§ 2. Путешествие Парменида

Эпическим образцом Пармениду служит «Одиссея», а не «Илиада». Мирообразующее событие здесь не сражение, а странствие на возвратном пути домой. У Парменида это путь восхождения (напоминающий не столько странствия Одиссея, сколько гибельный полет Фаэтона), быстро и прямо ведущий к пункту назначения, где юношу встречает Богиня, наставляющая на истинный путь и предостерегающая от путей заблуждения.

Сохранившиеся отрывки поэмы вполне позволяют установить отчетливое деление по меньшей мере на три части: вступление (В 1, 1—23), за которым следует речь Богини, лекция, урок по онтологии.

Стоит сразу же заметить и помнить: во вступлении к поэме мыслителя, который учит, как известно, неподвижности всего, герой движется, несется, мчится в своей колеснице со свистом и скрежетом осей, раскаляющихся в ступицах, а весь образный мир поэмы вдоль и поперек пронизан ходами, путями, стезями, колеями, дорогами, тропами. Кажется, чтобы успеть за „неподвижностью" бытия, нужно мчаться с огромной скоростью одновременно по всем путям.

Послушаем начало вступления (В1):

Кони, которые несут меня, куда только ни простирается мое желание (моя мысль) (6г>ц6<;) [куда душе угодно], сопровождали (ЯЄЦЯОУ) [Л6(ІКГ| — эскорт, сопровождение ритуального шествия ] меня и привели на многовестный [многоречивый] путь божества [Муз] и вступили на него (Pflaav ) (в первых двух строчках столько глаголов движения (5), что трудно их разместить в переводе), ко-торый проносит [ведет] знающего мужа по всем городам-и-весям (ката rcavx' аатг|); этим путем я несся (букв, меня несло), этим путем неся меня, во весь опор мчали упряжку весьма внимательные к указаниям* [ттоАд)фраатоі] кони...

Эти кони, подобно кораблям феаков, управляются мысленными приказами, как и сказано вначале. Важно заметить, что «божественный путь» (65о<; — ход, здесь, пожалуй, даже шествие) не ведет к божественному месту (не сразу ведет), а повсеместен, это путь странствия по странам, облет, обзор «человеческих городов». И совершается это странствие едва ли не мыслью и в мыслях, потому путник и достигает немедленно всего, чего ни пожелает. Вспомним замечательное сравнение, которым Гомер описывает скорость полета Геры:

«Так устремляется мысль (vooq) человека, который, прошедши Многие земли, про них размышляет умом просвещенным [проницательным] (фрєсті яєажаАлцяаі уот|ац): „Там проходил я и там", и про многое вдруг вспоминает».

(Илиада. XV, 80—83. Пер. Н. Гнедича).

Но скачка героя не похожа на воспоминания. Повсеместность мысленного присутствия не рассеивает внимания, а, напротив, усиливает его, целеустремленно сосредоточивая на полноте.

Целеустремленность странствия появляется вместе с явлением дев-Гелиад (дочерей Солнца, первых лучей рассвета), покинувших «дом Ночи», чтобы сопровождать (ЯЄЦЯЄІУ) юношу в его стремительной — еще и подгоняемой ими — скачке и указывать путь. Ясно: посланницы света, Гелиады, направлянь колесницу странника к свету — eiq (paoq (В1, 10). Гелиос-Солнце — Эсхил назовет его всезрящим1 — паноптическое око. Юноша мчит к тому свету, в котором весь мир (а это, разумеется, не просто Земля и даже не то, что мы именуем Вселенной, а то, что греки называли та я&ута — все) выходит на свет, становится зримым в целом.

Где же и каково же это странное — ото всего отстраненное — место?

Под водительством Гелиад колесница подъезжает к «воротам Дня и Ночи». Я уже приводил гесиодовское описание этих ворот, единственно у порога которых на миг встречаются уходящая Ночь и восходящий День (Theog. 748—754). Это место, где Земля сходится с Небом (которое здесь-то и держит Атлант). Это край света:

Там и от темной земли, и от Тартара, скрытого в мраке, И от бесплодной пучины морской, и от звездного неба Все залегают одно за другим и концы и начала (ttavxcov ятууаі каі яєірата — истоки и концы всего), Страшные, мрачные.

(Ст. 735—740. Пер. В. Вересаева).

Хотя эти ворота «высоко в эфире», за ними также и вход в бездну Аида, здесь сходятся верх и низ, свет и тьма. Их стережет Дике, следящая за тем, чтобы все во всем было в порядке (= в космосе): каждое было бы на своем месте, двигалось по своим колеям, соблюдало бы свои пределы и свою меру. Поразительно, что Парменидова Богиня живет за воротами, стало быть, в бездне, куда, по Гесиоду, даже Солнце не заглядывает. Если мы двигались к свету, то подошли, видно, и к его пределам, к границе света и беспросветной тьмы.

Ласковыми словами Гелиады уговаривают Дике отворить ворота, и, растворившись, они создали х^стц' axavfcq. Этими же словами Гесиод говорит о «бездне великой» (хастца (глагол x&ivcd или X&GKCD — разевать, зиять) — зияние, а%аveq (тот же корень) — широко раскрытое, „разинутое"). Разинутое (незакры- вающееся) зияниеОт того же корня и слово %ао<; — тот самый хаос, в котором не различено все, что различено и устроено в космосе. Ворота, можно предположить, отгораживают космос от хаоса, а может быть, и от бездны еще бездонней.

Прямо туда, в это разинутое зияние, направляют Гелиады ко-лесницу (причем по проезжей [аца^ітоу — торной (А. Лебедев)] дороге). Тут принимает юношу-странника неведомая Богиня, берет его за правую руку и начинает речь.

...Чтобы лучше понять, что говорится, важно внимательнее осмотреться на местности, где это происходит. Если нам удалось верно сориентироваться, мы находимся на краю света. Путь, вводящий в поэму, ведет к божественному месту, откуда открывается мир в целом. Обегая эпической мыслью мир, мы достигаем его мыслимых пределов. Подобно тому как за многообразием историй и действий в эпосе обрисовывается художественно неделимый образ — внутреннее изваяние, говоря словом Платона, — бога или героя, а в многообразии существования прозревается неделимая целостность бытия, эпический мыслитель мысленно доводит это прозрение до ясного созерцания чистого и простого изваяния бытия, атома бытия, „окруженного" ничем.

Мысль проносит мыслителя по всему миру и выносит из гущи событий в странное, отстраненное от мира место, не-место (у-то- пос).

Словом, на тех божественных пределах, куда занесло „юношу" (со коОрє — так обращается Богиня к пришельцу; о KoOpoq — отрок, даже мальчик), Парменид-поэт, многоопытный странник, становится неучем, младенцем, начинается Парменид-мыслитель, а поэзия (эпическая) касается своих границ с философией. За воротами, отделяющими космос от хаоса, куда мысль влетает на поэтических крыльях, эпические (да и прозаические) истории кончаются.

Здесь песен не поют, историй и мифов не рассказывают (см.: Софист. 242d). На взгляд смертных, вид бытия, открывающийся такому божественно отстраненному взору, оказывается до крайности странным. Странность эта начинает всерьез беспокоить, когда мысль, окрепшая в странствиях на край света, открывает схожие странности повсюду, поскольку во всем научилась доходить до конца, до предела, до логической точки.

Пути и местности, торжественно, но не^очень ясно описываемые Парменидом, наводят на мысль о том, что можно было бы назвать философской топологией. Существует, видимо, некое место-положение, где все скрытое открывается. С чем-то подобным мы уже встречались у Гераклита. И для него важно найти место, откуда мир не загораживается частью, а открывается в своей всеобщности, и он знает, что подобающей гномэ — распознающей все как все — располагает только божественное местожительство (этос). Но само это местожительство располагается у Гераклита вовсе не там и не так, как у Парменида. Гераклит находит его не вне, не в предельно эпическом отстранении, как условии божественной теории (6eav opav — зрение зрелища) бытия, а, напротив, внутри: в трагическом средоточии всеобщей схватки сущего.

Словом, места, где обитает Богиня, странные и страшные, никто сюда не заходит и тут не ходит. Поэтому она первым делом ус-покаивает юношу (В1, 26 и сл. ): сюда, в места, далекие от наезженных дорог людного мира, не лихо (|ІОІРА KCCKTJ может оз-начать и смерть), не „кривая и нелегкая" занесли тебя, а направлен ты идти ведущим сюда путем уставом да правдой (6є|ік; те 81кт| те), т. е. как положено, не нарушая ничего из тех порядков, за соблюдением которых следит Дике, отворившая ворота.

Хотя мы находимся, судя по всему, на краю света, хотя рядом за нами зияющая бездна ничто (которого нет и быть не может, а все же: малейший неточный шаг — и мыслитель исчезнет в его разверстой пасти), речь тем не менее льется из уст благожелательной Богини и в места эти направила нас сама правильность правильного космоса, чтобы знать, как оно есть. Говоримое не нарушает правила мира, а соответствует им.

Когда странница-мысль добирается до божественного места, само божество передает ей свои полномочия и наставляет на ее собственный путь.