МЕТОДЫ ИСТОРИЧЕСКОГО ОБЪЯСНЕНИЯ И НОВЫЕ ВАРИАНТЫ ОНТОЛОГИИ

Анализ процедур объяснения в исторической науке осуществлялся в двух альтернативных направлениях, которые были заданы традициями аналитической и герменевтической философии. Эти принципиально разные системы отсчета в философии ориентировали на разную трактовку и исторического знания, и его методологических процедур.

Критика аналитической философии, ее эмпиризма и сциентизма привела к тому, что осознается своеобразие языка исторических наук, который оказывается несовместимым с точными и строгими «атомарными» высказываниями эмпирического языка науки. Уже в 1952 г. П. Гардинер выпустил книгу «Природа исторического объяснения», в которой он подчеркнул, что язык историков далек от точного и специализированного языка физиков . Это скорее повседневный язык, в котором слова далеки от однозначного определения, расплывчаты и неопределенны. Их значение может меняться в ходе истории и не существует строгих логических правил их использования в научном знании.

На рубеже 50-60-х гг. XX в. в методологии истории начался поворот от аналитической методологии логического эмпиризма к методологии анализа естественного языка. На логико-методологические проблемы истории оказали влияние поздние работы Витгенштейна с его анализом прагматики языка и поворотом к естественному языку.

Одной из существенных особенностей осмысления гуманитарного знания стало обращение к интенциональности, к смыслу, который должен интерпретироваться акторами действия.

В 1960 г. английский политический философ и историк Берлин публикует в журнале «History and Theory» статью «История и теория. Понятие научной истории». В своей автобиографии «Мой интеллектуальный путь» он отметил, что «в центре нашего внимания в середине и конце тридцатых годов, была проблема природы смысла (отношение смысла к истинности и ложности, знанию и мнению), и в особенности нас интересовало исследование смысла с точки зрения ве-рифицируемое™ утверждений, в которых он выражается. Интерес к этой теме пробудили философы Венской школы, являющиеся последователями Рассела и находившиеся под влиянием таких мыслителей, как Карнап, Витгенштейн и Шлик» .

Берлин делает предметом анализа свободное действие человека и обращается к тем его характеристикам, которые не выявлялись логическим эмпиризмом, — к стремлению к идеалу, к ответственности, к плюрализму ценностных миров. Они-то и составляют философскую основу его политического либерализма и выяснения коммуникативных возможностей человека, вплетенного в определенную историческую и историко-культурную ситуацию. Они образуют одновременно фундаментальные посылки его исторической концепции, которая прежде всего противостоит методологической позиции логического эмпиризма (Поп- пер, Гемпель) в тогдашней англосаксонской историографии и кроме того предполагает разработку своего видения истории и ее методологических проблем, где важнейшую роль играет новый концептуальный аппарат, предложенный им, — такие различения, как факт и его понимание, понятие и концепт, ценностный плюрализм и общечеловеческий горизонт ценностей и др.

В статье «Понятие научной истории» Берлин, выступая против причисления методов истории к методам естественных наук, подчеркивает, что и понятийный, и методологический аппарат исторических наук специфичен по отношению к естествознанию. В истории невозможно использовать ни дедукцию, ни индукцию. В ней невозможен эксперимент, а эмпирическое знание основывается лишь на наблюдении и интерпретации источников. Своеобразен и язык ис-торических наук — он метафоричен и не столь однозначен и строг, как язык ес-тественнонаучных теорий. «Использование метафорических и вводящих нас в заблуждение слов все-таки допустимо, они заменяют нам понятия и категории, с помощью которых мы осмысляем "исторический поток" именно как нечто такое, что имеет определенный объективный порядок, которого мы, на беду свою, не знаем» .

Признаки регулярности, обнаруживаемые в истории, превращаются логическими эмпиристами в общие законы, а цель истории усматривается ими в под-ведении под определенные законы. Такого рода подведение под общие законы связывается ими со способностью истории к «предсказанию назад», или ретро- сказанию, осуществляемому благодаря экстраполяции по определенным правилам и законам. Такого рода процедуры характерны для ряда исторических наук — например, для археологии, палеонтологии, но все же эти процедуры, по словам Берлина, недостаточно надежны. Для Берлина такая позиция не ухватывает свое-образия исторических наук. Подведение наблюдений под общий закон в истории «не работает столь успешно», как в естествознании \ а большинство типов мышления, на которых основываются наши убеждения, «не сводимы к формальным дедуктивным или индуктивным схемам или к их комбинациям» . Берлин прямо заявляет: «Таких моделей или дедуктивных схем в обычных исторических описаниях, как правило, нет» \ приводя ряд аргументов в защиту этого тезиса.

Дедуктивно-номологическая схема объяснения основывается на строгих и точных формулировках понятий естествознания. Концепты же, которыми вынуждены пользоваться историки, — такие, как «государство», «развитие», «революция», «общественное мнение», «экономический спад», «политическая власть», «гораздо менее четки и понятны (или определенны), чем те, которые имеются даже у наименее развитых естественных наук, имеющих право именоваться наукой» Исторические обобщения нередко тавтологичны, смутны и неточны, а историческое мышление напоминает скорее «работу здравого смысла», поскольку в нем гораздо большее значение имеют мастерство, эмпирические навыки, способность взвешивать и оценивать конкретные ситуации, искусство диагноза и прогноза .

В отличие от естественных наук, обладающих внутренней логической структурой, которая обеспечивается точным значением и порядком составляющих их утверждений, история, хотя и использует целый ряд утверждений, напоминающих выводное знание (таких, как «следовательно» «потому, что» и т.

Из всего этого описания методов истории можно было бы сделать вывод, что Берлин, не приемля ни метафизики истории, ни дедуктивно-номологических схем логического эмпиризма, подвергает сомнению саму научность истории и ставит ее по методологической оснащенности и теоретической зрелости ниже естественных наук. Но это не так. Берлин подчеркивает, что научная история, как и всякая другая наука, «нацелена в первую очередь на то, чтобы создать идеальную модель, с помощью которой можно проанализировать определенную часть реальной действительности и, так сказать, привести ее в соответствие с этой моделью; так, чтобы эту действительность можно было описать и проверить в терминах ее отклонения от модели» . Конструирование такого рода идеальных моделей и сопоставление с ними исследуемой реальности и образует метод науки, и он характерен и для истории, и для естествознания.

Общий вывод Берлина заключается в том, что историки, используя такие выражения, как «потому, что», «следовательно», основываются на процедуре понимания (Verstehen) — «признания данного типа поведения составной частью такого шаблона, которому мы можем следовать», который мы можем припомнить или вообразить и который мы описываем в терминах «общих законов» . Кардинальное отличие методов истории от методов естествознания коренится в том, что естествознание основывается на внешнем наблюдении, а в истории человек не только внешний наблюдатель, но и непосредственный участник. Этим и объясняет Берлин своеобразие методов истории. Различие между естествознанием и историей в методах исследования, в его целях приводит к тому, что история задается не только вопросами «как», «что», «когда», но и вопросами «почему», «согласно какому правилу», «с какой целью», «исходя из каких соображений» .

Методологический разрыв между естественными и историческими науками Берлин связывает как со специфическим отношением человека к исторической реальности (где человек и наблюдатель, и участник исторических событий), так и с той онтологией, на которой основывается историческое знание и которая конструируется самим человеком. Эта онтология человеческой активности, человеческого действия. Историческое объяснение, согласно Берлину, должно не описывать закономерности его поведения с помощью незамысловатых формул, а понять его как существо активное, «преследующее определенные цели, строящее свою жизнь и жизнь других, которое чувствует, воображает, созидает, находится в постоянном взаимодействии и внутренней связи с другими людьми; короче говоря, делает то же самое, а не просто безучастно наблюдает со стороны» . Правда, сам метод понимания Берлин интерпретирует весьма своеобразно как взгляд изнутри, как метод познания, чем-то похожий на способность познания чужого характера или способность узнавать лицо5. Иными словами, он сближает метод понимания с методом вживания в сознание Другого, в конкретную историческую ситуацию. Поэтому-то он при описании методов истории обращается к таким способностям, как сочувствие и воображение, к эмоционально-ценност- ным характеристикам способности исторического суждения. Можно сказать, что теория исторической науки строится Берлиным на базе персоналистской антропологии, в которой человек включен в конкретные и разнообразные коммуникативные практики, в определенные социальные и культурные контексты.

Итак, в методологии истории наряду с дедуктивно-номологической моделью объяснения разрабатывались и разрабатываются герменевтические методы понимания смысла социального действия, интерпретации языка исторических документов и источников, интенциональности социального поведения и взаимодействия. Важно подчеркнуть, что герменевтические методы в истории коренятся в разных онтологиях, в различных онтологических единицах анализа. Так, метод понимания, инициированный в социологии и в истории М. Вебером, исходил из идеи смысла социального действия, который не только утверждается актором действия, но и признан другим участником общения, т. е. ставший социальным. Метод понимания, развитый Энскомб, апеллировал к иной онтологии — онтологии стремлений, предстающих как мотивы поведения. Метод понимания, модифицированный Уинчем, коренится в осознании их значения, конструирующего социальную реальность. Метод понимания, превращаемый Дреем в фундаментальный метод истории, базируется на рационализации мотивов индиви-дуального исторического деятеля. Понимание, к которому апеллирует Берлин, сближается с вживанием и вчувствованием историка в описываемые исторические события.

Мы видим весьма широкий спектр трактовок метода понимания и коррелятивных ей исторических онтологий и онтологических единиц. Этот разнообразный спектр интерпретаций методов истории объединяет то, что методология исторической науки решительно противопоставляется методам естественных наук, хотя в методологии естествознания уже в первой половине XX в. произошли радикальные изменения, которые связаны с вовлечением в методологиче-ское сознание ученых тех процедур, которые еще совсем недавно относились к процедурам гуманитарного знания. Это относится и к анализу естественного языка, и к роли процедуры понимания в естествознании. Так, основатели квантовой физики Гейзенберг, Бор, Вейль, Шредингер обращали внимание на фундаментальное значение как естественного языка в формировании квантовой механики, так и процедур понимания и интерпретацииКвантовая физика родилась и развивается в конфликте интерпретаций, подчеркивая дополнительность естественного и научного языка физики, апеллируя к процедуре понимания кванто- во-физических эффектов, а не к моделям каузального и дедуктивно-номологи- ческого их объяснения. Хотя прежний разрыв в методологических программах исторической науки и естествознания преодолевался в методологическом сознании логиков, тяготевших либо к логическому эмпиризму, либо к герменевтике, этот разрыв сохранялся и был вновь превращен в пропасть между методологическими процедурами естествознания и истории.