Классический подход к эмпирическим данным

Английский философ Дэвид Юм2 (1711—1776) утверждал, что научные законы представляют собой лишь итог того, что было нам дано опытом. Чем больше данных подтверждают теорию, тем выше степень ее досто-

верности, хотя само по себе количество фактов не в состоянии обеспечить полную достоверность.

Юм говорил, что мудрый человек непременно должен соразмерять свое мнение с имеющимися у него данными: чем больше данных свидетельствуют в пользу этого мнения (или склоняют в его пользу, несмотря на наличие противоречащих фактов), тем ближе оно к истине.

Юм также считал, что при оценке фактов следует учитывать надежность свидетелей, отсутствие у них особой заинтересованности в подаче этих фактов.

В Исследовании о человеческом разуме (гл. IV, ч. 2) и в Трактате о человеческой природе (кн. I, ч. III, гл. 6) Юм утверждает, что никакое количество фактов не позволит индуктивной логике сделать вывод о полной достоверности некоего суждения. Всегда остается место для противоположного примера, а значит, для опровержения закона.

Этот довод затрагивает самые животрепещущие вопросы науки, лишая фундамента экспериментальный метод.

С позиции нашего времени подобный вывод кажется вполне естественным, но в эпоху Юма, когда научный метод был еще только в стадии становления, эти высказывания считались довольно радикальными. Они расценивались как выпад против рационального оправдания научных теорий.

Вызов Юма принял Кант, но ему так и не удалось низвергнуть достижения ньютоновой физики, которые исходили из очевидности установленных законов природы. Это побудило Канта сделать вывод, что очевидности, усматри-

ваемые нами в устроении природы (время, пространство и причинность), это результат работы нашего разума, который навязывает подобные представления нашему опыту.

Иными словами

Вызов, брошенный Юмом в эпоху торжества научного метода, подвел к мысли о том, что сам процесс познания мира неизбежно связан с ограничениями и зависит от структуры человеческого разума.

Во многом такая точка зрения представляется верной. Мы не можем познать электрон сам по себе, а лишь способны отметить его присутствие в каких-то моделях или формах, когда пытаемся исследовать вещи на субатомном уровне. Человек может составить о вещи некое представление, но это понимание (если оно возможно) не есть точная, истинная характеристика данной вещи.

В начале ХХ века возникло философское учение, получившее название логический позитивизм (чаще именуется неопозитивизмом). Его приверженцы, испытавшие значительное влияние научного метода, провозгласили эмпирические данные мерилом смысла. Иначе говоря, смысл суждения отождествлялся ими со способом его верификации. Это накладывало ограничения на представления о достоверности, которая в понимании Юма служила критерием всех суждений, не являющихся определениями или предметами логики и математики (истинных априори), но зависящих от фактов (поэтому верных лишь апостериори).

На одном примере из Задач философии (1952) Бертран Рассел характеризует сложности индукции. Объясняя

нашу склонность допускать, что происходящее ранее будет иметь место и впредь, он приводит наглядный пример с цыпленком: «Человек, кормивший цыпленка ежедневно на протяжении всей его жизни, в конце концов свернул ему шею, тем самым показав, что цыпленку следовало бы придерживаться более совершенных взглядов, чем уповать на постоянство законов природы».

«Новая загадка» Гудмена

Важную дискуссию о проблеме индукции начал в 1954 году на страницах своей знаменитой книги Факт, фикция и прогноз профессор из Гарварда Генри Нельсон Гудмен (1906—1998).

Гудмен разделяет точку зрения Юма на то, что между фактами отсутствуют какие бы то ни было обязательные связи.

Получается, что мы устанавливаем общие правила на основании частностей, известных нам из опыта, и эти правила затем служат основанием же для умозаключений и предсказаний других событий. Однако необходимо понять, что прошлое не может накладывать никаких логических ограничений на будущее. То обстоятельство, что какое-либо событие не случилось в прошлом, вовсе не означает, что оно не может случиться впредь.

Вот здесь-то и возникает порочный круг в использовании метода индукции, когда правила зависят от частностей, а определение частностей зависит от правил. Мы оправдываем правила индукции тем, что они основаны на успешном применении самой индукции. Эти правила

прекрасно подходят для практического использования на определенном уровне, но вовсе не удостоверяют прогнозы грядущих событий. Правила работают, потому что работают; но это не означает, что они обязаны работать. Гудмен замечает: «Правило подвергается корректировке, если оно приводит к нежелательному для нас заключению; заключение отбрасывается, если оно нарушает правило, которое мы не желаем изменить».

Единственным оправданием служит видимое совпадение между правилами и заключениями: если правило выдает приемлемые заключения, оно признается. Ключевой вопрос, согласно Гудмену, состоит не в том, как можно доказать верность прогноза, а в том, как можно определить различие между достоверными и недостоверными предсказаниями.

Гудмен разделяет суждения на «законоподобные» и «случайные». Если я привлекаю отдельный факт для подтверждения некой гипотезы, это не значит, что данное предположение должно принять форму общего закона.

Вот примеры Гудмена:

Я могу утверждать, что кусок меди проводит электричество, располагая данными об этом, и, как следствие, вывести общее правило, что всякая медь проводит электричество.

Но я не могу на основании данных о том, что один из сидящих в комнате людей — чей-то младший сын, утверждать, что любой находящийся в комнате человек тоже является младшим сыном.

А вот еще известный пример Гудмена, касающийся проблемы так называемого «зелубого» цвета3:

Все встреченные до времени t изумруды были зелеными. Исходя из этого, мы заключаем, что все изумруды зеленые.

Предположим, что мы используем слово «зелубой» для всех предметов, бывших, по нашим наблюдениям, до времени t зелеными, а по его истечении ставших голубыми.

В таком случае все изумруды до времени t являются и зелеными, и «зелубыми». После времени t лишь тот изумруд будет «зелубым», который станет голубым.

Проблема состоит в том, что до времени t наш обычный подход к индукции в равной мере подтверждал суждения «Все изумруды зеленые» и «Все изумруды зелубые», но мы знаем, что с наступлением времени t первое останется верным, а второе будет ложным. И как нам до этого момента сделать выбор между этими суждениями?4

Иными словами

С позиции индуктивного метода до наступления времени t совершенно невозможно сделать выбор между изумрудами зелеными и изумрудами зелубыми — согласно фактам, они одинаково возможны. Но нам известно, что одно представление вскоре станет ложным, а другое останется верным. Получается, что основной недостаток индукции состоит в невозможности ее привлечения для составления прогнозов.

Дело здесь в том, что случайная гипотеза (в отличие от законоподобной) имеет некоторые временные или пространственные ограничения. Иначе говоря, она не поддается обобщению. Проблема с «зелубым» цветом связана с ее временным ограничением, ибо означает одно до определенного времени и нечто другое после. Новая загадка индукции связана не столько с тем, как мы подтверждаем

общие законы с точки зрения отдельных случаев, сколько с тем, как мы различаем те гипотезы, которые могут верно предсказываться на основании частных примеров, и те, которые невозможно строить, исходя из них.

Итог

Если вы хотите вывести из частных случаев общий закон, вам следует с особой тщательностью отбирать их отличительные признаки.

Рассмотрим последний пример: «Все планеты, на которых есть вода, по всей вероятности, обитаемы».

Мы знаем, что в отношении Земли это верно. Но является ли данный факт общим для всех планет, сходных с нашей по параметрам и расположению, или же это частный признак, свойственный лишь нашей планете?

Смысл проблемы в том, что наука определяет главные признаки и принципы на основе частностей, с которыми сталкивается. Мы знаем о жизни только на одной-единственной планете — на Земле. Обязательны ли для жизни условия, которые имеют место на нашей планете, нам знать не дано.