность или ложность другой пропозиции, относятся к языку более высокого ранга — "вторичному языку" (secondary language). Пропозиции типа (5) составляют совершенно особый класс выражений; Рассел назвал их пропозициональными установками (propositional attitudes); они также образуют язык более высокого ранга, чем первый, — может быть, входят вместе с предыдущим типом во второй, а может быть, их нужно выделить в язык еще более высокого ранга, в третий (здесь вопрос о ранге Рассел не рассматривает).

Язык первого порядка — "первичный", или "объектный", язык. Он состоит из объектных слов, выражающих непосредственно наблюдаемые качества, — "красный", "твердый", "горячий" и т.п., которые являются предикатами, но могут рассматриваться и как "имена" в синтаксическом смысле. В нем есть и некоторое количество собственных имен типа "Цезарь", "Брут". Употребляемые сами по себе, вне пропозициональной функции, такие слова непосредственно утверждают наличие чувственного объекта или одного из множества таких объектов.

Объектные слова могут быть определены, по Расселу, логически, как слова, которые обладают значением, даже будучи взяты сами по себе, в изолированном виде; они могут быть определены также психологически, как слова, которые могут быть усвоены сами по себе, без предварительного знания других слов. Рассел указывает, что эти два определения в строгом смысле не эквивалентны и в тех случаях, где они вступают в конфликт, следует предпочесть логическое определение.

Интересно отметить, что уже на уровне первичного языка в рассуждении возникают проблемы актуальной и потенциальной бесконечности, которые в дальнейшем стали играть такую важную роль при создании конструктивной математики. «Оба определения могли бы стать эквивалентными, — отмечает Рассел, — если бы мы были вправе предположить беспредельное расширение наших возможностей восприятия. В самом деле, мы не можем воспринять тысячеугольник просто зрением, но способны легко представить себе его в воображении. С другой стороны, явно невозможно, чтобы кто-либо начал усвоение языка с понимания слова „или", хотя значение этого слова не усваивается путем формального определения. Таким образом, в дополнение к классу актуальных объектных слов имеется класс возможных объектных слов. Для многих целей класс

11 Зак. 137 161 актуальных и возможных объектных слов более важен, чем класс актуальных объектных слов» [там же, с. 66] (см. также здесь, гл. VI, 2).

"Объектный", или "первичный", язык не содержит таких слов, как "истинно" и "ложно", и логических слов, как отрицание "нет", "или", "некоторые", "все".

Все предложения в "первичном языке" являются атомарными. Со стороны формы атомарные предложения имеют вид (1), (2) или (3) (см. выше), а со стороны отношения к опыт-ным, чувственным данным характеризуются тем, что составляют основной корпус эмпирических физических фактов; последние могут быть описаны атомарными предложениями или противоречащими им предложениями. Во время написания этой работы Рассела предполагалось, что все остальные физические утверждения могут быть сведены к таким базовым атомарным предложениям — "подтвердителям". Это была эпоха проектов "вещного, или объектного, языка", к которому можно было бы свести все предложения науки; Ни один из проектов, не исключая и расселовского, не увенчался успехом (см. гл. IV, 4).

Относительно расселовского описания естественного языка через призму концепции иерархии языков нужно сделать еще одно специальное критическое замечание, которое сформулировал уже Айер в 1936 г. в упомянутой работе. Рассел придает слишком большое значение явлению логико-языковых парадоксов, считая, что — под угрозой парадокса — о структуре любого языка ничего не может быть сказано в рамках самого этого языка и что для этого требуется иной язык, более высокого ранга. Айер полагал, что Карнап опроверг это положение на опыте, нагїисав работу "Логический синтаксис языка" [Ауег 1980, 95]. Мы, однако, считаем, что опасения Рассела сохраняют силу, хотя и не являются действительным основанием для иерархии языков, даже в расселовском понимании последней [см.: Степанов 1981, гл. XII].

Тем не менее "первичный язык" Рассела остался удачным, может быть самым удачным, образцом моделирования того определенного слоя языка, который сторонники логического позитивизма пытались моделировать с помощью "вещного языка". Вторичный язык. Вводя в своей иерархии этот второй слой, Рассел основывался на работе представителя львовско- варшавской логической школы А. Тарского "Понятие истинности в формализованных языках" (первый вариант на польском языке — 1933 г., немецкий перевод с важным добавлением "Der Wahrheitsbegriff in den formalisierten Sprachen" — 1936 г.). Тарский обосновал то положение, что слова "истинно" и "ложно" в применении к предложениям какого-либо языка для своего адекватного истолкования всегда требуют другого языка, более высокого порядка. Это не означает, что в "объектном языке" предложения не являются истинными или ложными, но означает, что предложения типа "Данное предложение (объектного языка) — истинно (ложно)" принадлежат не к объектному языку, а к языку второго порядка (см. пример 4).

Очевидно, что и сами слова "истинно" и "ложно" появляются только в языке второго порядка. Вообще слова, называющие слова какого-либо языка, принадлежат языку следующего порядка. Так, сам термин "объектные слова" принадлежит "вторичному языку". Поскольку логические слова "или", "некоторые", "все" и т.п. принадлежат "вторичному языку", то термин "логические слова" относится уже к языку третьего порядка, "третичному", и т.д.

Далее, "вторичному языку" принадлежат отрицательные предложения. Рассел тонко подмечает, что отрицательные предложения в известном смысле аналогичны утверждению "Данное утвердительное предложение — ложно". Предложения "Это — масло" и "Это не сыр" принадлежат в действительности к разным уровням, так как первое может опираться на непосредственные данные чувственного восприятия, тогда как второе — нет [Russell 1980, 73].

И наконец, по аналогии с отрицанием трактуются и, следовательно, также отнесены к "вторичному языку" предложения со словами "все" и "некоторые".

"Эгоцентрические частицы", основанные на "Я — сейчас — здесь", в язык и на этом уровне не включаются. Рассел постоянно напоминает: «В развитом языке объектные слова, такие, как „горячий", „красный", „гладкий" и т.п., не являются эго-центрическими» [там же, с. 127].

Но нужно отметить, что вместе с тем принцип "объектного языка", в котором говорящий ("Я") не играет никакой роли, с введением "вторичного языка" уже нарушен. В самом деле: кто же является субъектом высказываний об истин-ности или ложности предложений объектного языка? Очевидно, не сам носитель "объектного языка", а кто-то, кто ему проти-вопоставлен именно как носитель другого языка: у обоих языков не может быть один и тот же носитель, во всяком случае как тождественный самому себе в употреблении то одного, то другого языка. Тем самым принцип "Я", будущий принцип прагматики, негласно уже введен (см. также гл. VI, 2).

Это становится ясным прямо в контексте Рассела в связи с обсуждением высказываний типа (5) ("Джон считает, что..."), и именно поэтому, хотя у Рассела прямо об этом не говорится, их следует, продолжая его же логику рассуждения, отнести к языку следующего, третьего ранга.

Язык третьего порядка — "третичный язык". В его рамках возникают предложения типа "Джон считает, что идет дождь" и другие выражения такого же типа — "желает", "надеется" и т.п., за которыми следует выражение с союзом "что". Подробно они были впервые обследованы Расселом и получили у него название пропозициональных установок (propositional attitudes). (Я не знаю, говорит ли Рассел где-нибудь, во всяком случае в "Разыскании" об этом нет ни слова, что прообразом понятия пропозициональных установок является учение Г. Фреге о семантике в косвенной речи [Frege 1892, 28].)

Для обсуждения этих предложений Расселу потребовалось уже различать то, что предложение указывает (и что у Карнапа получило название "экстенсионал" предложения, а в некоторых лингвистических концепциях, в частности в нашей, называется "референт" или "денотат" предложения), и то, что предложение выражает (и что у Карнапа стало называться "интенсионал" предложения, а в некоторых упомянутых лингвистических концепциях — "сигнификат" или "смысл" предложения). Последнее было одним из начальных, еще не вполне отчетливых описаний понятия смысла или интенсионала предложения.

Путем длинного рассуждения (технические детали которого мы опускаем) Рассел приходит к выводу, что в предложении вида "А считает, что /?", где р — предложение "объектного языка", после союза "что" объектом мнения, или веры, является в общем случае не предложение р в целом, со стороны его экстенсионала и интенсионала, а лишь интенсионал этого предложения. Положим, имеется атомарное предложение р "Все двуногие существа, лишенные перьев, являются человеческими существами", истина которого гарантируется определением человеческого существа: "Это — двуногое существо, лишенное перьев"; подстановка определения в предложение р приводит к тавтологии. Положим теперь, имеется предложение с пропозициональной установкой: "А считает, что есть двуногие существа, лишенные перьев, которые не являются человеческими существами"; отсюда никак не следует "4 считает, что человеческие существа не являются человеческими существами". Здесь замена тождественного по экстенсионалу выражения приводит к ложному утверждению. Следовательно, язык этого типа, т.е. с пропозициональными установками, не является экстенсиональным языком. 164

Самого Рассела в этой связи особенно заботили принципы экстенсиональности (является ли такой язык экстенсиональным?) и атомарности (являются ли высказывания такого типа атомарными?), и он приходит к выводу, что принцип экстенсиональности не оказывается ложным, но требует лишь правильного применения; что касается принципа атомарности, то вопрос представлялся ему не вполне ясным.

Мы, однако, обратим внимание на другие вопросы, на наш взгляд в настоящее время более важные.

Кто является носителем мнения? Рассел прекрасно показал, что если предложение р принадлежит "объектному языку", то предложение "А считает, что /?" принадлежит языку более высокого ранга. Однако, не уделяя этому вопросу специального внимания, он, по-видимому, полагал, что это все тот же язык второго ранга. Но, как ясно из сказанного выше, предложение "Джон считает, что идет дождь" лишь по видимости принадлежит этому языку: сам Джон просто говорит "Идет дождь"; выражение же "Джон считает, что идет дождь" принадлежит кому-то, кто обсуждает Джона, например Мери. Но обсуждение того, является ли предложение "Джон считает, что идет дождь" истинным или ложным, экстенсиональным или интенсиональным, не может принадлежать Мери. Оно может принадлежать Расселу (или кому-то на его месте). В общем случае оно принадлежит языку третьего ранга (Ч. Моррис в работе 1938 г. считал, что можно объяснить — на наш взгляд, чрезвычайно запутанным путем — объединение всех подобных типов в одной системе естественного языка [Моррис 1983, 76]).

Таким образом, трактовка всего этого комплекса вопросов^ связанного с пропозициональными установками, у Рассела просто означала одно и то же семантическое решений/ но только как бы передвигаемое все выше и выше по шкале иерархии языков: в основе решения лежала теория типов самого Рассела. w-

Рассел не заметил совершенно нового основания, заклю-ченного в самом языке: система координат говорящего "Я — здесь — сейчас" встроена в сам естественный язык и на определенном этапе должна быть введена в шкалу языков. Рассел закрыл для себя и для своих последователей этот путь, исключив им же открытый класс "эгоцентрических терминов" как "излишний для описания какого бы то ни было фрагмента мира или языка".

С введением этого принципа иерархия языков перестала совпадать с иерархией типов Рассела — в нёй стали выделяться три основных типа, или ранга, языков: язык низшего ранга — преимущественно семантический; язык более высоког о ранга — семантический и синтактический; язык самого высокого из трех, третьего, ранга — семантический, синтактический и прагматический. Но в чисто логическом плане эта проблема начала освещаться значительно позже, в наши дни, с появлением новой области логики — семантики модальных и интен-сиональных логик. Это означало по существу переход к новой лингво-логической парадигме — философии эгоцентрических слов. Но начало положил писавший на эту тему почти в те же годы, что и Рассел, в своей иерархии языков Р. Карнап. А после него пропозициональные установки получили совершенно новую трактовку в аналитической философии [см. подробно: Дегутис 1983; однако мы в отличие от А. Дегутиса не считаем, что это иное решение является и более удовлетворительным].