3.2. Перекресток Парменида
Трудность в том, что для античности понятия формы, предела, границы, числа или — в простейшем и логически наиболее заостренном виде — точки и единицы не могут быть представлены как формальные абстракции.
Речь идет как раз о полной определенно-сти бытия, о том, что значит быть. Вопрос в том, что значит быть вообще, а не в том, чем отличается физическое (телесное, чувст-венное) бытие от бытия, скажем, математических предметов, ре-альное от идеального и т. д. Спор единого и многого есть спор начал бытия, есть, собственно, само бытие как спор (Гераклитов „полемос" — царь всего и отец всего ). Точка же — положенное единое или след и знак единого во многом и многого в едином — есть средоточие этого спора. Вот почему вопрос о точке далек от каких бы то ни было логических софизмов или математических курьезов, это фундаментальный онто-логический вопрос.Попробуем же так к нему и подойти.
Как известно, апорийность античной онто-логики раскрыта первоначально знаменитыми элейцами Парменидом и Зеноном.
Мы говорили: в поэме Парменида о бытии говорится эпически. Поэт возносится в божественное место, к пределам, откуда мир, все сущее может быть охвачено в целом, сосредоточено в точку, в простую единицу. Поэтически открыть возможность такого охва-та— значит открыть горизонт мысли: все в целом можно охватить только мысленным взором. Правда, и мысль летит здесь на поэти-ческих крыльях. На тех божественных высотах, куда возносится отрок Парменида, поэт становится мыслителем.
Тем же путем и мысль приводится в себя, возводится к истине („естине"). Мысль исполняется, приходит в себя, в ум, там, где мыслит — выявляет умом — само бытие, исполняющее и повсюду наполняющее существование, неколебимо покоящееся в своем безначальном пребывании. На взгляд смертных, вид бытия, открывающийся такому божественно-мысленному взору, оказывается до крайности странным.
Странность эта начинает всерьез беспокоить, когда прозревшая в своих поэтических странствиях на край света мысль открывает схожие странности повсюду, поскольку во всем научилась доходить до конца, до предела, до точки.Ученик Парменида Зенон — по словам Платона, изобретатель диалектики — придумал ряд логико-математических апорий-софизмов, как говорят, для опровержения противоположных Парме- нидову мнений о бытии (что оно-де множественно и подвижно). Это мешает заметить, что Зеноновы апории затрагивают не только мнения оппонентов, но и утверждения самого Парменида. Следует поэтому внимательней оглядеться по сторонам на том перекрестке (на том обрыве...), куда чудесные кони во вступлении к поэме Пар- менида выносят героя и где Богиня наставляет его на истинный путь.
Парменид выходит на решающее распутье, разрывая путаницу „многоопытной привычки", которая и различает и не различает бытие и небытие. Хорошо протоптанные тропы мира кажутся лишь фигурами непутевости. Требование же раз и навсегда различить бытие, которое раз и навсегда есть, и небытие, которого вовсе нет, выводит нас на распутье: один путь направляется бытием и ведет к нему, а другой — не ведет никуда, не есть вообще путь, поскольку ничто ни к чему не направляет. Различаются (1) необходимый путь истины, определенный бытием, которое только есть и не может не быть, и (2) не-путь ничто, непроходимый потому, что некуда идти, ведь иметь в виду ничто — значит ничего не иметь в виду.
Итак, само различение бытия и небытия, их разграничение, граница между ними и есть решающее. Решающее состоит в том, иначе говоря, что бытие мыслится Парменидом отграниченным от небытия, ограниченным, пребывающем в пределах (а не в неопределенной беспредельности, как у Мелисса). Предел, граница и есть решающее. Бытие находится (мыслью) на границе с небытием. Но это значит, что предел, граница, призванная раз и навсегда отрешить бытие от небытия, как раз и содержит, сосредоточивает в себе тайну их взаимоотношений. Простейший же образ границы как таковой и есть точка: граница между „что" и „ничто".
Парменид сравнивает целокупность бытия сущего с глыбой «совершенно-закругленного шара (rcavToBev егжгжХог) скра- ipriq)», как бы повсюду («тут и там») непрерывно («ибо сущее примыкает к сущему») заполненного бытием.
Однако этот пространственный и даже телесный образ плохо соответствует идее неделимой пограничности бытия.Ведь „глыба" эта как глыба бытия, вопреки ее непрерывности, едина (EV) И нигде не делима. Ведь всевозможные „где", „когда", „как" существования, сливаясь в единство бытия, должны утратить различие мест, времен и образов. Бытие не разделено в себе на разные существа, не может мыслиться распростертым в пространстве или длящимся во времени... — и вот — вспомним Платонова «Парменида» — мы упираемся мыслью в единство единого, в котором исчезает всякий след многообразного существования, а вместе с ним и смысл бытия. Заметим: суть в том, что мы упускаем не множество и движение, а — вместе с ними — смысл бытия.
Значит, образ бытия как сферы вовсе не просто поэтическая метафора, не достигающая еще необходимой логической остроты. Напротив, образ этот как раз и содержит в себе логически фундаментальные апории бытия: бытие (единое), имеющее смысл бытия только как бытие сущего (многообразно существующего, осуществляющего бытие); неделимое и повсеместное; сосредоточенное в себе, но также и сплошь наполняющее сущее, но также и целиком присутствующее в каждом, пребывающее и сбывающееся... Это значит, что, сосредоточивая мир многообразных существ и событий в единство бытия, мы схватываем ничто, если упускаем при этом те самые существа и события, в которых единство бытия „имеет положение", полагает-ся.
Точка — это почти ничто, нечто между ничто и что-то. И вся таинственность ее в этом „почти" или „между". Чтобы мыслить что-то, мы должны каким-то образом собрать многообразие этого что-то воедино его „что". Собрать воедино, сосредоточить в точку. Точка как то, что дает такую возможность, словно вбирает в себя все многообразие сосредоточиваемого, она есть всей полнотой сосредоточиваемого в ней. Но она есть точка, а не все еще „вещь", когда уже «не имеет частей». Но чем же она тогда отличается от ничто? Только, так сказать, памятью о сосредоточиваемом, пока мыслится как горизонт, предел, перспектива.
Иными словами, бытие сущего сосредоточено во всей своей апорийности там, где раскрывается необходимая непроходимость точки искомого сосредоточения, которая как раз и располагается на пути между образом сферы и идеей единого.
Это „между" и есть точка: лишенная вида, внутреннего пространства, частей, но существующая, поскольку имеет положение в том, что ею начинается или заканчивается, например, как край линии, вершина угла, центр сферы (или сфера центра)... Иными словами, точка существует тем, что в ней сосредоточивается, кончается или начинается.Положение точки, стало быть, двойственно: точка есть конец, край, уже не линия, не что, ничто, но — поскольку вместе с точкой, в точке всегда пред-положено то, где, ш чем она может иметь положение, она же — точка — есть начало линии, конец своего ничто. Уже не ничто, еще не что (не линия). Точка есть одновременно конец и начало (того, что ею предполагается, чтобы ей иметь положение), она — точка — есть в том смысле, что начинает и заканчивает, как первый мазок и последний штрих, точка первого и последнего касания кистью, первого и последнего звука, заключающие в себе целостное бытие (например) художественного произведения. Так и сущее улавливается в целостности его бытия в точке начинания быть или в момент, когда оно окончательно сбывается, т. е. тоже возникает, становится... Так на перекрестке Парменида мы встречаемся с его оппонентом — Гераклитом...
Бытие сущего — у Парменида — есть сфера, мысленно сжатая в собственный центр, сосредоточенная в точку, сфера-точка, — но и точка-сфера — точка, начинающая, источающая, мыслимая как средоточие неточечной сферы. Точка бытия предполагает бытие точки, занимающей положение, иначе — по-гераклитовски — говоря, точка бытия есть тождество сходящегося и расходящегося. Эта динамика мысли, запечатленная в образе точечной сферы, у самого Парменида скрыта. Он мыслит бытие на границе, окончательно отрешающей его от небытия. Бытие мыслится в точке окончательности буквально: есть есть, не есть не есть, прочее — двусмысленность мнений. Гераклит же мыслит бытие в точке начи- нательности: есть-и-не-есть. Но это одна и та же точка.