РОЛЬ ПСИХИЧЕСКОЙ НАСЛЕДСТВЕННОСТИ («The heredity, as the principle psychological, by J. Devies». New York, 1878

I

С легкой руки Дарвина вопрос о наследственности сделался, так сказать, вопросом дня, самой популярной темой для психологов, физиологов, криминалистов, пси-хиатров и даже художников.

Вопросу о психической наследственности суждено было, как кажется, пройти те три фазы развития, которые, по мнению старых метафизиков, составляют неизбежные элементы всякого прогрессивного процесса. В доброе старое время, в зачаточный период цивилизации, принцип психической наследственности стоял, по-видимому, вне всяких сомнений: он был положен в основу социальной организации первобытных государств Востока, на него опирались их мораль и их право, его возводила в непреложный догмат их философия. В законах Ману2 мы читаем:

«Женщина всегда рождает сына с теми качествами, которыми обладает родитель».

«По поступкам человека можно узнать, принадлежит ли он к низшему классу, рожден ли он презренной женщиной».

«Человек дурного происхождения наследует свои дур-ные качества или от отца, или от матери, или от обоих вместе, но он никогда не может скрыть своего рож-дения».

По убеждению индусов, влияние отца всегда сильнее влияния матери, а потому связь женщины высшей касты с мужчиной низшей признавалась несравненно более преступной, чем связь мужчины высшей касты с женщиной низшей. Ребенок отбраминки и чандала3 считался «самым презренным из людей». Но так как все дети заимствовали кое-что и от матери, то индусское законодательство постановляло, что метисы (дети, происшедшие от смешения двух различных каст) должны посвящать себя занятиям, имеющим некоторую аналогию с занятиями не только отца, но и матери.

В случае государственного преступления закон предписывает, «чтобы виновный был растерзан на десять тысяч кусков, а его дети и внуки наказаны смертью».

Перенесенный на почву западноевропейской цивилизации принцип наследственности впервые подвергается серьезным нападениям как со стороны практических требований жизпи, так и со стороны господствующей метафизики.

На чем в самом деле оп основывался?

На простом эмпирическом опыте, опыте, который обыкновенно делался кое-как, без всякого соблюдения каких бы то ни было научных требований, людьми невежественными, не имеющими никаких ясных представлений о человеческой природе. В него верили, потому что никому не приходило в голову подвергнуть его сомнению, хотя, по правде сказать, он находился в явном противоречии с господствовавшими в то время теориями супра- натуральной философии.

Однако это игнорирование принципа наследственности, эти сомнения относительно его научности, его нравственности и т. п. встречаются в последнее время все рея;е и реже: точка зрения моралистов, педагогов и психологов- метафизиков XVIII и начала XIX в. теряет с каждым днем кредит; мы пачинаем убеждаться, что грубый эмпирический опыт нас не обманывает и что первобытное человечество имело насчет наследственности несравненно более верные представления, чем наши отцы.

II

Па эту перемену в наших воззрениях опять-таки влияли причины двоякого рода: с одной стороны, прогресс наших естественнонаучных знаний, с другой — условия нашей общественной жизни. О последних мы скажем здесь лишь несколько слов, так как подробное указание на отношения, существующие вообще между экономической практикой и господствующими в обществе теориями, завлекло бы нас слишком далеко.

Мы видели, что в XVIII в. (то же было и в средневековую эпоху) принцип наследственности был отодвинут на задний план, потому что того требовали интересы движимого капитала, вступившего в борьбу па жизнь и смерть с историческими привилегиями капитала недвижимого. Борьба эта теперь кончилась: движимый капитал победил; преграды, стеснявшие свободу его движения, уничтожились; изменились и интересы его: прежде ему выгодно было разрушать и уничтожать, теперь он хлопочет о сбережении и сохранении приобретенного; прежде он восставал против наследственных привилегий, потому что они ограничивали его силу, теперь, когда характер привилегий измепился, когда они не ограничивают, а оберегают его силу, он поддерживает их. Таким образом, если прежде его стремления имели в известном смысле реформационный характер, то теперь они стали чисто консервативными. Принцип наследственности есть тоже принцип по преимуществу консервативный. Значит, первые находятся теперь в полной гармонии с последним; иными словами, условия нашей (т. е. западноевропейской) экономической жизни благоприятствуют научному развитию теории о психической наследственности. Ио еще более благоприятствует этому (в смысле лишь непосред-ственной причины) прогресс наших естественнонаучных знаний: старая метафизика, бесполезно ломавшая голову над разрешением неразрешимого для нее вопроса о пси-хической наследственности, сдана теперь в архив. Пси-хология благодаря соединенным трудам физиологов, вра-чей и умозрительных психологов (Джемс Милль, Бэп, Спенсер, Вундт) усвоила себе более или менее научные методы и навсегда отказалась от метафизического дуализма в исследовании психических явлений. Выделившись из круга так называемых чистых наук и сблизившись с науками естественными, опытными, она должна была сделаться участницей их прогресса, и, действительно, он не прошел для нее бесследно. В лице своих лучших представителей (Спенсера в особенности) она возвысилась теперь по крайней мере до понимания тех общих процессов развития природы, которыми до сих пор постоянно игнорировали, пе сознавая всей их важности в деле изу-чения развития человеческого ума. Идеи Дарвина о по-степенном происхождении и метаморфозировании видов, развитые и дополненные целой школой так называемых дарвинистов — исследования Секки, Фарадея, Гельм- гольца и др. о неуничтожаемое™ силы16, наконец, но-вейшие исследования в области нервной физиологии,— все это пролило массу света па наиболее темные и запу-танные вопросы психологии и, между прочим, иа вопрос генезиса человеческого ума. Оставаясь па той точке зрения, на которой она волей-неволей должна стоять, чтобы сохранить за собою хоть какое-нибудь научное значение, психология вынуждена была признать, что психическая природа данного человека, подобно его природе физической, есть продукт медленного, постепенного развития целого ряда предшествовавших ему поколений. То, что мы называем теперь человеческим умом, человеческим чувством, не явилось вместе с человеком как нечто вполне законченное, готовое; его элементарные зародыши ес-тествоиспытатель находит на самых низших, первичных стадиях органической жизни. Только проследив эти зачаточные формы умственной и аффективной жизни, только изучив историю их образования и развития, психолог может составить себе более или менее ясное и верное представление об ее высших формах, таких формах, в которых она обнаруживается в современном человеке. Если раз допущено (и современная психология уже сделала это допущение), что пастожцее ость продукт проиіедиіего, то для того, чтобы знать первое, надо узнать последнее; иными словами, первое надо изучать с точки зрения развития второго. Но развитие в смысле постоянного осложнения, дифференцирования и интегрирования простых, несложных и конкретных элементов органической материи только и мыслимо под условием наслед

ит

ственности. Где нет наследственности, там, очевидно, не может быть и развития. Как бы условия жизни ни усовершенствовали индивида, но если всем этим усовершенствованиям суждено исчезнуть вместе с ним, то его потомки очутятся в том же самом положении, в каком он находился сам до начала своего усовершенствования. Следовательно, ни одно свойство, ни одна сторона жи-вотной жизни не могут развиться, если им придется в каждом новом индивиде пачинать свое развитие сызнова, если, достигнув известного предела, они неизбежно должны возвращаться к своей исходной точке. Очевидно, что подобное движепие не будет иметь ничего общего с нашими представлениями о прогрессивном движении: это будет движение маятпика, вечные приливы и отливы человеческого существования. Только тогда, когда то или другое свойство постояпно передается от деда к отцу, а от отца к сыну и т. д., и притом так передается, что в отце его развитие начинается с той точки, па которой оно остановилось у деда, у детей — с той точки, на которой оно остановилось у отца, и т. д.,— только в этом случае и можно говорить о развитии, о прогрессе.

Отсюда само собою очевидно, почему современная психология, усвоив себе точку зрепия дарвиновской теории развития и выдвинув на первый план вопросы генезиса, должна была возвратиться к забытому принципу наследственности и возвести его в непреложный закон . Оно должно было это сделать a priori, чисто дедуктивным путем, так как закон наследственности логически вытекал из закона развития, как частное из общего. Многие, однако, не понимая априористического ха-рактера закона наследственпости и воображая, будто психология дошла до него путем индуктивного обобщения частных и копкретных случаев наследственной передачи физических и душевных качеств от предков потомкам, упрекают ее в легкомыслии, в слишком поспешном и произвольном обобщении. Всякий хотя поверхпостио знакомый с литературой занимающего нас вопроса знает, конечно, что в подтверждение теории наследственности собрано в настоящее время множество частных фактов По будь этих фактов собрано в миллион рае больше, ими, как справедливо замечает Бокль, ничего нельзя доказать, «Недостаточно,— говорит он,— делать ссылки на те только случаи, где обнаруживается наследственность, нужно брать в расчет и те случаи, когда она не имеет места. Только сравнив число первых с числом последних, можно сделать какое-нибудь правильное индуктивное заключение». До сих пор никто и не пытался этого делать, потому что индуктивные доказательства наследственности невозможны. Но мало того, что не исследованы факты отрицательные, говорящие против наследственности, и факты положительные, в особенности взятые из обыденного эмпирического опыта, в большинстве случаев весьма сомнительны. Обыкновенно сторонники закона наследственности встречаются с такими условиями, ко-торым их теоретические соображения или резко противо-речат, или не удовлетворяют им. «Сходство детей с роди-телями,— говорит де Кандоль («Hist, des scien. et des sav.», p. 312, 313),— обнаруживается в особенности, а в некоторых случаях исключительно в известный, опреде-ленный возраст. Следовательно, человек, наблюдающий данного индивида, должен был знать его отца и мать в тот самый возраст, когда он его наблюдал, т. е. лет 25—30 тому назад. Ему нужно также знать и других его род-ственников но восходящей и боковой линиям; следова-тельно, наблюдатель должен быть лицо, уже достигшее зрелого возраста, и притом лицо, умеющее наблюдать и хорошо запоминать наблюдаемое». В обыденной жизни лица, удовлетворяющие этим трем условиям, встречаются не часто. «Покажите, например,— говорит де Кандоль,— ребенка или его портрет членам его семейства — какие вы услышите разнообразные мнения! Одни найдут, что он нохож па такого-то из своих родственников, другие — на другого, третьи не увидят в нем никакого фамильного сходства» (ib., стр. 316). Еще более разногласия, еще более противоречия возникает, когда заходит речь о фамильном сходство тех или других душевных качеств человека. И нужно много беспристрастия, много наблюда-тельности, много «знания людей», чтобы не впасть при подобных оценках в самые грубые ошибки.

Таким образом, индуктивное доказательство закона наследственности почти не выдерживает критики. При-меры, приводимые в его пользу, пе имеют никакого строго научного значения. Во-первых, эти примеры в большин-стве случаев нуждаются еще в проверке; а во-вторых, может быть, существует в десять тысяч раз больше при-меров, доказывающих совершенно противное. Но совре-менная психология и по ищет индуктивных доказательств: она очень хорошо понимает (или по крайней мере должна понимать), что если бы ей пришлось их ждать, то она никогда бы их не дождалась. А ждать опа не может: мы уже сказали, что без допущения принципа наследствен-ности теория психического развития, генезис души со-вершенно немыслимы. Отказываясь же от этой теории, психология должна покинуть свою научную почву и снова вознестись в туманные сферы метафизики; она должна признать себя некомпетентной решать самые существен-ные психологические вопросы, разъяснять сколько-пи- будь сложные проявления духовной жизни. Следователь-но, с признанием закона наследственности связывалась для нее возможность дальнейшего научного прогресса.

Итак, с одной стороны, она необходимо должна была признать наследственность за общий психический закон, с другой — она не имела (да вероятно, никогда и не будет иметь) достаточно данных, из которых бы она могла вывести его индуктивным путем. Что же ей оставалось делать? Поискать среди наиболее общих законов органи-ческой природы такого, под который бы подходил закон психической наследственности, как часть входит в целое. Искать, конечно, не нужно было долго. Стоило только обратиться к общему закону «размножения видов». На чем он основывался? «На стремлении каждого индивида,— говоря словами одного иатуралиста,— повторять себя в своем потомстве». Это стремление до такой степени обще всему живому, что во все времена оно признавалось одним из тех основных фактов, без признания которых невозможны естественные науки; опи играют в них ту же роль, какую аксиомы в науках математических.

Невозможно даже себе представить, чтобы животные одного вида могли произвести потомство другого вида,— чтобы кошка могла ощениться собакой, собака — кошкой и т. п.: «каждый организм дает приплод тождественный себе» . У низших животных этот закон тождества проявляется во всей силе. У двуполых сходство приплода с родителями отклоняется, по крайней мере, по-видимому, от полного тождества; у них приплод должен представлять собою тождество не с одним, а с двумя индивидуально- различными организмами, т. е. нечто среднее между полным тождеством с отцом и полным тождеством с матерью. Отсюда и по мере осложнения организма и условий, влияющих на акт рождения, наследование детьми родительских свойств подвергается самым разнообразным комбинациям. Но как пи разнообразны эти уклонения, они все-таки не исключают общего закона; они только осложняют его действие и через это как бы маскируют его практические последствия. Приплод по заключает в себе ничего такого, чего бы не имели раньше, в развитой или зачаточной форме, его родители или вообще его предки: родовые и видовые признаки передаются ему целиком от родителей, признаки индивидуальные — иногда от одних родителей, иногда от более отдаленных предков; но в том и другом случае они всегда составляют продукт наследственности — и ничего более. Предполагать противное, предполагать, что у приплода могут явиться те свойства, которые не были подготовлены предшествовавшими ему поколениями,— значит предполагать, что из ничего может произойти нечто. Следовательно, закон наследственности есть не что иное, как одна из форм закона причинности, т. е. одна из коренных и необходимейших категорий человеческого мышления.

Но если этот закон логически необходим, если вне его мы не можем даже и представить себе акта размножения и вообще развития органической природы, если затем, обращаясь к опыту, мы встречаемся с ним повсюду, видим, что ему безусловно подчинены не только низшие и элементарные проявления органической жизни, но и высшие, более сложные, то имеем ли мы хоть какое-нибудь право предполагать, будто в одном из видоп животного царства существует некоторая небольшая группа признаков, по подлежащих действию этого всеобщего закона? Чтобы сделать подобное предположение, нужно доказать, во- первых, что эта группа признаков стоит вне всех естест-венных условий физической жизни и что, во-вторых, она обладает такими именно специфическими свойствами, которые не могут переходить по наследству от предков к потомкам. Но доказать это невозможно, потому что все, что стоит вне естественных условий, то недоступно нашему знанию. Притом же ум современного человека стремится понять природу как единое целое, подчиненное общим законам, не допускающим никаких скачков и исключений. Следовательно, доказывая, будто психические явления не могут подойти нод общие законы наследственности, он впал бы в непримиримое противоречие сам с собою.

Независимо от этих, так сказать, психологических препятствий, делающих невозможным исключение психических явлений из-под действия законов органического мира, есть еще препятствия логические. Современная наука — в особенности некоторые ее отрасли, как, например, медицина, психиатрия,— представила такую массу фактов, самым несомненным образом доказывающих тесную связь, существующую между явлениями психи-ческими и физическими, между телом и духом, что логика обязывает современного психолога видеть в этой связи не нечто случайное, преходящее, а нечто постоянное, необходимое. Но если А находится в постоянной и необходимой связи с то очевидно, что все, изменяющее А у будет изменять и В\ условия, подчиняющие себе первое, будут подчинять и второе; закон наследственности, верный для А, будет верен и для В.

Таким образом, современная психология логически приводится к необходимости признать закон психической наследственности как одно из проявлений закона наслед-ственности вообще, закона, составляющего в свою очередь лишь частный случай еще более общего закона — закона причинности.

III

Итак, психическая наследственность не может подлежать никакой проверке перед трибуналом эмпирического опыта: она выше его; она выводится дедуктивно из общих законов природы, из основных принципов человеческого мышления; она так же мало может подлежать сомнению, как не подлежит сомнению треугольник, круг, сфероид и т. п. Однако, хотя никто из нас не сомневается в круге, треугольнике и сфероиде, мы никогда в действительности их не находим и не можем найти. Фигуры, которые мы называем этими именами, имеют весьма мало общего с нашими представлениями об этих геометрических фигурах. Не имеет ли того же характера и наше представление о психической наследственности? Истинному и несомненному в теории — ему, быть может, как и всем нашим геометрическим понятиям, никогда не суждено осуществиться на практике? На практике, быть может, оно имеет ровно столько же значения, сколько и те эмпирические правила дурной грамматики, под которые подходят 3 случая и которые имеют 33 исключения?

Рассуждая a priori, тут пет ничего невозможного. Чем сложнее, чем разнообразнее данное явление, чем чувствительнее оно к влияниям окружающих его условий, чем оно изменчивее и непостояннее, тем более вероятия предполагать, что то или другое его состояние не есть продукт одной какой-либо причины, а многих причип, действовавших единовременно или последовательно. Любое из наших психических чувств, в особенности из тех, которые принадлежат к категории так называемых интеллектуаль-ных чувств, представляет собою явление в высокой сте-пени сложное и нередко в высокой степепи неустойчивое, непостоянное. Можно ли допустить, чтобы опо было произведено одной только причиной, а именно наследст-венностью, и чтобы все те разнообразные влияния, кото-рым оно подвергалось помимо наследственности, прошли для него бесследно, пе наложили на него своей печати? Допустить такое предположение значило бы поступить наперекор всякой очевидности. Но если мы не имели права допустить исключительного влияния наследствен-ности на образование человеческого характера (понимая под этим словом совокупность психических признаков, определяющих человеческую индивидуальность), если мы, пе впадая в абсурд, вынуждены признать, что на обра- зовапие характера имеет влияние и воспитание (понимая под этим словом совокупность всех внешних условий — экономических, нравственных и политических, среди которых человек рождается, развивается и действует), то мы должны сознаться, что вопрос о наследственности с практической точки зрения может получить совершенно ипое значение, чем с точки зрения дедуктивно-абстрактной, теоретической.

Практическая точка зрения, не подвергая ни малейшему сомнению существование самого закона психической наследственности, старается лишь определить, как и насколько он проявляется в действительности, какая его роль в развитии тех индивидуальных особенностей, ко-торые слагаются под влиянием других бесчисленных условий. Тут уже невозможны никакие априористические соображения, дедукция ни к чему не приведет. Постав-ленный вопрос может быть решен только при помощи индукции, при помощи опыта. Нечего и говорить, что у нас в настоящее время этот опыт не особенно велик и не особенно научен; но все же оп дает некоторые понятия, некоторые данные — данные, по которым если и нельзя решить вопрос окончательно, то можно по крайней мере наметить в общих чертах его вероятное решение в буду-щем.

Такое вероятное решение не следует, конечно, возводить в эмпирический закон, как это, например, делает Рибо (см. его «L'heredite», р. 204),— оно будет и должно иметь характер лишь простой гипотезы. И только тогда, когда психология составит себе хоть сколько-нибудь правильную научную гипотезу, она получит возможность открыть действительные, не гипотетические, а достоверные проявления наследственности в практической жизни. Еще Конт весьма справедливо заметил, что, пока человек возится с сьтрым материалом, по имея никакой теории, он не сделает из пего никаких научных обобщений, он запутается в противоречиях, запутается в частностях и весь его опыт пропадет для науки почти даром. В настоящее время из всех групп общественных деятелей едва ли не одни только медики серьезно занимаются собиранием фактов, могущих служить научным материалом при практическом решеиии вопроса о наследственности. Ни горист, ни педагог, ни моралист, ни социолог не обращают на него должного внимания, несмотря па то что от того или другого его решения в значительной степени зависит больший или меньший успех их деятельности. Драгоценный материал, проходя через их руки, остается почти не замеченным и пропадает бесследно для психолога . Однако это было бы еще ничего, если бы страдала одна только психология, но ведь страдает и их собственная специальность, страдает мораль, страдает педагогика, страдает социология, страдает правосудие. На каждом шагу они впадают в самые непростительные ошибки, и за последствие этих ошибок приходится отвечать уже не абстрактной науке, а живым людям. Не могло бы, конечно, этого случиться, если бы все эти господа, наивно воображающие себя великими знатоками человеческой природы, имели хоть какое-нибудь ясное, научное (хотя, разумеется, чисто гипотетическое) понимание истинных отношений, существующих между наследственностью и влияниями окружающей человека среды.

В настоящем очерке мы хотим попытаться, пользуясь теми научными данными, которые уже имеются налицо, выяснить некоторые из наиболее общих правил, которым, по-видимому, подчиняется принцип психической наследственности при своем практическом осуществлении в человеческом обществе. Совокупность этих правил, с одной стороны, поможет нам составить более или менее правильный взгляд на отношения наследственности и воспитания, с другой — прольет некоторый свет на многие темные и весьма запутанные вопросы психологии, нравственности, педагогики и социологии.

IV

Мы сказали уже, что принцип наследственности вообще в наиболее ясной, простой и незапутанной форме прояв-ляется лишь на низших стадиях органической жизни. С разделением полов оп претерпевает первое и весьма важное изменение: приплод двуполых животных не всегда уже наследует качества своих родителей в том виде, в каком существует у последних; иногда у него развиваются такие способности, которых родители совсем не имели и которые произошли от смешения особенностей отца с особенностями матери. И чем разнообразнее жизненные условия обоих полов, чем резче проведена разделяющая их демаркационная черта, тем сложнее и мудренее становятся эти смешения, тем более приплод удаляется от того, чем по теории он должен быть,— от фото-графической копии своих родителей.

Не все, однако, родительские особенности теряют при таком смешении в одинаковой мере свой индивидуальный характер. Некоторые образуют чисто химические соедщ- нения, в которых каждая из родительских особенностей сохраняет свою самостоятельность. Очевидно, что в первом случае закон наследственности гораздо более маскируется, чем во втором. Отсюда в тех видах животного царства, где родители обладают относительно большим количеством свойств, поддающихся химическому соединению, наследственность проявляется в формах несравненно более раз-нообразных, чем в тех видах, где особенности, не поддающиеся химическому соединению, преобладают над первыми. Особенности психические, как давно уже замечено, принадлежат по преимуществу к категории особенностей, дающих при смешении химическое соединение; особенности чисто физические обыкновенно (хотя, конечно, не всегда) дают при смешении механические соединения. Потому, чем выше психическая жизнь данных организмов, тем разнообразнее формы наследственности. Вот почему у высших млекопитающихся, и в особенности у человека, весьма трудно с точностью определить влияние родителей на образование характера приплода.

Итак, половые различия родителей составляют первую группу условий, видоизменяющих закон наслед-ственности в его абстрактном значении.

Вторую группу образуют те внешние условия, в среду которых попадают потомки. Условия эти могут быть совершенно такими же, как и те, при которых жили предки, или такими, которые видоизменились лишь настолько, насколько потребовали этого изменения новые формы коллективной жизни. Человек в диком состоянии едва ли составляет исключение из этого общего правила . Но в так называемых цивилизованных обществах мы уже замечаем некоторое различие в жизненной обстановке отцов и детей; и чем выше цивилизация, тем это различие рб8че и постояннее. В современных обществах Западной Европы можно признать за общее правило, что условия жизни старого поколения никогда не бывают похожи на условия жизни нового.

Отсюда становится весьма вероятным, что под влиянием этой второй группы условий принцип наследственности в применении к цивилизованным обществам людей должей претерпеть не меньшие, если не гораздо большие, изменения, чем под влиянием условий первой группы, т. е. условий половых. Это очевидно a priori; но в чем же именно обнаруживаются эти изменения и какую долю участия в образовании их принимает та или другая группа? Этим вопросом мы теперь и займемся. Начнем с условий первой группы.

V Исследуя «законы наследственности» в животном цар-стве вообще, Дарвип вывел следующее общее правило: «Часто или даже постоянно признаки имеют наклонность развиваться в том же поле в те же возрасты и, наконец, периодически — в те же времена года, в которые они появились первоначально у родителей» («Происх. чел.», т. I, ч. II, стр. 338). Впрочем, наследственная передача признаков тому именно полу, в котором они появились с самого начала (т. е. наследование от отца к сыну, от матери к дочери),— далеко не общее правило. Сам Дарвин говорит, что «равномерная передача признаков обоим полам составляет наиболее обыкновенную форму наследования, по крайней мере у тех животных, которые не представляют резких межполовых различий» (ib., стр. 322, 323). Замечание это, опирающееся на массу точных и разнообразных наблюдений, которыми Дарвин так подавляет читателя, должно иметь для пас огромное значение. На основании его мы можем с некоторой вероятно- стъю предположить, что по мере развития межполовых признаков случаи передачи родительских особенностей детям, равно как и случаи наследования ребенком свойств и отца и матери, должны встречаться все реже и реже. У человека же эта форма наследственности должна представлять почти исключение из общего правила. Однако не нужно забывать, что до достижения особями половой зрелости половые различия между ними (во всех видах животного царства) не настолько определены, не настолько резки, насколько они становятся впоследствии. Потому те особенности, которые приобретены ими до половой зрелости, имеют обыкновенно тенденцию передаваться обоим полам, а особенности, относящиеся к более позднему периоду жизни, наследуются только тем полом, в котором они первоначально развились .

Следовательно, на основании всех этих соображений мы имеем некоторое право заключить a priori, что у людей отец передает свои свойства сыну, мать — дочери, но при этом те особенности, которые развились у одного из родителей в более ранний период жизни, переходят по наследству и к сыну, и к дочери, так что вообще на эти особенности закон «наследственности, ограниченной полами», не распространяется. Подтверждаются ли эти априористические заключения непосредственными на-блюдениями не над наследственностью вообще, а над человеческой наследственностью в частности?

«Наследование по прямой линии,— говорит Рибо (стр. 240),— может представлять два случая: 1) или ребенок наследует в одинаковой мере и от отца, и от матери как физические, так и нравственные свойства — случай чрезвычайно редкий, представляющий собою полное осуществление принципа наследственности во всей его абстрактной чистоте; 2) или ребенок походит на одного из родителей, иногда па отца, иногда на мать,— это случай самый обыкновенный, по мнению, кажется, всех писавших о наследственности». Но наследует ли сын отцу, дочь матери или, наоборот, сын матери, дочь отцу — насчет этого вопроса взгляды расходятся. Большинство физиологов полагает, что чаще всего дочери наследуют свойства отцов, сыновья — матерей (heredite croisee20). «Этим-то и объясня-ется,— говорит Римеран,— почему у стольких великих людей рождались весьма посредственные сыновья». Рибо в своей книге о наследственности, основываясь, впрочем, кажется, на данных, приводимых Жиру , утверждает, будто «обыкновенно искривление позвоночного столба, хромота, английская болезнь, шестипалость, глухонемота и вообще все органические уродства и недостатки переходят от отцов к дочерям, от матерей — к сыновьям» (р. 218). Галль приводит случай с двумя близнецами — мальчиком и девочкой, из которых первый был вылитая копия своей матери, ограниченной, почти тупоумной женщины, вторая походила на отца, человека очень умного и талантливого. По мнению Мишле, вся история служит наилучшим доказательством именно этой формы наследственности. Доктор Люкас (Lucas) хотя и не защищает открыто этой теории, однако приводит в своем физиоло- гофилософском трактате несколько данных, говорящих в его пользу. Он указывает, между прочим, на детей Кромвеля. «От Элизы Бурсье (женщины ограниченной и весьма добродушной) у пего было несколько мальчиков и девочек; мальчики вышли «аркадскими пастушками», а из девочек развились мужественные и энергичные женщины, более фанатичные, чем он сам». Д'Аламбер, Бюффон, братья Шенье, Гёте, наконец, Мирабо — все эти знаменитости имели матерями весьма замечательных женщин и от них унаследовали наиболее выдающиеся черты своего характера *. Тиберий, Нерон, Коммод, Гелиогабал были настолько же достойны своих матерей (Ливия, Агриппина,

Фаустина, Соемия), насколько Олимпия и КорнеЛйй были достойны своих сыновей (Александр Македонский, Гракхи).

Немало также можно привести исторических примеров в польву наследственности от отца к дочери: знаменитая Гипатия, несчастная жертва сектаторского фанатизма, была дочерью Теона, прозванного Геометром за свои обширные математические поэнания; дочери (Корнелия и Тулия) Сципиона и Цицерона приобрели историческую известность; Лукреция Борджиа была достойной дочерью Александра VI; Христина шведская [(дочь Густава- Адольфа), Елизавета и Мария английская (дочери Генриха VIII), Анна де Боже (дочь Людовика XI), герцогиня Беррийская и ее сестры (дочери регента) и другие представляют поразительное сходство со своими отцами. Ив мира литературного и ученого можно указать на г-жу Сталь, дочь Неккера, на Люси Эйкен, писательницу, отец которой был известным в свое время физиком (автор «Evenings at home»26 — весьма распространенного, популярно написанного сочинения), на Элеонору Галлам — дочь знаменитого автора «Истории Англии» («Constitutional history of England»2®) и «Европейской литературы» («Literature of Europe»), на Каролину Гершель, сестру Вильяма Гершеля — дочь Исаака Гершеля, не лишенного музыкального таланта, и т. п. * Рибо в своей книге «О наследственности» (стр. 221, 223) приводит 20 случаев, взятых из истории, наследования сыновьями материнских свойств и 18 случаев наследования дочерьми свойств отца.

Конечно, все эти факты могли бы иметь значение научного аргумента, если бы защитники противоположной теории, допускающей передачу родительских свойств лишь от отца к сыну, от матери к дочери, не приводили в подтверждение своего мнения еще большую массу фактов, и притом фактов гораздо более убедительных. Так, например, Беларже противопоставляет весьма слабым и далеко не научным доказательствам Жиру цифры, весьма точные и весьма красноречиво доказывающие, что умственные болезни гораздо чаще наследуются от соответствующего пола, чем от пола противоположного. Из 571 наблюдаемого им случая отцов сумасшедших было 225; у них сыновей, страдающих умственным расстрой- ством, было 128, а дочерей — 97. Женщин умственно больных было 346; у них сумасшедших дочерей — 197, а сыновей — 149 («Recherches sur Panatomie, la physiologie et la pathologie du eysteme nerveux»27 *).

Восемнадцати случаям, цитируемым Рибо в пользу наследственности от отца к дочери, можно противопоставить 33 случая, приводимые тем же автором и доказывающие как раз обратное, т. е. наследственность от отца к сыну (см. список знаменитых людей и их детей на стр. 227). Дочерям Неккера и Гершеля можно противопоставить сыновей г-жи Севиньи, Жорж Занд28 и т. п.

Особенно много драгоценного материала как по этому, так и по многим другим вопросам, касающимся наследственности, собрано в известной нашим читателям кпиге Гальтона29. Гальтон приводит краткие фамильные списки всех сколько-нибудь замечательных и имеющих хоть какой-нибудь интерес с точки зрения паследствепности политиков, государственных людей, полководцев, литераторов, ученых, музыкантов, поэтов и живописцев. Так как его списки составлены без всякой предвзятой идеи относительно преобладания той или другой формы наследственности, то по ним мы можем лучше всего судить, которая из этих форм чаще всего встречается в действительной жизни. Полководцев, политиков и администраторов мы оставим в стороне: при данных общественных условиях женщина лишена почти всякой возможности прилагать на практике свои политические, администраторские и военные способности, если бы даже она и была ими одарена. Поэтому мы решительно не можем знать, наследуют ли они их от своих отцов или нет, следовательно, нам приходится ограничиться списком литераторов, ученых, поэтов и художников. В списке литераторов значится 44 человека, учепых — 50, поэтов — 21, живописцев — 21, музыкаптов — 16; всего во всех списках 152

* В подкрепление этих цифр Рибо приводит следующие данные относительно сумасшедших по Франции по отчету за 1860 г.: На 1000 сумасшедших мужчин:

128 лиц, наследовавших болезнь от отца 110 » матери

26 » обоих

На 1000 сумасшедших женщин:

130 наследовавших болезнь от матери 100 » отца

26 » обоих

(«I/ heredite», р. 225),

человека, или 152 случая наследственности; на эти 152 случая приходится только 16 случаев перекрестной на-следственности (от матери к сыну, от отца к дочери). Чтобы нагляднее показать отношение, существующее между этой последней формой наследственности и наследственностью, «ограниченной по полам» (от отца к сыну, от матери к дочери), мы приведем следующую табличку, составленную на основании материалов, собранных Галь- тоном:

На 100 случаев наследственности, «ограниченной по полам», приходится случаев «перекрестной наследственности»: среди литераторов — 9, ученых — 8, музыкантов — 25, живописцев — 9,5, поэтов — 5.

Вообще же на 100 случаев наследственности, «ограниченной по полам», встречается не более 10 случаев наслед-ственности перекрестной — иными словами, вероятность дочери унаследовать качества своего отца или сыну — качества своей матери определяется отношением 1 : 10.

Этот вывод, опирающийся на целый ряд числовых данных, заслуживает, конечно, гораздо более вероятия, чем заключения гг. Жиру, Галлера, Бурдаха и т. п. заключений, опирающихся лишь на несколько единичных примеров, более или менее искусно выбранных из целой массы часто весьма сомнительных биографий. Но этого мало, факт решительного преобладания наследственности, «ограниченной по полам», пад наследствеппостью перекрестной независимо от статистических доказательств имеет за собою еще другие аргументы, хотя и чисто априористические, но тем не менее весьма существенные. Во-первых, он вполне согласуется с общей тенденцией наследственности воспроизводить в детях их родителей, или, как выражается Рибо, «подобное в подобном». Во- вторых, он подходит под ту именно формулу наследственности, которая, по мнению Дарвина, наиболее распространена во всем животном царстве. Невозможно придумать никаких разумных оснований, почему бы один из частных видов наследственности — «психическая наследственность» должна была составлять исключение из общего правила. Напрасно утверждает Рибо, будто эту ничем не объяснимую аномалию «весьма нетрудно понять»: если мы проследим наследственность в нескольких поколениях, тогда мы увидим, что особенности деда наследует его дочь и передает их своему сыну, а бабушке наследует ее сын, сыну — его дочь (стр. 247), следовательно, свойства ро- доначальника через одно поколение всегда воспроизводятся в потомках мужского пола. Но что же из этого? Разве это что-нибудь объясняет? За что человек в отличие от всех других живых существ обречен воспроизводить себя не в своем сыне, а в своем внуке? Это что-то уж очень таинственно. Да к тому же предположение Рибо и не оправдывается фактами: он говорит, что если мы про-следим наследственность в нескольких поколениях, то увидим, что дед почти всегда воспроизводится во внуке, бабушка — во внучке. Это неправда. Следующая табличка, составленная по данным, собранным Гальтоном, доказывает, как увидит читатель, совершенно противное.

На каждые 100 семей встречается: H аследственность У англ. судей Госуд. людей Полков. Литер. Учен. Поэт. Артист. Духовн. 1) от отца к сыну 26 33 47 48 26 20 32 28 2) от деда к внуку или от деда к сыну и внуку 15 28 16 24 14 5 7 20

Средним числом, следовательно, замечательные люди на каждые 100 семей представляют более 30 индивидов, имеющих чем-нибудь знаменитых отцов, и только 17 про-исходят от сколько-нибудь известных дедов. Иными сло-вами, дети почти вдвое чаще воспроизводят своих отцов, чем дедов.

VI

Итак, мы можем с некоторой вероятностью предположить, что психическая наследственность по отношению к полам подчиняется тому же самому эмпирическому закону, которому, по теории Дарвина, подчиняется биоло-гическая наследственность вообще. Однако несомненно также и то, что закон этот в применении к первой имеет несравненно более исключений, чем в применении к последней. Иначе и не могла бы возникнуть теория, возво-дящая эти исключения в общее правило и превращающая самый закон в исключение. Мы уже познакомились с фактами, на которых теория эта основывается; их нельзя ни отрицать, ни игнорировать. Они существуют, и замечательные люди нередко имеют гораздо более основания гордиться своими матерями, чем своими отцами. Притом же хотя и много есть доказательств в пользу того, что сыновья наследуют свои психические свойства от отцов, но нет никаких серьезных данных, дозволяющих предполагать, что то же самое справедливо и относительно дочерей, что и они также наследуют свои психические свойства от матери. Конечно, это отсутствие может быть отчасти объяснено тем обстоятельством, что, во-первых, о замечательных мужчинах мы знаем гораздо больше, чем о замечательных женщинах; во-вторых, исследователи, го-воря о родственниках последних, останавливаются более на их предках мужского пола, чем па предках женского. Но, разумеется, это объяснение только [от]части объясняет дело, и мы должны согласиться, что не только замечательные мужчины, но и замечательные женщины нередко наследуют свои психические свойства от своих отцов .

Ввиду всех этих многочисленных исключений некоторые физиологи и психологи полагают, что у людей наследственность не может быть подведена ни под форму наследственности, «ограниченной по полам», ни под форму наследственности перекрестной, что она встречается обыкновенно под обеими формами вместе, т. е. что ребенок никогда не походит на одного отца или на одну мать, а на того и на другого вместе. Физиологи пытались даже определить некоторые общие правила этой смешанной наследственности. Одни (например, Бурдах, Гама де Машадо, Галль и вообще френологи32), исходя из той точки зрения, что физическая организация человека резко связана с его психическими свойствами, утверждают, что ребенок, наследующий от отца или матери те или другие чисто физические признаки, должен наследовать и соответствующие признаки психические .

Напротив, другие, как, например, Жиру, полагают, что ребенок, наследовавший от матери какие-нибудь физические свойства, всегда наследует от отца свойства психические. Жиру говорит, например, что в человеке есть два рода жизни: жизнь внешняя, обнимающая собою три психические деятельности человека — движение, волю и ум, и жизнь внутренняя, зависящая от деятельности пищеварительных органов, симпатического нерва и т. п., т. е. заключающая в себе наши чувства вообще и наше внутреннее чувство в частности. Каждая из этих жизней может воспроизводиться в том или другом потомке. Ребенок, наследуя от родителей органы внешней жизни, наследует и соответствующие этим органам психические проявления; ребенок, наследующий от другого родителя органы внешней жизни, наследует от него и их атрибуты: ум, волю и т. д. Моро на осповании длинного ряда опытов пришел к заключению, что из 100 случаев наследственного сумасшествия в 72 случаях ребенок, наследовавший от отца физические свойства, наследует от матери своей — психические, и, наоборот, наследовавший от матери физические свойства наследует от отца — психические («Psychologie morbide», p. 140, 141).

Которая же из этих двух теорий может быть признана за наиболее правдоподобную? Иначе говоря, дает ли современная наука какую-пибудь руководящую нить для разъяснения того, что мы называем психической жизнью, и ее отношепий к физической жизни? Физиология и психи-атрия несомненным образом доказали только одно: что наша психическая жизнь находится в самой тесной за-висимости от нашей жизни материальной, от известного устройства нашей нервной системы, от известного состояния органов кровообращения, пищеварения и т. п. Психология в лице своих замечательнейших представителей (Бэна и Спенсера) признала эту зависимость за факт, не подлежащий спору. Следовательно, с точки зрения современной науки теории, подобные теориям Жиру, Моро и т. п., не выдерживают ни малейшей критики. Но, с другой стороны, мы не можем оставить без внимания многочис-ленных наблюдений психологов и психиатров, показы-вающих, что цитированный выше случай с Гёте — не единственный в своем роде и что очень часто встречаются дети по наружности — копия матерей, по уму — полнейший продукт отцов, и наоборот. Очевидно, что подобные случаи нисколько не противоречат единству человеческой природы. Хотя наша психическая жизнь и зависит от нашей физической организации, однако всякий знает, что эта зависимость совсем не так исключительна, как ее хотят представить разные френологи, физиономисты, хироманты34 и т. п. физиологи-метафизики и шарла- таны-эмпирики. Ничем не доказано, например, чтобы те или другие незначительные уклонения нашего скелета от средней идеальной нормы, то или другое расположение личных мускулов, цвет и густота волос, мягкость кожи и т. п. физические признаки, отличающие по наружности одного человека от другого, находились в какой-нибудь постоянной, неизменной связи с теми психическими свой-ствами, которые обыкновенно называются умом, волей, характером вообще. Следовательно, теория Бурдаха, Гал- ля, Гама де Машадо и др. ие может быть принята во всей ее полноте. К тому же она, как и противоположная ей теория (Жиру и др.), не дает никакого ответа на вопрос, почему в одном случае от отца или матери наследуются такие-то свойства, а в другом — другие. Почему Гёте имел наружность отца, а ум матери, тогда как г-жа Сталь, наоборот, умом походила на отца, а по наружности на мать?

Как объяснить эти и мпожество подобпых им фактов?

Обратимся опять к «законам» Дарвипа о наследствен-ности вообще, один из которых, как мы выше заметили, вполне применим и к психической наследственности.

Дарвин говорит, что когда известная особенность (психическая или физическая) развивается в животном по достижении им половой зрелости, т. е. в тот возраст, когда межполовые различия вполне установились, то она имеет тенденцию передаваться по наследству лишь тому полу, в котором она первоначально образовалась. Человеческий ум, и вообще характер, достигает, как известно, своего полного35 развития в период от 25, 30до40, 45 лет; однако есть некоторые психические свойства, которые обнаруживаются гораздо ранее полной зрелости. Боль-шинство знаменитых ученых и литераторов, государст-венных практиков и политиков в молодости были самыми обыкновенными людьми; нередко их считали даже совер-шенно ни к чему не способными, отъявленными лентяями или бездарными тружениками. Но мало-помалу из этих лентяев и бездарных тружеников вырабатывались солид-ные ученые, талантливые писатели, замечательные об-щественные деятели. И не ранее как к 40 годам (и никогда почти раньше, как это доказали исследования Кетле) их ум или их характер достигают такой ступени развития, обнаруживаются вовне с такой полнотой, что их начинают выделять из окружающей их толпы посредственностей, что на них обращается внимание современников,— они становятся знаменитостями .

Напротив, если мы возьмем музыкантов, живописцев, поэтов, то мы увидим, что в большинстве случаев их та-ланты обнаруживаются очень рано: Гёте начал писать стихи с 6 лет; Гейне стал знаменитостью, когда ему было 28 лет; Корнель не достиг еще полного совершеннолетия, когда уже обращал иа себя внимание как драматический писатель; Шенье (оба брата) писали стихи на школьной скамье; «Часы досуга» («Hours of idleness») Байрона вышли в свет, когда их автору было 19 лет; 21 года он написал свои «English bards and Skotch reviewers»36, которые приобрели ему громкую славу; Чаусеру было всего 18 лет, когда ои написал свою знаменитую «Court of Love» 37; Драйден 17 лет сочинял уже прекрасные стихи; Гук в те же годы пользовался уже большой известностью; музыкальный гений Себастьяна Баха достиг своей полной зрелости, когда Баху было только 22 года; Бетховен 13 лет начал печатать свои замечательные композиции; Владислав Дюссек, зиамепитый пианист, имея всего лишь 5 лет от роду, весьма порядочно играл на фортепиано;

Мейерберу было 9 лет, когда он уже считался лучшим пианистом в Берлине; четырехлетний Моцарт своей игрой приводил в восторг слушателей, а когда ему было 6 лет, он уже сочинял весьма серьезные вещи; Алегри (Коред- жио), Санцио (Рафаэль), Вечели (Тициан) обнаружили свой удивительный гений в такие ранние годы, когда детей только что начинают обучать грамоте,— они сделались знаменитостями прежде еще, чем у пих стала пробиваться борода; Рюисдаль в 14 лет писал картины, обращавшие на себя всеобщее внимание; Франческо Маццуоли38, знаменитый колорист, о котором говорили, «что в него вселилась душа Рафаэля», в 16 лет возбуждал своими картинами удивление современных ему художников, и т. д. Мы могли бы исписать подобными примерами целые страницы, по полагаем, что и указанных фактов вполне достаточно для подтверждения нашей мысли: таланты художника проявляются и развиваются в человеке гораздо раньше, чем таланты мыслителя и практического деятеля,— первые почти всегда предшествуют половой зрелости, тогда как вторым она предшествует.

Если приведенный выше закон Дарвина распространяется на психическую наследственность, то мы должны предполагать, что случаи «перекрестной наследственно-сти» гораздо чаще должны встречаться в среде поэтов, музыкантов, живописцев, в среде художников вообще, чем в среде мыслителей и государственных людей. Под-тверждают ли факты подобное предположение?

Гальтон, как мы уже говорили, приводит в своей книге краткие родословные весьма значительного числа наи-более замечательных общественных деятелей. Разбирая эти родословные, мы находим следующее.

Поэтов перечислено 21, из них имели детей 10; из 10 случаев наследственности в 2 случаях отцам наследовали не сыновья (или по крайней мере не одни сыновья), а дочери. Музыкантов — 16, имели детей — 10, случаев на-следственности от отца к дочери (и к сыну вместе) — 4. Живописцев — 19, имели детей — 8, случаев наследст-венности к дочери (и к сыну вместе) — 2. Следовательно, у поэтов, музыкантов и живописцев из 28 случаев наслед-ственности в 8 случаях отцам наследуют не одни сыновья, но и дочери; иными словами, вероятность одному сыну наследовать отцовские качества относится к вероятности наследовать их одной дочери или дочери и сыну вместе, как 7 : 2.

Ученых и вообще литераторов (считая и романистов) упомянуто в родословных списках Гальтона 97, случаев наследственности в прямой нисходящей линии — 50, слу-чаев наследственности перекрестной или смешанной — 10. Государственных людей — 54, случаев наследственности по прямой нисходящей линии — 27, наследственности перекрестной — 2. Следовательно, в среде ученых, литераторов и практических деятелей вероятность наследственности, «ограниченной по полам», к вероятности перекрестной наследственности относится, как 6,4 1, т. е. вероятность перекрестной наследственности почти в два раза меньше, чем у живописцев, музыкантов и поэтов. В сфере духовных деятелей, ученых-теологов и «князей церкви» в родословных списках 33 семей упоминается лишь об одном случае перекрестной наследственности из 13 случаев наследственности, «ограниченной по полам». И с точки зрения дарвиновского закона это совершенно понятно: психические особенности, благодаря которым духовное лицо может выделяться из толпы своих собратий, вырабатываются обыкновенно в поздний период человеческой жизни, путем долгой практики, разнообразных житейских столкновений, кропотливой эрудиции и т. п. К тому же они всегда (или по крайней мере в большинстве случаев) предполагают такое душевное настроение, которое более свойственно старости, чем молодости. Независимо от всех этих данных в родословных списках Гальтона мы встречаемся еще с одним фактом, в высокой степени благоприятным для дарвиновской гипотезы. По этой гипотезе, признаки, приобретаемые в позднейшие периоды жизни, имеют тенденцию укореняться именно в том поле, в котором они первоначально возникли; они воспроизводятся не только в первом поколении (поколении детей), но и в последующих поколениях внуков и правнуков. Точно таким же свойством обладают и те психические особенности, которые развиваются в человеке в период полной зрелости: они имеют тенденцию воспроизводиться в потомстве того пола, в котором возникли первоначаль-но. Напротив, особенности, обнаруживающиеся в ранние возрасты, если и имеют эту тенденцию, то в гораздо слабейшей степени, чем первые. В 100 семьях замечательных государственных людей насчитываются 8 прадедов и 28 дедов; в 100 семьях литераторов — прадедов 3, дедов 24; в 100 семьях ученых — прадедов 0, дедов 14; в 100 семьях поэтов — прадедов 0, дедов 5; в 100 семьях музыкан- тов и художников — прадедов 0, дедов 7; в 100 семьях духовных особ — прадедов 4, дедов 20.

Напомним теперь читателям приведенные выше цифры Беларже. Они показывают, что умственные болезни переходят обыкновенно от отца к сыну, от матери к дочери, т. е. что на них распространяется общий закон наследственности, ограниченной по полам. По другим исследованиям известно, что умственное расстройство чаще всего появляется у женщин в период полового развития (нимфомания, мания самоубийств и т. п.), в период деторождения (послеродовое помешательство) и в так называемые критические годы. У мужчин точно так же болезни мозга обыкновенно обнаруживаются после достижения ими половой зрелости, и maximum их падает между 30 и 40 годами. Напротив, болезни, возникающие в большинстве случаев еще в детстве, как, например, золотуха, английская болезнь и разные физические уродства (несомненно влияющие на психическую жизнь человека), как-то: ис-кривление позвоночного столба, хромоногость, шестипа-лость и т. п., почти всегда передаются от матери к сыну, от отца к дочери, т. е. следуют закону «перекрестной наследственности» (Girou. 1)е la generation, р. 276— 284).

Таким образом, наследственность умственных болезней и тех органических расстройств, которые влияют на пси-хические способности человека, дает еще новое доказа-тельство в пользу гипотезы Дарвина.

Ввиду всех этих доказательств едва ли будет опрометчиво с нашей стороны приложить ее к решению сложных и запутанных вопросов «смешанной» и «перекрестной на-следственности» психических свойств человека. С точки зрения этой гипотезы вопросы эти решаются очень просто. Те психические наклонности, которые приобретаются или развиваются по достижении человеком половой зрелости, переходят обыкновенно по наследству от отца к сыну, от матери к дочери. Те же психические особенности, которые возникают или развиваются до сформирования половой зрелости, передаются детям без различия пола. Но как передаются? Передаются ли они в соответст-вующие возрасты и времена года, как это имеет место от-носительно физических особенностей животных вообще, или же такого соответствия не существует? Передаются ли они из поколения в поколение в несколько измененном виде (переродившимися) или пет? Если они имеют тендеп- дню к перерождению, то как и в чем обнаруживается эта тенденция? Наконец, какое влияние оказывает наслед-ственность на боковые линии родства?

Все эти вопросы в высшей степени интересны и ожидают своего научного решения, но с практической точки зрения несравненно интереснее и важнее другая категория — вопрос об отношении наследственности к воспитанию и о тех нравственных и общественных последствиях, которые вытекают из этих отношений39.