§ 1. Эпическое бытие

Оголенные до простого схематизма апории бытия (единое- двойное; тождество-различие; покой-движение) превращаются в софистическую игру пустыми абстракциями (как часто и воспри-нимают, например, апории Зенона), если упустить все, что сосре-доточено в этой простоте, забыть пути, которыми мысль пришла к этой сложной простоте.

Философская логика, т. е. логика взаимообоснования — взаимонахождения и взаиморасхождения мысли и бытия, это всего лишь точка в обширном мире философии, но в ней — начало философии.

Эта граничащая с пустотой и одновременно предельно спорная простота (сосредоточенность) философской логики есть лишь вершинная точка, пик (акмэ) мысли, которой человек вдумывается в бытие. Вдумываться же в бытие вовсе не значит ставить и решать какие бы то ни было практические или теоретические („физио-ло- гические") задачи.

Но человек вообще способен на это, потому что в самом начале затронут — воспламенен — всем. В изначальной затронутое™ человеческого существа всем (всеобщим, бытием, которым есть все сущее) и коренится то, что называется мышлением. Затронутостью бытием, открытостью всему, т. е. мышлением, — такой возможностью, всего лишь возможностью — человек отличается от любого существа, промышляющего свое существование в окружаю-щем мире. Возможная затронутость всем заставляет человека тро-нуться в путь. Мысль срывает человека с насиженных мест „жизненного мира" и выносит его, как девы-Гелиады (дочери Солнца) юношу Парменида, в странную местность. Изначально сообщенный с единственно мудрым, которое ото всего отстранено, человек в себе есть странник, путник — бомж в мире, как Одиссей, „многострадальный", „многоумный", вызывающий гнев богов, но любимец Афины. Странствия Одиссея — это возвращение домой через весь мир со всеми его сказочными чудами-юдами, всеми закоулками, включая и обиталище умерших. В отличие от «Илиады» тут взор эпического сказителя обращается от зрелища судеб, божественных и человеческих, к зрелищу мира, всего на свете.

Поэма Парменида открывается рассказом о странствии, о путешествии, достигшем цели.

Первые слова философии у Гераклита и Парменида сложены поэтически. Их поэтический склад сказывает, возможно, главное. Во всяком случае, с самого начала до всего сказанного поэтический склад речи указывает слушателю, как настроить внимание, чтобы услышать сказываемое. Философия Парменида дана в форме эпической поэмы. Он явно встраивает свое слово в ритмиче-скую ткань традиционного эпоса2 и тем самым, с первых слов, пробуждает эпическую настроенность внимания.

Результат оказывается неожиданным: мы наблюдаем, как поэтическая речь, превращаясь в речь мысли, словно выцветает, угасает, в средоточии эпической многословности слышится молчание. Столь резок контраст между образным богатством вступления, поэтической лексикой и метафорикой, с одной стороны, а с другой — тавтологическим топтанием на месте и афазией „теоретической" части поэмы, о которой вполне можно сказать словами Аристотеля об Эмпедокле: «У Гомера нет ничего общего с Эмпедоклом, кроме стиха, почему одного справедливо назвать поэтом, а другого скорее натуралистом [фисиологом], чем поэтом» (Поэтика. 1447b. Пер. М. Гаспарова). Между тем поэма Парменида следует традиционному эпосу далеко не только метрически. В ее строении находят схожие приемы образования слов и словосочетаний, повествовательные фигуры, знакомые эпические мотивы и темы.2 Но главное событие, описываемое эпическим языком поэмы, происходит здесь с самим эпосом: это события выхода из эпоса, преодоление эпоса, рождения в недрах эпического другого „жанра". Поэма Парменида не только наставляет на некий путь, она сама прокладывает путь из эпоса. Путь куда? Путь к тому, о чем в конце концов (и с самого начала), сам того не примечая — многословно и беспутно, — говорит эпос. Вся трудность в том, что эпос Парменида не просто заимствует словесные и образные (фигуры гомеровского эпоса, это не просто „параллели". Сам эпос как миро-воззрение (говоря по-гречески, бєсоріа rcavxoq (lev xpovov, лааг|<; 5є оЪс'шс, — зрение зрелища всего времени и всего сущего (Plat. RP. 486a)) эпически заговаривает здесь о самом себе. Поэма Парменида — последняя песнь эпоса, она обращается к тому, откуда и о чем все песни складываются.

Поэтому, хотя путешествие описывается языком «Одиссеи» (ниже я приведу примеры), остается неясным, кого и куда несут «многоосведомленные (или весьма осмотрительные — лоАл>фра- ахої)» кони, почему колесницу сопровождает свита дочерей Солнца, что скрывают и где находятся врата, отворяемые по просьбе Гелиад Богиней, кто она сама, эта Богиня, и как она связана с другими божественными персонами поэмы: Дике, Ананке, Мойрой, Пейто. С другой стороны, хотя Богиня приглашает юношу самому рассудить (решить логосом — Kpivai 5є A.oycoi (В7, 5)) ее доводы, доказательства изрекаются ею как приказы и повеления (та а' єусЬ фра^єабаї avcoya — это я приказываю тебе принять к сведению и разобрать (В6,2)), а все рассуждение о бытии возвещается как божественное откровение.

И все же, странствуя в стихиях эпоса, куда прокладывает путь поэма Парменида?

Условно говоря, эпический слух (или взор) обращается тут к самому себе, к скрытому в нем пониманию существующего, к тому, иначе говоря, что, собственно, явлено в слове эпоса, — к эпической истине.

О чем, в самом деле, эпос, чему подражает? «Илиада» и «Одиссея» обязаны своим внутренним единством — за что Аристотель особо хвалит Гомера (Poet.

Эпос не гимн героям или богам, не культовая песнь и не молитва — это образ всего в целом, как-то содержащий все, «что было, что есть и что еще будет». Целый мир — целое мира. Не целое, составленное из частей и не опустошающее обобщение событий жизни, а единое событие всеобщего существования. Мир в целом всегда уже присутствовал в памяти и уме образованного грека таким эпичес- ки-поэтическим образом„Окружающий мир" сам всегда уже был окружен эпическим горизонтом (как мир эпоса — океаном).

Но собирается, складывается все в целое, вовлекаясь в сферу одного события. Все есть, участвуя в событии бытия, захваченное сражением или странствием. Этому со-участию, «складу событий» (Аристотель) эпос поэтически и „подражает" („подражанием", ко-нечно, впервые и создает). Все оказывается (оказывает и показывает себя) одним событием. Мир эпоса — это необозримая, но охваченная единством полнота события. Какого события? Войны или блужданий Одиссея по миру? Нет, легко убедиться, в эти особые —даже единственные — события так или иначе втягиваются и уже включены все события мира. т

Сверхсобытийная связность царит в мире эпоса. Что, собственно, происходит в этом сверхсобытии? Ответ, который содержится не столько в эпических рассказах, сколько в самом эпическом складе и ходе вещей, гласит: бытие.

Таким образом эпос поэтически (эстетически) охватывает неопределенное множество существования (arceipov) одним пределом. Так множество существующего (та бута) существует как сущее (то ov), так все (та rcavTa) есть одно (то ev).4 Не глазея по сторонам „окружающего мира" и не собирая сведения по всем странам мира, а вслушиваясь в эпический ритм речи, всматриваясь и вдумываясь в эпический — событийный — образ целого, приходили первые греческие философы к своим начальным словам. Смысл неопределенного единства бытия сущего и смысл самого сущего как сущего (ov fj ov) — т. е. что значит для сущего быть — в том, как сущее, входя в пределы (в меру) своего бытия, со-определяется (соразмеряется) в этом — в сбывании собой — с другим, как по-разному существующее полагает пределы друг дру-гу. Этот смысл слышен в известном изречении Анаксимандра (DK. 12 В1) (перевожу, интерпретируя):

cov 6є fi yeveoiq єстті тої<; оіЗаі, каі ir\v cpGopav єц тайта yiveaGai ката то xpewv 6i5ovai yap аша 6IKT|V каі Ttaiv аХХцкоїс, Tfjq а5ікіа<; ката TT|V той xpovov TA^TV [от тех самых], от которых рождение существующим, в те же самые и гибель им происходит по (взаи- мо)обязанности; ведь они со временем [если, становясь собой, превышают свою меру] получают возмездие друг от друга и возвращаются в свои пределы

Анаксимандр (как, похоже, и Гераклит) смотрит на эпический мир («Илиады») словно из его центра, (трагического) средоточия, из перипетии равновесного сражения (если в это „место" стянуть неопределенный „хронос" Анаксимандра, смысл его изречения еще более прояснится), смотрит, как Зевс, равно «на губящих мужей и губимых» (см. с. 540). Отсюда видится все разом: как оно все — смерть и жизнь, гибель и слава, Дионис и Аид, явная гармония и скрытая схватка — есть, есть добротно и совершенно?

Как же вдумывается в себя эпос в эпической поэме Парменида, как он сам занимает место божественного теоретика?