Антропоцентризм как философская позиция

Мы рассмотрели различные мировоззренческие установки в философии. К ним следует добавить «антропоцентризм»: греческое слово «антропос» означает «человек». Антропоцентризм — это воззрение, согласно которому человек есть центр Вселенной и цель совершающихся в мире событий.

Антропоцентризм среди других центризмов

Антропоцентризм в некоторых изданиях определяют как ненаучное воззрение[25]. В других отмечается, что антропоцентризм существует в различных — религиозных, обыденных и научных — формах[26]. Здесь почему-то явно игнорируется многовековая философская антропоцентрическая традиция. Вместе с тем именно в философском ключе антропоцентризм определяется как «трактовка человеческого бытия как цели мирового процесса, а позиции человека в мире как центральной»[27].

С тех пор как человек осознал окружающий его мир, его не перестает волновать вопрос о своем месте в мире, в бесконечной цепи превращений бытия. Древнейшие космогонические мифы, сказания и легенды, искусство и рождающаяся философия — все они были проникнуты стремлением разгадать или разъяснить величайшую тайну жизни: как возник человек и для чего он существует под небесным сводом, озаряемый звездным сиянием, светом солнца и луны; господин ли Земли человек и украшение Вселенной или он игрушка судьбы, раб собственной натуры.

Философия обращается к непреходящим ценностям и вечным вопросам, постигает предельные основания бытия. Тайна человека принадлежит к кругу вечных проблем. Это означает, что любовь к мудрости, по-видимому, неразрывно связана с распознаванием загадки мыслящего существа.

Однако это не означает, что всех философов интересует только проблема человека. Они находят для себя множество иных, как им кажется, не менее интересных тем. Крупный иерусалимский философ Мартин Бубер (1846—1920) пытался понять, отчего волны пристального внимания к антропологической (человеческой) теме то вздымаются, то угасают, почему в некоторые эпохи рождается множество идей и теорий о человеке, а в иные времена совсем наоборот.

По мнению М. Бубера, антропологическая тема не может быть вездесущей и всепроникающей. В чем причина? В определенные эпохи, когда окружающий человека мир представляется ему обжитым и благополучным, размышление о том, что такое человек, может вообще не возникнуть. Только крайне обостренные чувства одиночества, хрупкости и неустроенности бытия рождают желание обратиться к названной проблеме. Эта идея придает концепции М. Бубера определенную стройность и глубину.

Антропоцентризм присущ в основном европейской культуре. В индийской философии есть только отдельные сюжеты такого рода. Например, в древнеиндийской философии рассказывается о Пуруше — первочеловеке. Но это не олицетворенный образ, а, скорее всего, жизненный принцип, одухотворяющий все живое. Это символ перехода от единства к множественности. Из вещества Пуруши образовалась Вселенная во всем своем богатстве, образовались социальный и космический миры[29].

Антропоцентризм исходит из наличия в мире объективных внечеловеческих целей и целесообразности его устроения для человека. Трепетное, живое представление о месте человека в космосе, его внутренних состояниях характерно для библейских текстов. Возьмем, к примеру, 85-й псалом (молитву Давида). Вот как она звучит: ^Приклони, Господи, ухо Твое и услышь меня, ибо я беден и нищ.

М                             и              1              К

дыи, долготерпеливый и многомилостивый и истинныи, призри на меня и помилуй меня; даруй крепость Твою рабу Твоему и спаси сына рабы Твоей; 17покажи на мне знамение во благо, да видят ненавидящие меня и устыдятся, потому что Ты, Господи, помог мне и утешил меня».

Не правда ли, истовая молитва? В каком состоянии человек может произнести такие слова? Конечно, в минуту большого душевного смятения, трепета, ожидания, отчаяния и надежды. В таких состояниях человек думает о Боге. Но думает и о себе тоже. Зачем он пришел в этот мир? Как складывается его судьба? На что он может надеяться? Не случайно в отдельные эпохи постижение человеческого предназначения оказывается весьма продуктивным[30].

«В истории человеческого духа, — пишет М. Бубер, — я различаю эпохи обустроенности и бездомности»[31]. В эпоху обустроенности человек живет во Вселенной как дома, в эпоху бездомности — как в диком поле, где и колышка для палатки не найти.

Человек внутри мифологии

Философское постижение человека началось давно, еще до рождения религии и философии. Вот почему актуально собрать и прокомментировать мысли о человеке, накопленные на протяжении многих веков, раскрыть их глубину и богатство, показать своеобразие философско-антропологических интуиций далеких и близких культур, выявить внутреннюю проблемно-смысловую близость конкретных философских выводов о человеке. Разумеется, эта тема обширна...

Древнейшая мифология не расчленяет картину мира: природа, человек, божество в ней не разведены. Однако истоки антропоцентризма проявляются в антропоморфизме в бессознательном очеловечивании космоса и божества. Уже отмечалось, что процесс познания мира с самого начала «отягощен» способностью человека оценивать реальность по уже сложившимся меркам, соотнесенным с его миром. Это обнаруживается в древней восточной и древней античной культуре.

Огромную роль в индийской культуре сыграли так называемые Веды — памятник древнеиндийской литературы (конца II — начала I тысячелетия до н. э.). Ведическая литература состоит из сборников гимнов и жертвенных формул, теологических трактатов. Специалисты отмечают, что культура далекой ведической эпохи на редкость сложна и не имеет подчас аналогов в более поздних и тем более в западных культурах, оставаясь в то же время их незримым философским фундаментом. Ведический канон, включавший в себя «Самаведу», «Ригведу», «Яджурведу», «Атхарваведу», пураны, упанишады и ряд других экзотических (т.е. рассчитанных на узкий круг людей) произведений на санскрите, играл роль Священного Писания и свода законов, по которым люди жили тысячи лет назад[32].

Здесь ставились те же самые вопросы о человеке, его смерти и бессмертии, об отношении к ближнему, о сути бытия и человеческого существования, о страстях и бесстрастии, о счастье и горе.

Можем ли мы, люди современной европейской культуры, осознать глубинный смысл древних источников? В известной мере — да. Европейская культура обнаружила огромный интерес к индийской философии. В частности, крупнейший философ Артур Шопенгауэр (1788—1860) испытал на себе ее сильное влияние. Без воздействия индийской культуры невозможными оказались бы теософия и антропософия, которые возникли в Европе 100 лет назад. Антропософия (от греческих слов «человек» и «мудрость») — оккультно-мистическое учение о человеке как носителе «тайных» духовных сил, развитое в начале XX в. Рудольфом Штейнером (1861—1925). Теософия (от греческих слов «Бог» и «мудрость») — название эзотерического учения, берущего начало от древнеегипетских и древнегреческих мистерий.

«Бхагавадгита» — памятник религиозно-философской мысли Древней Индии, часть 6-й книги «Махабхарата», возникший в середине 1 тысячелетия до н.э. Это философская основа индуизма. Главным путем к освобождению в этом произведении считается бескорыстное исполнение своих обязанностей. «Бхагавадгита» переведена примерно на 75 языков мира, а общее количество ее различных переводов перевалило за 2000. Невозможно отрицать, что «Бхагавадгита» является неотъемлемым компонентом мировой литературной сокровищницы. Дошедшая до нас в составе знаменитого древнеиндийского эпоса «Махабхарата», «Бхагавадгита» — стихотворный текст из 700 строф-двустиший — представляет собой беседу бога Кришны с одним из главных героев эпоса, воином Арджуной. Беседа проходит в преддверии великого сражения между двумя ветвями родственников, и Арджуну терзают сомнения в нравственной правомерности надвигающегося кровопролития.

«Бхагавадгита» — это глубочайший философский трактат, содержащий прежде всего уникальный анализ пяти основных предметов познания: пракрита — материального мира, калы — вечного времени, кармы — деятельности, лживы — живого существа и Бхагавагана — высшей божественной личности, за которой стоит высшее безличное начало — Брахман.

В индийской культуре философствование носило характер развернутой и универсальной системы. Само философское знание было не фрагментарным, а целостным.

Но если сравнить это философствование с европейским, можно обнаружить существенное различие. В западной традиции философия создается личностями, отдельными мыслителями. Мы знаем, что то или иное видение мира предлагалось конкретным мудрецом. Философское знание в этом смысле персони- фицировано. Иначе обстоит дело в индийской культуре. Мы встречаемся здесь с глубочайшими открытиями, сложными понятиями. Они захватывают нас своей оригинальностью. Однако эти сведения во многом анонимны. Мы не знаем, кто все это придумал, кто, вообще говоря, является автором всех этих тончайших интуиций и воззрений.

Можно указать и еще на одно отличие. Дело в том, что названные нами произведения не посвящены философии непосредственно. Да, в них много метафизических размышлений. Но они по изложению совсем не строгие философские трактаты, как в европейской культуре. Это одновременно и литературный памятник, и выражение религиозного сознания, и мифическое предание. Есть и философские сюжеты, и величайшие озарения. Но особого вычленения занятия философствованием нет. Может быть, поэтому многие современные философы все- таки полагают, что философия возникла не в Индии, а в античной культуре.

Но и в античной мифологии антропологическое содержание обнаруживается непросто. Австрийский философ Эрнст Кассирер (1874—1945) в работе «Опыт о человеке. Введение в философию человеческой культуры» отмечает: «В первых мифологических объяснениях мироздания мы всегда обнаруживаем примитивную антропологию бок о бок с примитивной космологией. Вопрос о происхождении мира переплетается с вопросом о происхождении человека. Религия не может покончить с этими первоначальными мифологическими объяснениями — напротив, она сохраняет мифологическую космологию и антропологию, придавая им новую форму и глубину»[33]. (Космология — учение о происхождении космоса.)

Современное антропологическое знание нередко обращается к мифологии. Без древних мифов невозможно понять человеческое содержание тех или иных нынешних теоретических констатации. Возьмем, к примеру, миф об Эдипе — сыне фиванского царя Лая и его жены Иокасты, одном из самых трагических героев греческих мифов и драм.

Своей известностью Эдип прежде всего обязан Софоклу (ок. 496—406 до н. э.). Он использовал древние фиванские предания, создав в двух трагедиях образ Эдипа с непревзойденным мастерством, благодаря чему Эдип и сегодня остается одной из величайших фигур греческой и мировой драматургии. Эдип в трактовке Софокла напоминает нам об извечном непостоянстве человеческого счастья и предстает доказательством неотвратимости судьбы, которая внушает ужас...

Известный американский писатель Ирвинг Стоун (1903— 1989) в романе «Страсти ума, или Жизнь Фрейда» приводит такой эпизод. Незадолго до первых родов Марты, жены Фрейда,

о

он и их друзья, супруги Иозеф и Матильда Брейер, пошли в театр на трагедию Софокла «Эдип-царь». Спектакль произвел на них сильное впечатление. Обмениваясь мнениями об увиденном, Фрейд спросил своего друга:

и

«— Иозеф, кое-что смущает меня. Не сложилось ли у тебя впечатление, что Иокаста знала с самого начала, что она вышла замуж за своего сына? (В мифе говорится о том, что Эдип невольно и согласно предсказанию стал мужем своей матери. — П. Г.)

• Нет... Но она осознала эту истину раньше Эдипа. Поэтому она и покончила с собой.
• Но несколько раньше в пьесе Эдип рассказывает Иокасте (своей матери) о встрече с Оракулом, который предсказал:

Что с матерью преступное общение мне предстоит...

И что я кровь пролью отца родного...

о

• Да, — прервал Иозеф, — но Иокаста не могла из сходства двух злых предзнаменований сделать вывод, что Эдип ее сын. Она полагала, что он умер ребенком в горах.
• Но когда прибыл посыльный, чтобы рассказать Эдипу о смерти его отца (как ошибочно считал Эдип. — І7. Г.) Полиба, Иокаста говорит:

Жить надо просто, как позволит доля.

Брак с матерью! Иной и в вещем сне Его свершит; и чем скорей забудет,

Тем легче жизнь перенесет свою.

• Мне кажется, — продолжал Фрейд, — что она делает хорошую мину при плохой игре. Подумай о следующем. Иокаста отсутствует, когда открывается правда, что Эдип ее сын. К этому времени она уже повесилась!

В разговор вмешалась Марта:

• Я вижу, к чему клонит Зигги (Зигмунд Фрейд. — 77. Г.): даже если Иокаста знает правду, она делает все, что в ее силах, чтобы не раскрыть тайну. Длительное время она жила с сознанием этого и свыклась с этим и с необходимостью любой ценой сохранить свой брак.

Матильда спокойно спросила:

• Господа, не является ли это вольным анализом классической греческой трагедии?
• Нет, Матильда, — сказал Зигмунд. — Это также и современная драма.
• Но каким же образом? У нас нет богов на Олимпе и нет сыновей, которым предстоит преступное общение с матерью... и пролитие крови отца родного... Я не знаю. Но послушай эти строки, сказанные слепым пророком Эдипу:

В общении гнусном с кровию родною              .

Живешь ты, сам грехов своих не чуя!»[34]

Не будь трагедии Эдипа, Фрейд вряд ли открыл бы знаменитый эдипов комплекс, без которого невозможно современное антропологическое представление о человеке. Под комплексом Эдипа подразумевается упорядоченная совокупность любовных и враждебных желаний ребенка, направленных на родителей. Этот комплекс развертывается так же, как история царя Эдипа, и предполагает желание смерти сопернику того же пола и сексуальное желание, направленное на родителя противоположного пола[35].

Таким образом, философская антропология имеет длительную предысторию, которую мы вправе начинать с мифологии. Именно в древних сказаниях и преданиях выражена некая истина о человеке, о его страстях, тайных вожделениях и слиянии с природой.

Вернемся к мыслям Кассирера. Он отмечает, что первые шаги интеллектуальной и культурной жизни человека можно представить как своего рода умственное приспособление к непосредственному окружению. Но по мере развития культуры выявляется и противоположная тенденция человеческой жизни. Человеческая любознательность начинает менять свое направление. Она нацелена на самого человека. Это обнаруживается уже в мифах[36].

Различие в подходе к проблеме человека в западном и восточном сознании сложилось, по-видимому, не сразу. «Человек на прежних ступенях развития не отделял себя от остальной живой природы. Он теснейшим образом чувствовал свою генетическую, неразрывную связь со всем остальным органическим миром, и это чувство, — подчеркивал Владимир Иванович Вернадский (1863—1945), — охватывает некоторые из глубочайших проявлений религиозного творчества — религии Древней Индии и, в частности, одну из наиболее высоких форм человеческого достижения в этой области — буддийские религиозные построения»[37].

Это чувство слитности с природой присуще мистическим и религиозным представлениям язычества, христианства и мусульманства. В ряде великих поэтических произведений выявляется всепроникающая связь всего живого. Поэтизация природы обнаруживается в том, как она воспринимается, описывается. Неживая природа, небесные тела, животные, мифические сказания наделяются чертами человека. В антропоморфическом видении животные обладают человеческой психикой. И неодушевленные предметы имеют способность действовать, жить и умирать, испытывать чувства. Еще раз подчеркнем: вопрос о происхождении мира в мифе неразрывно связан с вопросом о происхождении человека и его месте во Вселенной.

Однако уже в мифологии самосознание рассматривается не как то, что имеет лишь теоретический интерес. Оно не просто предмет любознательных размышлений, а одна из основных обязанностей человека. «Первыми выдвинули это требование великие религиозные мыслители. Во всех высших формах религиозной жизни максима “Познай самого себя!” рассматривается как категорический императив (безусловное требование. — П. Г.), как высший моральный и религиозный закон. В этом императиве мы ощущаем как бы измену первоначальному естественному познавательному инстинкту, наблюдаем переоценку всех ценностей. В истории всех мировых религий — в иудаизме, буддизме, конфуцианстве и христианстве — очевидны последовательные шаги в этом направлении»[38].

Сократ — родоначальник философии человека

Однажды Сократ (ок. 470—399 до н. э.) гулял со своим учеником Федром. Они очутились за воротами Афин. Сократ пришел в восторг от красоты местности. Он восхищался пейзажами и превозносил их. Но Федр прервал Сократа, пораженный, что тот ведет себя как чужестранец, которому проводник показывает окрестности. «Что же, — спросил он Сократа, — не выходишь даже за городскую стену?» Сократ придал своему ответу символическое значение: «Извини меня, добрый мой друг, я ведь любознателен, а местности и деревья ничему не хотят научить меня, не то, что люди в городе». Смысл сказанного таков: на свете много диковинного, но любознательность философа в наибольшей степени способен удовлетворить только человек.

Такого специфического интереса к человеку не было в восточной философии. В целом человек в восточной культуре — лишь материал, который помогает приобщиться к высшим, вне- личностным ценностям. Сознание такого тина, естественно, тяготеет к власти, в которой и выражает себя, как предполагается, искомый абсолют. Власть понимается как безоговорочная ценность, как наиболее полное выражение тайны бытия. Она возникает независимо от человека как отражение духа Вселенной. Человек же должен сознательно подчиниться этой власти, даже не претендуя на постижение ее смысла.

В индуизме и буддизме личность отрицается, признается лишь некая «самость». В восточных же деспотиях, следовательно, индивид вообще не рассматривается как ценность. Напротив, всякая уникальность, «нестертость» человека оценивается как зло, как помеха на пути слияния с космосом. Эти качества индивида противоречат общему настрою восточной культуры, призванной обнаруживать безличные абсолюты, идет ли речь о некоем верховном начале бытия, пантеистически осмысленной природе (природоцентризм) или конфуцианском понимании общества как иерархически организованного общежития людей (социоцентризм).

Однако это господство всеобщности не исключает зарождения этических принципов милосердия, гуманности, добра, пробуждения чувства самосознания личности. Напротив, по мнению китайского философа Чэн Чжунъ-ина, «конфуцианская философия с ее сильной ориентацией на целостность и единство человеческой личности как средства реализации высшей ценности в мире является, несомненно, внутренне гуманистической и резко противостоит раздвоению человеческого существования через противопоставление его божеству или внешнему материальному окружению»[39].

Конечно, когда мы говорим об истолковании человека в западной и восточной культурах, важно избежать упрощений. Можно предположить, что проблема человека в восточных учениях не ставилась в прямой, непосредственной форме. Но это вовсе не означает, будто на Востоке проявили равнодушие к теме человека. Если встать на такую точку зрения, останется неясным происхождение богатейшей психологической культуры Востока, восточных методик развития духовных и психологических ресурсов человека, весьма развернутых систем его нравственного поведения.

У древних греков, как и у большинства народов Востока, еще не сложилось ощущение личности, самостоятельности индивида. Чтобы подойти к тайне человека, важно было исторически отделить индивида от космоса, от всеобщей субстанции. Античность сделала только шаг на этом пути. Но шаг весьма значительный. Здесь и только здесь был открыт человек!

В ранней и даже зрелой Античности, по существу, не могла родиться идея личности в той конкретной оформленности, которая выявилась в европейском сознании в конце античной эпохи. Постепенно космологические сюжеты уступали место собственно человеческим проблемам. На границе между космологической и антропологической мыслью стоит учение Гераклита. Хотя он рассуждает как натурфилософ, однако отдает себе отчет в том, что проникнуть в тайны природы, не раскрыв проблему человека, невозможно. Философию Гераклита можно выразить словами: «Я исследовал самого себя».

Хотя эта новая мыслительная тенденция и была присуща ранней греческой философии, она обрела зрелость лишь во времена Сократа. Так обстоит дело и с проблемой человека — вехой, отделяющей Сократа от предшествующей философии. Сократ никогда не нападал на своих предшественников и не критиковал их теории. Он не стремился также создать новое учение. Однако все прежние теории предстали у него в новом освещении, ибо были соотнесены с новым интеллектуальным центром. Проблемы греческой натурфилософии померкли перед новыми вопросами, которые захватили внимание философов.

У Сократа не было особой теории природы или особой логики. Мы не находим у него и стройной, систематизированной этики в том смысле, как она складывалась в других этических системах. Сократ всегда отстаивал и защищал идеал объективной, абсолютной, универсальной истины. Но единственный универсум, который он признавал и исследовал, был универсум человека. Для него неизменным оставался вопрос — что есть человек?

Однако, когда мы изучаем диалоги Сократа с Платоном, мы не находим прямого решения новых проблем. Сократ дает детальный и скрупулезный анализ индивидуальных человеческих качеств и добродетелей. Он пытался выявить их природу, в том числе и таких, как благо, справедливость, умеренность, доблесть... Но он никогда не отваживался дать определение человека. Чем объясняется этот мнимый недостаток философии Сократа? Не идет ли античный мыслитель здесь окольным путем, намечая лишь общие очертания проблемы, но не проникая в ее глубины и реальную суть? По мнению Э. Кассирера, именно это нежелание Сократа дать определение человека проливает неожиданный свет на существо проблемы. Мы не можем исследовать природу человека тем же путем, каким мы изучаем природу.

Физические предметы можно описать через их объективные свойства. Но человека возможно определить только в терминах его сознания. Этот факт выдвигает совершенно новую проблему, которую нельзя решить с помощью обычных методов исследования. Эмпирическое наблюдение и логический анализ в том смысле, в каком они использовались в досократовской философии, здесь обнаруживают свою неэффективность. Только в непосредственном общении с человеком можно приблизиться к его истолкованию.

Вот почему философия, которая до той поры понималась как интеллектуальный монолог, превратилась в диалог. Прежде истина понималась как готовое откровение, которое может быть уловлено, усвоено посредством индивидуальных усилий мыслителя и без труда передано и сообщено другим. Однако Сократ уже не придерживался такой точки зрения. Нельзя, писал в «Республике» Платон, внести истину в душу человека, как нельзя заставить видеть слепого от рождения. Прийти к истине можно только путем вопросов и ответов.

В этом утверждении есть косвенный ответ на вопрос «Что такое человек?». Человек оказывается существом, которое постоянно ищет самого себя, которое в каждый момент своего существования испытывает и перепроверяет условия своего существования. В этой перепроверке, в этой критической установке по отношению к собственной жизни и состоит реальная ценность этой жизни.

«А без... испытания жизнь не в жизнь для человека»[40], — говорит Сократ. Итак, античный философ определяет человека как такое существо, которое, получив разумный вопрос, может дать разумный ответ. Так понимаются и знание, и мораль. Лишь благодаря этому дару — способности давать ответ самому себе и другим — человек и становится «ответственным» существом, моральным субъектом. В античной философии поворот к антропологической теме осуществил СократГЕго в современной философской литературе и называют родоначальником философии человека, ее первоначальной версии. Для Сократа самопознание становится главнейшей и единственной целью человека.

Стоическая «невозмутимость»

Выношенная греками идея замкнутого в себе космоса, где отведено место и человеку, нашла свое завершение в геоцентрической системе сфер Аристотеля (384—322 до н. э.). Геоцентрическая система мира, иначе называемая по имени Клавдия Птолемея (ок. 90 — ок. 160), возникла в древнегреческой науке и сохранила вплоть до позднего Средневековья антропоцентрическое представление о Земле как о центре Вселенной.

Воззрения Сократа на человека стали классическими. Его теоретический метод не забыт, не стерт в памяти. Благодаря его ученику Платону он был сохранен и оказал влияние на все дальнейшее развитие человеческой цивилизации. Римский философ Марк Аврелий (121—180) писал: «Ничто из того, что не принадлежит человеку, поскольку он человек, не может быть названо свойственным человеку. Все это не составляет требований человека, не предписывается природой человека, не является совершенством человеческой природы. Не в этом и цель человека, а следовательно, и завершение цели — благо. Ведь если бы далее что-нибудь из этого было свойственно человеку, но не могло быть свойственно ему пренебрежение и противодействие по отношению к этому, и не был бы достоин похвалы тот, кто стремится не нуждаться в этом... будь это благом, не мог бы быть хорошим человек, отказывающий себе в чем-нибудь подобном. На самом же деле человек тем лучше, чем полнее его отречение от этого или чем легче он переносит лишение чего-нибудь такого»[41].

Как понимать мысль Марка Аврелия? Все, что приходит к человеку извне, ничтожно и пусто. Его сущность не зависит от внешних обстоятельств — она соотносится только с тем, как он оценивает самого себя. Богатства, чины, знаки общественного признания, даже здоровье и интеллектуальные дары — все это второстепенное. Единственное, что имеет значение, — это внутренняя установка души. Только этот внутренний принцип и не должен быть нарушен. «То, что делает человека худшим, чем он есть, не делает худшей и его жизнь и не вредит ни внешней, ни внутренней стороне его существа»[42].

Дальнейшее развитие антропоцентрической установки находим у стоиков. Так называлась школа древнегреческой философии, в которой этика занимала ведущее место. К этой школе принадлежал и Марк Аврелий. Требование самовопрошания — это, следовательно, как у стоиков, так и у Сократа, привилегия человека и его основной долг[43]. Но этот долг понимается теперь и в более широком смысле: у него есть не только моральная, но также универсальная метафизическая основа. «Следует неустанно спрашивать себя вновь и вновь, какое отношение я имею к той части моего существа, которое я называю Руководящим Разумом...»[44]

Тот, кто живет в согласии с самим собой, со своим собственным демоном, живет в гармонии с универсумом. Вселенная и личность — это различные проявления одного и того же общего фундаментального принципа. Человек доказал присущую ему способность к критической мысли, суждению, различению, осознав, что именно он, а не универсум обладает главенствующим значением. «Я», единожды обретшее свою внутреннюю форму, сохраняет ее в своей неизменности и невозмутимости.

«Шар, поскольку он существует, не может лишиться круглоты»[45]. Таково, собственно говоря, последнее слово греческой философии, слово, которое снова включает в себя и объясняет дух, изначально его породивший. Этот дух — дух суждения, различения истины и иллюзии, добра и зла. Сама жизнь неустойчива и переменчива, но истинная ценность жизни пребудет в вечном порядке, не допускающем перемен. Сила суждения — основная сила человека, общий источник истины и морали. Ибо только в этом человек целиком зависит от самого себя, здесь он свободен, автономен, самодостаточен5.

«Не разбрасывайся, не суетись, — говорил Марк Аврелий, — но будь свободным и смотри на вещи как муж, гражданин, смертный... Вещи не касаются души, но пребывают в покое вне ее; причины жалоб коренятся в одном лишь внутреннем убеждении... Все то, что ты видишь, подлежит изменению и вскоре исчезнет. Размышляй постоянно и о том, скольких изменений ты был уже свидетелем. Мир — изменение, жизнь — убеждение»[46]. Величайшая заслуга стоической концепции человека состоит в том, что эта концепция дала человеку одновременно и глубокое чувство гармонии с природой, и чувство моральной независимости от нее. В сознании философа-стоика между этими утверждениями нет противоречия — они соотнесены друг с другом. Человек чувствовал себя в полном согласии с мирозданием и знал, что никакая внешняя сила не может нарушить это равновесие. Таков двойственный характер этой стоической невозмутимости. Атараксия (буквально — отсутствие волнения, невозмутимость) достигается избавлением от страха перед богами, смертью и загробным миром, от чувства недоумения перед непонятными явлениями природы, ограничением потребностей, умеренностью в наслаждениях, самоустранением от общественных и государственных дел.

Стоическая теория оказалась одной из эффективных и влиятельных сил древней культуры. Однако она сама вызвала к жизни новую, дотоле неизвестную силу. Конфликт с этой новой силой до основания потряс классический идеал человека. Речь идет о соотношении христианской и стоической концепций. В истории идей они зачастую взаимодействовали. Мы нередко наблюдаем их тесную связь в сознании одного и того же мыслителя. Тем не менее всегда остается один пункт, в котором противостояние между христианским и стоическим идеалами оказывается неустранимым.

Признание абсолютной независимости, в которой стоики видят главное достоинство человека, трактуется в христианской доктрине как его основной порок и ошибка. Человек, по мнению христиан, не обретет спасения, пока он будет упорствовать в этом заблуждении. Борьба между этими противоположными позициями шла многие века. Особенно высокого накала она достигла в эпоху Возрождения, в начале Нового времени и позже, в XVII в.