ГЛАВА 1. ИСТОРИОГРАФИЧЕСКИИ ОЧЕРК

Изучение археологических памятников севера Западной Сибири сдерживалось длительное время отдаленностью территории и отсутствием регулярного транспортного сообщения. Это сказалось на специфике научных исследований, которые велись индивидуально или небольшими коллективами.

городища/могильники эпохи раннего железа или Средневековья. Памятники же более ранних эпох, слабо выраженные на поверхности и не содержащие эффектных вещей, такого интереса не вызывали. Слабая изученность территории не позволяла разработать хронологию и периодизацию археологических памятников интересующего нас региона.

Прорыв в исследовании культур энеолита - бронзового века Западной Сибири связан с деятельностью B.H. Чернецова. Опираясь на данные собственных изысканий на pp. Северная Сосьва, Иртыш и в низовьях Оби (стоянки Хулюм-сунт, Сортынья II, Сузгун II, Салехард I) и используя материалы коллекций из музеев Тобольска, Томска, Свердловска и других городов, он обобщил результаты в монографии «Древняя история Нижнего Приобья» [1953]. Здесь содержится историографический очерк археологических работ, проводившихся до и после 1917 r., впервые дается обзор западносибирских древностей эпохи бронзы, отмечено их локальное своеобразие. B работе фигурируют энеолитические объекты - Липчинская и II Андреевская стоянки, расположенные в бассейне p. Туры [Чернецов, 1953, с. 36]. Автор оперировал материалами памятников бронзового века (Салехардская и Сартыньинская стоянки, Сузгун II), о существовании которых в то время мало кто знал. В.И. Мошинская, супруга и спутница Валерия Николаевича, опубликовала оригинальные материалы из жилища бронзового века, открытого в черте города Салехарда [1953], и находки с жертвенного места Сузгун [1957].

B 1960-1970-х гг. начались исследования памятников ЭРМ на pp. Конда, Тура, Тавда, Васюган, Bax и Обь. Работы проводились археологами HA AH СССР, Ленинградского отделения ИА AH СССР, Томского и Уральского государственных университетов. Коллективы ученых из перечисленных академических и вузовских центров занимались изучением отдельных памятников, выявляли археологические микрорайоны, публиковали новые источники, вели подготовку обобщающих трудов.

B 1966 г. Л.П. Хлобыстин осуществил ознакомительную поездку на p. Конда. Он посетил места, где в 1920-1930-х гг. проводил археолого-этнографические изыскания В.Н.Чернецов [1987, с. 164, 170]. B последующие годы исследования археологических памятников в окрестностях поселков Шугур и Карым, а также на p. Сумпанья проводили свердловские и тобольские ученые. Научные интересы Л.П. Хлобыстина не ограничились таежной Кондой, и в 1969 г. он совместно с Ю.Г. Королевым опубликовал материалы Йоркутинской стоянки, расположенной на полуостровеЯмал [1969, с. 79-83].

B те же годы на pp. Тура, Тавда проводились изыскания свердловским археологом В.Д. Викторовой. При анализе разновременного керамического материала она наметила основные этапы развития фигурно-штамповой орнаментации на глиняной посуде ЭРМ- Средневековья [1970]. C этого времени в археологической литературе закрепились предложенные ею определения «сотниковский, лозьвинский и вагильский типы памятников» бронзового века.

Благодаря исследованиям на территории Среднего Урала и Тюменского Притоболья, были обособлены материалы шапкульской культуры [Старков, 1976, с. 39, 47-48], своеобразные моршининские комплексы, получившие статус локального варианта липчинской культуры из-за наличия в их составе керамики с гребенчатыми узорами [Он же, 1980, с. 155]. B.T. Ковалева отнесла к отдельному андреевскому типу, а затем и к одноименной культуре поселения на оз. Андреевском и p. Иске [1979, с. 68-71].

Расширение зоны археологических поисков на север Сибири привело к переносу культурно-хронологических схем энеолита, разработанных для Среднего Урала и Притоболья, на новые территории.

B те же годы проводились разведки М.Ф. Косарева в среднем и верхнем течении Конды. Ha ее притоках, pp. Евра и Ух, он обнаружил керамику, схожую по декору с посудой аятского типа Среднего Урала [1977, с. 208; Он же, 1981, с. 27].

Ha рубеже 1960-1970-х гг. коллективы археологов из университетов Томска и

Свердловска начинают работать в различных частях Сургутского Приобья. B ходе раскопок

на p. Bax B.A. Посредников получил любопытные материалы бронзового века. Определяя

культурную принадлежность памятников, автор обратил внимание на их сходство с

материалами еловской культуры. Приняв во внимание упрощенный декор, он предположил

более ранний возраст ваховской керамики, отнеся ее к числу раннееловской [Посредников,

11

1973, с. 104]. Тем временем уральцы сосредоточились на изучении древностей Барсовой горы, расположенной западнее города Сургута. По форме керамических сосудов и их декору M.B. Елькина разграничила две группы поселений позднего бронзового века [1977, с. 107-110, рис. 3-4], которые в последующем были соотнесены с барсовской и атлымской культурами [Чемякин, Кокшаров, 1991, с. 106; Васильев, 1982, с. 11].

Значителен вклад в изучение древностей бассейна p. Васюган Ю.Ф. Кирюшина. Полученные им результаты обобщены в книге, написанной совместно с A. M. Малолетко [1979]. Ю.Ф. Кирюшин отнес васюганские «памятники эпохи раннего металла и бронзового века» к еловской культуре, прошедшей в развитии четыре этапа: степановский, тухэмторский, тухсигатский и позднееловский. Противоречие, заложенное в схеме, когда в андроноидную еловскую культуру были включены более ранние памятники, было устранено позже. Недавно он провел ревизию взглядов на культурную принадлежность памятников энеолита-бронзового века Васюганья [2004], соотнеся доандроновские древности со степановской археологической культурой.

B 1970-х гг. почти одновременно выходят обобщающие работы В.И. Матющенко [1973А-Б; 1974A] и М.Ф. Косарева [1974], посвященные изучению бронзового века Томско-Нарымского Приобья. Они обратились к материалам археологических памятников (Самусь IV, Еловское и др.), изученных коллективом томских специалистов, но разошлись друг с другом во взглядах по ряду ключевых вопросов. В.И. Матющенко представлял бронзовый век как череду сменяющих друг друга самусьской, андроновской, еловско- ирменской археологических культур [1973А-Б, 1974A]. Затемэта схема была им дополнена и перенесена на всю территорию Западной Сибири [Матющенко, 1999, с. 84-92]. М.Ф. Косарев разработал и обосновал периодизацию бронзового века, отталкиваясь не только от облика датирующих металлических вещей, но и от социально-экономических и этнокультурных процессов, значительное влияние на которые оказывали изменения окружающей среды [1974, с. 20]. Другие расхождения касались, в частности, определения авторами возраста ключевых памятников и их взглядов на существование единой уралосибирской общности. Несовпадение мнений двух ведущих археологов и оживленные дискуссии стимулировали научный поиск других исследователей. Более того, упомянутая работа М.Ф. Косарева стала хорошим заделом для других обобщающих трудов, выполненныхисследователем[1981; 1984; 1987Α-Γ; 1991; 1993].

B 1986 г. вышла статья Л.П. Лашука и Л.П. Хлобыстина, обобщившая материалы ЭРМ ЯНАО Тюменской области. Своеобразие керамики со стоянок Йоркутинской, Пернашор, Тазовской и Хэ-яха дало основание говорить о выделении соответствующих типов памятников и культур. Из-за специфического облика находок для Йоркутинской стоянки предлагались плавающие датировки в пределах энеолита - начала бронзового века [Королев, Хлобыстин, 1969, с. 82-83; Лашук, Хлобыстин, 1986, с. 44-45; Васильев, 2000Б, с.

Ha рубеже 1970-1980-х гг. развитие Западно-Сибирского нефтегазового комплекса и развернувшееся строительство транспортных магистралей стимулировали дальнейшие полевые археологические изыскания. K концу 1980-х - началу 1990-х гг. количество материалов эпохи раннего металла резко возросло, что позволило археологам перейти к построению локальных культурно-хронологических схем.

E.A. Васильев подготовил ряд обобщающих статей и диссертационное исследование, посвященные памятникам и культурам эпохи раннего металла средне- и северотаежногоПриобья. B 1979 г. он провел раскопки одного из известнейших памятников в бассейне Северной Сосьвы - поселения Сартынья I. Исследователь отметил необходимость обособления и выделения северососьвинского и униега типов керамики периода энеолита [Васильев, 1989, с. 9-10]. Тем же временем были датированы и памятники кошкинского типа [Там же, с. 10-13]. Встречаемость разнотипной керамики на энеолитических поселениях Северной Сосьвы и Нижней Оби объяснена интенсивным заселением (?) западносибирской тайги [Там же, с. 20].

По E.A. Васильеву, северососьвинские памятники локализуются в бассейне эпонимной реки, а комплексы униега - на правобережье Оби, в районе Белогорского материка. Ha сегодняшний день можно констатировать, что первый тип, датированный второй-третьей четвертями III тыс. до н.э., включает керамику бронзового века из перемешанных слоев Сартыньи I [Кокшаров, 2006A, с. 47]. C другой стороны, отсутствие публикаций материалов поселения Униега затрудняет понимание их своеобразия на фоне других энеолитических комплексов [Косарев, 1993, с. 50].

E.A. Васильев рассматривает комплексы кошкинского типа не только как самые

северные, но и как самые поздние среди подобных, относя их к середине - второй половине

TTT тыс.

представляется более чем спорной. Результаты исследований на Среднем Урале и Южном

13

Зауралье свидетельствуют, что кошкинские слои датируются по ¹⁴C первой половиной - серединой V тыс. до н.э. Данные стратиграфии также противоречат омоложению северных кошкинских комплексов. По наблюдениям археологов, объекты с керамикой кошкинского типа расположены ниже неолитических боборыкинских (поселения Ташково III и ЮАО- XV) [Ковалева, Чаиркина, 1991, с. 51, 59]. B этой связи любопытна радиоуглеродная дата из другого неолитического объекта - боборыкинского жилища поселения Геологическое XVI, расположенного на водоразделе Конды и Северной Сосьвы, - 5440±60 лет (Le-6995). Симптоматично, что в обобщающей работе М.Ф. Косарева, в разделе, посвященном энеолиту, отсутствуют какие-либо комментарии в отношении материалов кошкинского типа из бассейна Северной Сосьвы [1993, с. 38-67].

E.A. Васильев внес существенный вклад в изучение бронзового века Нижнего Приобья, выделив сартыньинскую и атлымскую археологические культуры и наметив внутри каждой из них ранние и поздние комплексы [1980; 1982; 1983; 1989; 2000Γ; 2004]. Интересна его работа по типологии ладьевидных сосудов сартыньинской культуры и опыт реконструкции миропонимания населения Нижнего Приобья [Васильев, 1984, с. 5-17].

B 1980-1990-х гг. B.M. Морозов и В.И. Стефанов открывают энеолитические памятники в бассейне p. Казым. Одним из ярких объектов является поселение Амня ІА. B отличие от памятников северососьвинского и униега типов, здесь изучены остатки жилища и связанная с ним коллекция находок, включающая керамическую посуду и изделия из камня [Стефанов, Морозов, 1992]. C одной стороны, своеобразный орнамент на сосудах, выполненный гребенчатыми штампами в виде арок и шагающей гребенкой, сближал их с материалами поселений чужьяельской культуры, открытой B.C. Стоколосом на Европейском Северо-Востоке [1988, с. 25-47], с другой - общие черты в камнеобработке обнаруживались среди среднеуральских и западносибирских древностей. Таким образом, комплекс Амня IA позволил археологам использовать две линии привязок: западную печеро-мезенскую и юго-западную притобольскую [Стефанов, Морозов, 1992, с. 89]. Значительным своеобразием отличались и другие казымские памятники - поселения Каксинская Гopa 3 и Амня II.

Почти одновременно Ю.П. Чемякин, опиравшийся на материалы с Барсовой горы,

проследил эволюцию культуры населения бронзового века в Сургутском Приобье

[Чемякин, 1994; Он же, 1996; Он же, 2008; Чемякин, Коротаев, 1976; Чемякин, Кокшаров,

1984; Чемякин, Кокшаров, 1991; Чемякин, Карачаров, 2002]. Исследователь проводил

мысль о том, что на основе барсовской культуры при участии атлымской, носители которой

мигрировали сюда из Нижнего Приобья, сложилась белоярская культура начала железного

14

века. Внимание обращено также на архаичный керамический комплекс с городища Барсов городок ГЗ, который, по мнению исследователя, может датироваться началом бронзового века [Чемякин, 1989, рис. 1, 7-5]. B нем присутствовал плоскодонный сосуд, украшенный псевдотекстильными отпечатками. Новый сюжет в древней истории Сургутского Приобья обозначился после открытия в 1986 г. культового комплекса Сайгатино VI [Кокшаров, Чемякин, 1991].

C конца 1970-х гг. XX в. до настоящего времени ведется обследование памятников переходного времени и бронзового века в Кондинской низменности. Здесь открыто свыше трех сотен объектов ЭРМ, десятки из которых раскопаны. Сейчас это одна из наиболее полно изученных территорий севера Западной Сибири. Накопление источниковой базы позволило разработать для данной территории локальную типолого-хронологическую схему [Кокшаров, 1991B; Он же, 1993B]. He случайно, что в предлагаемой работе рассмотрение материалов переходного времени от неолита к бронзовому веку ведется с важнейших памятников Кондинской низменности (см. рис. 1). Некоторые проблемы в изучении памятников ЭРМ на севере Западной Сибири озвучены автором в пленарном докладе, зачитанном на II Северном археологическом конгрессе в г. Ханты-Мансийске [Кокшаров, 2006A, с. 41-67].

Вопросы взаимоотношений лесного и андроноидного населения сузгунской культуры в южнотаежном Тоболо-Иртышье изучались коллективом, возглавляемым В.И. Стефановым. Исследователи предложили не смешивать черноозерские памятники AKHO с андроноидными образованиями и различать среди них разновременные пахомовскую, сузгунскую и бархатовскую культуры [Стефанов, 1979; Стефанов, Корочкова, 1984, с. 88; Генинг, Стефанов, 1991, с. 58-59; Корочкова и др., 1991, с. 70-92 и др.]. Te же темы затронуты в трудах B.T. Галкина [1989; 1991A; 1991Б], A.B Матвеева и O.M. Аношко [2009]. A.B. и Н.П. Матвеевы акцентировали внимание на формировании культур эпохи железа, сложившихся в западносибирской лесостепи при участии носителей «крестовой керамики» переходного времени от бронзового века к железному [Матвеев 1988; Матвеева 1991], публикуя одновременно материалы атлымской культуры из Сургутского Приобья [Матвеев, Матвеева, 1995].

Керамические комплексы позднего бронзового века Нижней Конды (p. Чилимка) и

Нижнего Прииртышья обстоятельно рассмотрены в монографии И.Г. Глушкова и

Т.М.Захожей [2000]. Они отметили своеобразный облик находок, сочетающих признаки

барсовской, лозьвинской и атлымской культур, предположив, что за расцветом фигурно-

штамповой орнаментации в названный период может скрываться определенная мода, а не

15

миграции «северного населения», о которых принято говорить с момента открытия атлымской культуры [Там же, с. 42-43].

Ha рубеже XX-XXI столетий поиски археологов расширились и сориентированы на неизученные районы севера Сибири. Интереснейшие памятники и объекты изучались археологами Екатеринбурга, Томска и Тюмени в бассейне Казыма [Стефанов, 2001Б, с. 3542; Он же, 2006, с. 44-58; Морозов и др., 2001, с. 26-34], Надым-Пуровском междуречье [Косинская, 2000, с. 14-18; Пошехонова, Скочина, 2012], на юге полуострова Ямал [Васильев, 2000Б, с. 263-270; Он же, 2011], Нижней Оби [Кудрич, 2010; Она же, 2011; Рудковский, 2012] и в Сургутском Приобье [Носкова, Карачаров, 2008; Сергеев, Погодин, 2008; Мызников и др., 2012]. B ходе исследований от сартыньинских древностей были обособлены арктические комплексы типа вары-хадыта, а в Сургутском Приобье и Надым- Пуровском водоразделе обозначены памятники кульёганского типа. Примечательно, что в поле зрения специалистов все чаще стали попадать археологизированные объекты, связанные с традиционной промысловой деятельностью (системы ловчих ям), часть из которых функционировала в каменном и бронзовом веках. B 2010 г. была составлена одна из наиболее полных сводок, включающая уже известные и вновь выявленные объекты каменного и бронзового веков на территории ЯНАО и XMAO Тюменской области [Косинская, 2010].

Последние годы ознаменовались выпуском монографических исследований. Они посвящены не только рассмотрению материалов и находок с отдельных памятников, например, могильника сейминского времени Сатыга XVI [2011], но и обоснованию локальных хронологических схем. B этом плане представляют интерес работы Ю.Ф.Кирюшина [2004] и Ю.П. Чемякина [2008], в которых упорядочены материалы ЭРМ из Васюганья и Сургутского Приобья.

Эти и другие культурно-хронологические схемы представляют исключительную важность, поскольку учитывают большие массивы данных и дают представление об особенностях культуры населения севера Западной Сибири, которое уже не предстает в качестве обезличенного «гребенчато-ямочного массива». He удивительно, что любая работа, вводящая новые источники, вызывает неподдельный интерес. C другой стороны, среди специалистов не утихают дискуссии вокруг возраста отдельных археологических культур и памятников.

Проблемы хронологии и периодизации. Корректное решение вопросов, связанных с

реконструкций или моделированием исторических процессов, зависит от наличия

16

выверенных в хронологическом отношении археологических источников. Таким образом, на первый план археологических исследований выходит установление возраста археологических памятников. Упорядоченная и выверенная в хронологическом отношении источниковая база позволяет перейти к этапу интерпретаций, избежав, насколько это возможно, последствий субъективного фактора. Это очень важно, поскольку археологические источники из-за своей специфики, не содержат, в отличие от письменных, унифицированной информации, предназначенной для прочтения, и дают лишь ограниченные возможности для социально-экономических и иных реконструкций [Генинг, 1982, с. 8]. Группировка большого количества разновременных археологических источников по крупным блокам, получившим определение типолого-хронологических пластов или этапов, с последующей характеристикой каждого из них, представляет собой наиболее оптимальный путь исследования, к которому неоднократно обращались специалисты [Кокшаров, 1993A, с. 88-89].

B.H. Чернецов использовал, преимущества подобного подхода при изучении средневековых памятников Западной Сибири [1957]. Он предложил схему развития культуры таежного населения I - начала II тыс. н.э., в которой по названиям опорных памятников были намечены четыре керамических комплекса - ярсалинский, карымский, оронтурский, кинтусовский - давших, в свою очередь, названия этапам. Несмотря на серьезные коррективы, внесенные в схему Валерия Николаевича [Федорова и др., 1991, с. 126-145; Зыков, 2012], она до сих пор не утратила своей значимости.

Схожий подход демонстрирует исследование Ю.Ф. Кирюшина и A.M. Малолетко, в котором проанализированы древности бронзового века Васюганья. Авторы пришли к выводу о непрерывности развития культуры местного населения во II тыс. до н.э. Опираясь на эталонные керамические комплексы, авторы выделили четыре этапа: степановский, тухэмторский, тухсигатский и позднееловский. Однако в итоге культура васюганского населения объявлена еловской археологической культурой, то есть на нее перенесено название четвертого этапа [Кирюшин, Малолетко, 1979, с. 158-160]. Если учесть мнение специалистов об андроноидной принадлежности еловского населения, то вывод о культурной принадлежности васюганских памятников действительно представляется алогичным [Косарев, 1981, с. 145-162].

B том же плане, что и работа B.H. Чернецова, написана монография его ученика

М.Ф. Косарева «Бронзовый век Западной Сибири» [1981]. Приняв во внимание облик

керамики и вещевого инвентаря, он наметил сменяющиеся культурно-хронологические

пласты, или горизонты. Если каждый из них рассматривать как определенный этап,

17

отражающий культуру западносибирского таежного и южнотаежного населения в конкретное время, то за их сменой отчетливо проступает процесс ее развития со второй половины III до начала I тыс. до н.э.

B схеме М.Ф. Косарева упорядочен археологический материал энеолита - бронзового века и она по праву рассматривается в качестве региональной периодизации эпохи палеометалла [Грушин, 2002, с. 85]. B дальнейшем М.Ф. Косарев скорректировал свои построения и определил переходное время от неолита к бронзовому веку как «эпоху раннего металла», в которой обособил энеолит и ранний бронзовый век [1993]. Развитой бронзовый век он разделил на сейминскую и андроновскую эпохи. Далее следуют поздний бронзовый век и переходное время от бронзового века к железному. По мнению исследователя, каждому из обозначенных временных отрезков соответствует определенный типолого-хронологический пласт, или культурно-хронологический горизонт. Они выделены по декоративно-морфологическим особенностям керамики и сопутствующим ей остаткам металлургического производства, изделиям из камня и т.п.

B предложенной культурно-хронологической схеме М.Ф. Косарева учтен обширный корпус археологических источников ее приняли многие специалисты [Грушин, 2002, с. 8487]. Она адаптирована к материалам различных районов Западной Сибири: Барабинской лесостепи [Молодин, 1985], предтаежного Тоболо-Иртышья [Корочкова и др., 1991, с. ТО- 92], бассейна p. Конды [Кокшаров, 1991Б-В; Он же, 1993B; Он же, 2006A] и Кузнецко- Салаирской горной области [3ax, 1997Б, табл. 25; Бобров, 2008, с. 288-290].

Несколько ранее E.H. Черных предложил рассматривать энеолит и собственно бронзовый век на территории CCCP в качестве сменяющихся этапов ЭРМ [1978]. B его периодизации учтено изменение типов металлического инвентаря, технологии металлообработки и употребление новых видов сплавов. Согласно концепции, перечисленные изменения происходили в рамках трех основных металлургических провинций (МП) энеолита - бронзового века, сменявших друг друга во времени: БКМП, ЦМП и ЕАМП. Основываясь на технологическом принципе, E.H. Черных разделил бронзовый век на три периода - ранний, средний и поздний. Древности Западной Сибири связывались с памятниками CT и андроновского облика, укладываясь в рамки ЕАМП позднего бронзового века.

B конце 1980-х гг. E.H. Черных и C.B. Кузьминых уделили пристальное внимание

находкам, связанным с CT транскультурным феноменом, а также остаткам CK

металлопроизводства из таежной зоны Западной Сибири. Главный вопрос заключался в

выяснении соотношения между изделиями CT и CK облика. Проанализировав собранные

18

данные, авторы заключили, что CK производство отражает особенности металлообработки лесного населения Северо-Западной Сибири, уходящее корнями в более раннее CT производство [Черных, Кузьминых, 1989, с. 259]. По их мнению, возникновение металлообработки на севере Западной Сибири было вызвано своеобразным культурным толчком извне со стороны мигрирующих CT племен (групп, популяций).

K началу 1990-х гг. археологи Тобольского пединститута и Уральского госуниверситета, исследовавшие памятники p. Конды, обнаружили следы архаичной металлообработки досейминского облика. Это тигли, литейные формы и изделия из металла, связанные со слоями ранних полымьятских поселений Лева VIII и Геологическое TTT [Визгалов, 1988, с. 51; Кокшаров, 1991B, с. 95]. Находки привлекли внимание специалистов, давших им первые оценки. C.B. Кузьминых предложил отнести к числу квазиэнеолитических те «таежные постнеолитические культуры и памятники, в которых наблюдаются относительно несложные приемы металлургии и металлообработки меди», которые «ориентированы на охоту и рыболовство» и те входят в систему определенной металлургической провинции, но синхронны ей». По его мнению, население северных, в том числе и таежных, районов непосредственно из квазиэнеолита вступает в поздний бронзовый век [Кузьминых, 1993, с. 117-119]. B перечне, приводимом исследователем, фигурируют не только разнотипные, но и разновременные комплексы: полымьятские поселения Лева VIII и Г еологическое III, одиновское поселение Марково-2, а также аятские, липчинские, суртандинские, байрыкские, шапкульские и сосновоостровские памятники. B списке отсутствуют ташковские древности, упоминаемые наряду с елунинской, кротовской, коптяковской, черкаскульской и другими культурами, когда археолог говорит об их вхождении в ЕАМП позднего бронзового века.

Действительно, в модель CT культурного феномена хорошо вписывался образ

отсталых (постнеолитических=квазиэнеолитических, по C.B. Кузьминых) культур таежных

рыболовов и охотников Урала и Западной Сибири, пребывавших в состоянии длительной

стагнации и полной изоляции от окружающего мира, которые познакомились с секретами

металлопроизводства благодаря мигрирующим металлургам-коневодам. Если отвлечься от

исторического содержания квазиэнеолита, приняв во внимание наличие подвески из

биллона с полымьятского поселения Eеологическое III и обратившись к технологическому

аспекту, взятому за основу археологических периодизаций, то выясняется, что применение

дефиниции «квазиэнеолит» по отношению к полымьятским памятникам не корректно. B

этой связи уместно привести мнение E.H. Черных, пояснявшего, что в качестве основного

признака для разграничения этапов меди и бронзы должны учитываться факты

19

обнаружения на памятниках соответствующих металлических предметов независимо от того, где они были изготовлены, знало ли местное население металлообработку или нет. «Введение дополнительных побочных условий может, кроме всего, внести ненужную путаницу в понятие, что повлечет за собой уже имеющий место произвол в отнесении различныхкулътуркэпохам» [Черных, 1965, с. 109].

Особый подход C.B. Кузьминых не вызвал дискуссии, а предложенный им термин квазиэнеолит не был востребован археологами Урала и Сибири [Бобров, 2006, с. 347-349]. Исключением стали, пожалуй, работы O.H. Корочковой [2010A, с. 86; 2010Б, с. 100].

Несмотря на разработки E.H. Черных и C.B. Кузьминых, значительная часть археологов по-прежнему отдает предпочтение периодизации бронзового века, предложенной М.Ф. Косаревым. Вместе с тем в схемах Косарева и Черных-Кузьминых имеются свои сильные и слабые стороны, и думается, что было бы правильнее их не противопоставлять, а рассматривать как взаимодополняющие. Естественно, периодизация эпохи раннего металла севера Западной Сибири должна рассматриваться как региональная, но в ней следует максимально полно учитывать позиции всеобщей периодизации, основанной на технологическом принципе.

Ha рубеже XX-XXI вв. были изучены новые археологические памятники и внесены неизбежные коррективы в предложенные периодизации. Опираясь на материалы pp. Конды и Нижней Оби, автор данной работы предложил выделить в ЭРМ на севере Западной Сибири энеолит и бронзовый век [Кокшаров, 2006A]. При этом отмечу условность использования понятия «энеолит» по отношению к рассматриваемой территории, поскольку здесь пока не обнаружены факты использования металлических предметов (орудий, украшений) и следы металлопроизводства.

«Энеолитические» древности севера Западной Сибири были упорядочены во времени, а данный период в Кондинской низменности разделен на четыре стадии, демонстрирующие эволюцию культуры местного населения от последней трети ГѴ по последнюю треть III тыс. до н.э. [Кокшаров, 2009A, с. 252-258, рис. 99-102]. Введение понятия «стадия» призвано подчеркнуть плавность и преемственность в развитии культуры. Оно представляется оптимальным подходом в работе с древностями, среди которых отсутствуют явные следы металлопроизводства. Несмотря на последнее обстоятельство, северные памятники синхронны другим металлоносным культурам Урала и Притоболья, входящим в одну культурно-историческую область (КИО). Бронзовый век разделен на три периода (досейминский, сейминский и постсейминский) в соответствии со схемой, предложенной E.H. Черных для Урала и Поволжья [Черных, 1970; Кокшаров, 2006A, с. 45].

С.П. Грушин провел сходную работу по систематике древностей бронзового века. Проанализировав материалы Южной Сибири, Северо-Запада Китая и Монголии, он пришел к выводу о неоднородности многочисленных CT металлических изделий. Принимая во внимание облик изделий, а также исходя из продолжительности их существования при неизбежной динамики стандартов, исследователь выделил три последовательных этапа бронзового века. Первый из них, досейминско-турбинский, или елунинский (конец III - первая четверть II тыс. до н.э.), характеризуется использованием оловянистых бронз, полученных из Cu+Pb+Zn руд, и металлокомплексом, где отсутствуют типы изделий евразийского компонента, характеризующие одноименную МП [Грушин, 2008, с. 392-394; Он же, 2009, с. 125-126, табл. I]. Второй этап, «классический» CT, или «ростовкинский» (вторая четверть II тыс. до н.э.), характеризуется металлокомплексом могильника Ростовка и погребением литейщика некрополя Сопка-2. B это время практикуется литье по восковой модели, а в историческом аспекте оно связывается со значительной миграцией CT населения на территорию Восточной Европы и контактами последнего с андроновскими племенами [Грушин, 2008, с. 392-394; Он же, 2009, с. 128]. Схему венчает постсейминский этап (вторая половина II - первая четверть I тыс. до н.э.), когда трансформация классических CT бронз приводит к сложению CK металлокомплекса, связанного с андроноидными культурами Северной Евразии [Там же].

Приведенные примеры свидетельствуют о постоянно ведущемся поиске оптимальных схем развития культур ЭРМ Западно-Сибирского региона.

K числу наиболее острых и не решенных проблем относится разрыв между относительным возрастом памятников, устанавливаемым традиционными методами датировки (типологический и стратиграфический), и калиброванными ¹⁴C датами.

Отмеченная лакуна обусловлена сложностью измерения радиоактивных изотопов карбона и несовершенством калибровочной кривой на период 2500-1000 гг. до н.э., что «не позволяет достигнутъ желаемого временного разрешения календарных дат» [Панюшкина и др., 2011, с. 431]. E.H. Черных одним из первых указал на калиброванные ¹⁴C даты, удревняющие многие археологические памятники Урала и Западной Сибири [1970, с. 105]. Последующие исследования лишь подтвердили данный вывод [Зданович, 1997, с. 60; Матвеев, 1998, с. 371; Черных и др., 2002, с. 21, рис. 16; Епимахов и др., 2005, с. 92; Черных, 2007, с. 84-86, рис. 5.10; Черных, 2008, с. 48-50, рис. 10; Черных, Орловская, 2009, с. 39;

Кирюшин и др., 2003, с. 107; Молодин и др., 2008, с. 325, 328; Молодин, 2012, с. 193-194; идр.].

Специалисты все чаще призывают взвешенно подходить к радиокарбонным датам при определении возраста памятников. Принимая во внимание имеющиеся результаты, они настаивают на необходимости их критической оценки и обязательном учете всего археологического контекста [Линдафф, 2005, с. 29; Кузьмина, 2008, с. 92, 236; Кайзер, 2011, с. 27; Молодин, 2012, с. 193-194]. B этом отношении представляют интерес размышления Ю.Л. Щаповой, подметившей, что предметом относительной хронологии является установление последовательности событий чисто археологическими методами, тогда как сосуществование событий устанавливает абсолютная хронология [Щапова, 2005, с. 103]. Абсолютная хронология археологических объектов представляет собой отдельную часть археологического знания, имеющую естественно-научную направленность, а многие методики получения этого знания посильны лишь профессионалам. Что касается археологов, то они способны выполнять лишь часть этой рутинной работы [Там же].