6) Пример классического

Вопрос о том, каким образом нормативному понятию, вроде понятия классического, сохранить или вновь полу&чить гражданские права в науке, требует, разумеется, тщательной герменевтической разработки. Ведь следст&вием самопонимания исторического сознания является то, что сделавшийся суверенным разум в конце концов полно&стью лишает прошедшее его нормативного значения.

Понятие классической древности, понятие классичес&кого, господствовавшее со времен немецкого классицизма прежде всего в сфере педагогической мысли, объединяло в себе нормативную и историческую стороны. Определен&ная фаза исторического становления человечества была вместе с тем еще и моментом наиболее зрелого, наиболее совершенного оформления человеческого как такового. Это опосредование нормативного и исторического смыслов понятия восходит к Гердеру. Однако еще Гегель удержи&вает это опосредование, хотя и придает ему другой исто&рико-философский акцент: он сохраняет за классическим искусством его особое положение, понимая его как «худо&жественную религию». Поскольку этот образ духа принад&лежит прошлому, постольку он является образцовым лишь в относительном смысле. Будучи искусством прошлого, он свидетельствует о том, что искусству вообще присущ характер чего-то бывшего, прошедшего. Тем самым Ге- гель систематически обосновал историзирование понятия классического и открыл путь развитию, приведшему в итого к тому, что классическое превратилось в дескрип&тивное стилистическое понятие, описывающее недолго&вечное созвучие меры и полноты, которое располагается между архаической неподвижностью и барочной распы&ленностью. С тех пор как понятие классического вошло в словарь истории стилей, признание за ним нормативного содержания стало возможным лишь контрабандным путем.

Симптомом зарождающейся исторической самокрити&ки было, однако, то, что после первой мировой войны «клас&сическая филология» под знаком некоего нового гуманиз&ма поставила вопрос о своей собственной природе и — довольно робко — вновь потребовала признания того, что в этом понятии объединяются нормативный и историчес&кий смысловые моменты 23. При этом, правда, оказалось невозможным (а такие попытки предпринимались) ис&толковать содержание понятия классического — понятия, возникшего во времена античности и определившего со&бою канонизацию тех или иных школьных авторов,— таким образом, как если бы в самом этом понятии выра&жалось единство некоего стилистического идеала 24.

В действительности, однако, нормативный элемент ни&когда полностью не исчезал из понятия классического. Он и по сей день лежит в основе самой идеи «классической гимназии». Филолог — совершенно справедливо — не до&вольствуется простым применением к своим текстам историко-стилистического понятия, выработанного исто&рией изобразительных искусств. Уже сам собою напраши&вающийся вопрос, не является ли также и Гомер «класси&ческим», ставит под сомнение историко-стилистическую категорию классического, употребляемую по аналогии с историей искусств,— пример того, что историческое со&знание всегда заключает в себе еще нечто помимо того, что оно само склонно признавать.

Если мы попытаемся осознать эти импликации, то еле- дует, по-видимому, сказать так: классическое именно по&тому подлинно историческая категория, что оно есть нечто большее, чем понятие определенной эпохи или стиля, и вместе с тем не претендует на сверхисторическую цен&ность. Оно обозначает не какое-то качество, приписывае&мое определенным историческим явлениям, но исключи&тельный способ самого исторического бытия, утверждение исторической сохранности, которое — путем все новых и новых испытаний — создает возможность бытия для чего-то истинного. Дело совсем не в том, как пытались уверить нас приверженцы исторического способа мышле&ния, что ценностное суждение, признающее нечто клас&сическим, действительно уничтожено исторической реф&лексией и ее критикой любых попыток телеологического конструирования исторического процесса.

Неисторично, разумеется, — если сразу же воспользо&ваться решающим примером общего понятия классичес&кой древности — объявлять эллинизм эпохой заката и упадка классики, и Дройзен был совершенно прав, настаи&вая на всемирно-исторической непрерывности и на той ро&ли, которую сыграл эллинизм в зарождении и распростра&нении христианства. Однако он смог бы прекрасно обой&тись без этой исторической теодицеи, если бы не сущест&вовало предрассудка в пользу классического й если бы «гуманизм», с его определяющим влиянием на всю евро&пейскую образованность, не держался столь упорно за «классическую античность» и не сохранил ее в качестве непреходящего наследия. Классическое есть в принципе нечто иное, чем то дескриптивное понятие, которым поль&зуется объективирующее историческое сознание; класси&ческое — это историческая реальность, которой принад&лежит и подчиняется само историческое сознание. Клас&сическое выхвачено из непрерывной смены времен, во всей изменчивости их вкусов,— оно доступно непосредствен&ным образом, а не в том как бы электрическом касании, которое характеризует подчас современную продукцию, когда происходит мгновенное осуществление некоего смы&слового предчувствия, превосходящего все сознательные ожидания. Скорее мы называем нечто классическим, сознавая его прочность и постоянство, его неотчуждаемое, независимое от временных обстоятельств значение,— нечто вроде вневременного настоящего, современного лю&бой эпохе.

Исходным в понятии классического является, таким образом (и это полностью соответствует как античному словоупотреблению, так и словоупотреблению Нового вре&мени), его нормативный смысл.

Они заняли свое место в истории европейской образо&ванности именно в качестве «школьных» канонических авторов. Однако легко объяснимо, каким образом истори- ко-стилистическое понятие могло опереться на это слово&употребление. Хотя оно и несет на себе отпечаток норматив&ного сознания, в нем присутствует также и ретроспектив&ный момент. Классическая норма выделяется на фоне осознаваемого упадка и исторической дистанции. Не слу&чайно понятия классического, классического стиля форми&руются именно в поздние времена: Каллимах и тацитов- ский «Диалог» сыграли в этом отношении решающую: роль 25. К этому добавляется, однако, еще и нечто иное. Авторы, почитаемые классическими, являются, как извест- но, представителями определенных литературных жанров.

Затем, в качестве подобного историко-стилистического понятия, понятие классического обретает способность к универсальному распространению на всякое «развитие», которому придает единство имманентный телос. И дей&ствительно, во всех культурах мы знаем эпохи расцвета,— эпохи, в которые данная культура свидетельствует о себе исключительными достижениями в самых разных облас&тях. Так, всеобщее ценностное понятие классического, пройдя окольным путем через свое особенное историческое воплощение, становится всеобщим, опять-таки историко- стилистическим понятием.

Сколь бы ясным ни было это развитие, историзирова- ние понятия отрывает его тем не менее от его корней, и потому не случайно зарождающаяся самокритика исто&рического сознания вновь восстанавливает в правах нор&мативный элемент в понятии классического, а также ис&торическую неповторимость его осуществления. Всякий «новый гуманизм» разделяет со старым, первым гуманиз&мом сознание непосредственной и обязывающей принад&лежности к своему образцу, каковой, в качестве прошед&шего, недостижим и вместе с тем присутствует как настоя&щее. Таким образом, в «классическом» получает свое выс&шее выражение всеобщий характер исторического бытия, сохраняющее, сберегающее начало в руинах времени. Согласно всеобщей сущности предания, лишь то из про&шедшего, что сберегает себя в качестве непреходящего, делает возможным историческое познание, однако клас&сическое, «классическая красота», по словам Гегеля, «обладает... значением самого себя и поэтому также своим собственным объяснением» 26. В конечном счете это зна&чит: классическое есть то, что сохраняется, потому что оно само себя означает и само себя истолковывает; то, следо- вательно, что доходит до нас не как высказывание о чем-то исчезнувшем, не как простое, еще подлежащее истолкова&нию свидетельство, но обращается к современности так, как будто говорит специально для нее. То, что называется «классическим», прежде всего не нуждается в преодоле&нии исторической дистанции — оно само, в постоянном опосредовании, осуществляет это преодоление. Поэтому классическое, конечно же, «вне времени»; но сама эта вневременность есть способ исторического бытия.

Тем самым, естественно, не исключается, что произве&дения, признаваемые классическими, ставят развитое исто&рическое сознание, осознающее историческую дистанцию* перед историко-иознавательными задачами. Историческое сознание уже не может, как когда-то во времена Палладио или Корнеля, просто и непосредственно пользоваться классическими образцами, но должно подходить к ним как к историческому явлению, которое может быть понято лишь исходя из его эпохи. Однако при этом речь всегда идет о чем-то большем, чем простое историческое кон&струирование исчезнувшего «мира», которому принадле&жало данное произведение. Наше понимание всегда содер&жит в себе еще и сознание нашей сопринадлежности этому миру. Этому соответствует, однако, сопринадлеж&ность произведения нашему миру.

Слово «классическое» как раз и означает, что сила, с которой обращается к нам данное произведение, прин&ципиально неограниченна, как и продолжительность обра&щения 27. Хотя понятие классического и говорит об отстоя&нии и недостижимости, хотя оно и принадлежит тому типу сознания, который мы называем образованностью, однако даже «классическое образование» всегда сохраня&ет в себе нечто от непрерывной и устойчивой значимости классического. Даже такой тип сознания свидетельствует о конечной общности и принадлежности к тому миру, от имени которого обращается к нам классическое произ&ведение.

Подобный подход к понятию классического не претен&дует на самостоятельное значение, он стремится лишь к постановке всеобщего вопроса. Вопрос звучит так: не ле&жит ли в конце концов подобное опосредование прошлого и настоящего, характеризующее понятие классического, в основе всякого отношения к истории, в качестве его действенного субстрата? Если романтическая герменев&тика видела в однородности человеческой природы вне- исторический субстрат, на чем и основывала свою теорию понимания, освободив тем самым конгениально понимаю-.

щего от всякой исторической обусловленности, то самокри&тика исторического сознания ведет в итоге к признанию исторической подвижности не только за свершением, но и за пониманием. Само понимание следует мыслить скорее не как действие субъективности, но как включение в свершение предания, в котором происходит непрерыв&ное опосредование прошлого и настоящего. Именно этот момент и должен быть подчеркнут в герменевтической теории, где слишком большое господство приобрела идея метода.