Из вступления к книжке своих избранных стихов

[...] О своих стихах говорить здесь не буду; я не обольщаюсь относительно того места, которое они занимают в поэзии. Скорее мне стоит ответить на вопрос о моей внутренней реальности и об ее соотношении с каждодневным бытием.

И если у меня до сих пор все не хватало времени гладко изложить на бумаге некоторые свои раздумья об «иронии отчаянья» — впрочем, такое ли уж это отчаянье, когда ты любишь жизнь, считая ее даром небес, и покорно приемлешь тот непреложный факт, что ты, человек, смертен, и когда вокруг себя, и это- самое главное, видишь одну лишь суетность и бренность,— я могу все же воспользоваться удобным случаем н сказать в этом своем вступлении несколько слов о Флориане 3. Флорнан был родом из Перна — как я люблю тамошние фонтаны, недаром городок так п называют Перн-ле-Фонтэн! — это поблизости от Иль-сюр-Сорг, и там жил Петрарка, и сохранились до сих пор развалины того замка... Так вот, значит, Флориан писал басни, и дети в школе,, хотя у них теперь уже нет больше волшебного фонаря, ибо прогресс заменил его телевизионным экраном,— дети узнали от Фло- риана, что нужно зажечь свой фонарь. Другими словами, если за картинкой — говоря по-современному, за диапозитивом — пет пучка света, вы ровным счетом ничего не увидите; это всякому понятно. Еще до Флориана на тему о «двусмысленных выражениях» и о непонятности в поэзии высказывался, и весьма резко, Фенелон. Подобно заурядному грабителю или проститутке с Нового моста, автор «Молодого Анахарсиса» 4 говорил, что поэт пре-жде всего должен «освобождать читателя от излишнего груза».

Для поэзии этот вопрос очень важен. А если поэт предпочитает дать «разуму блуждающие крылья» , если он в первую очередь творец, созидатель, изобретатель, Хайфа поэтических образов (почему Хайфа? Потому что разносчики — свои товары они не носили на лотках, а возили на трехколесных тележках — развозчики фирмы «Плантатор из Хайфы» остаются для меня сказочными персонажами, бродячими поэтами,— вот видите, меня не поняли, нужно было зажечь фонарь...

Отсюда и эта трудность — быть понятым. Поль Дерулед5, от которого ничего не осталось, кроме имени, вписанного в таблички — в названия улиц — вояками, пребывавшими у власти, этот фигляр и трубач в красных штанах своими стихами трубил сбор в J 914 году. Зазывала и вербовщик, Дерулед был понят. Но был ли понят задолго до него Малларме, были ли поняты в 1912 году Сапдрар 6 и Аполлинер, был ли понят Эльскамп 7? А Верлен, над которым общество благонамеренных завсегдатаев салонов умело только смеяться за его страсть к абсенту, а умерший от голода Дёбель 8, а Пьер Реверди, и сколько еще подлинных художников, творивших новые формы, новый язык и новые созвучия,—

Мы хотим подарить вам бескрайние странные дали,

Где цветущая тайна сама к вам доверчиво в руки идет... —

кто, кроме поэтов, кроме самих же художников и считанных юношей, — кто тогда их услышал? Сколько времени должно было пройти, чтобы люди прочитали наконец Лафорга 9 и Рембо? Единицы, немногие — нужно, правда, признать, что с каждым годом их становится больше,— лишь эти немногие знают, что ни логический анализ, ни ходульное пустословие, ни блестящее красноречие, ни безудержная риторичность никогда не заменят поэтического дара. Дара, в котором всегда есть что-то таинственное.

Призыв к сообщничеству в постижении невысказанного, приглашение читателю принять участие в акте творчества, в создании стихотворения, тайный дар причастности — все это представляется мне куда более богатым настоящей поэзией, чем мощный •свет юпитеров или включенный на всю катушку звук! Я отнюдь не защитник темноты и неясности, но в еще меньшей мере я защитник читательской пассивности. Настоящий ценитель стихов, каким я его понимаю, влюблен в «мелодию тишины». Он знает, "что намек, как и музыка (человек, в котором не живет музыка, .замурован живьем), — тончайшая субстанция поэзии. И что Фло- риан был лопух.

Материал, с которым имеет дело поэт, слова, те самые слова, что так крепко потрудились на своем веку, обретают в руках лексиколога-первопроходца свою новую, таинственную жизнь, обретают скромность и обнаженность, воздушную мелодичность и изысканность, динамичность и порой бунтарскую силу, и, чтобы этого не увидеть, нужно абсолютно ничего не смыслить в работе поэта. Слова не то чтобы властвовали над поэтом — стихотворение создается сущностью поэта, его жизнью, и слова, как бы возникая из небытия, сами приходят к нему. Он их любит, он их выбирает, его наполняет радостью встреча с ними. Без человеческого тепла они теряют свой блеск. Когда берешь их в руки,, они оживают,

В наши дни стало считаться хорошим тоном крошить, толочь, дробить этот маленький сверкающий мир, этот живой микрокосм. О да, во времена атомной бомбы у людей есть занятия поважнее,, чем забавляться мерцанием жемчужин! Наилучший способ разрушить, сломать человека — поставить под угрозу его язык.

Мы слишком во многое верили, — Мы, люди почти без веры, Мы слишком жарко надеялись, — Мы, люди почти без надежды , —

и Валери Ларбо, Леон Поль Фарг12, Карл Орлеанский, и вся моя «Золотая книга поэзии» 13, вышедшая в «Марабу», —все они ни на миг не покидают меня в этой двойной головокружительной жизни, которая, как медаль, стремительно вращается передо мной, одна ее сторона — поэзия, другая сторона — издательское дело, манящим обманом, висящим па ниточке дней, вращается она перед моими глазами.

Поэзия, безумица шальная... Вдвоем с моим другом, поэтом Жаком Шарпье, я воздвиг в ее честь памятник в шестьсот стра-ниц, «Поэтическое искусство» 14, где сами поэты, вчерашние и сегодняшние говорят о поэзии. О своем безумии. О своей работе. Этим трудом я горжусь больше, чем всеми моими книгами. По-попо-поэзии суждена долгая жизнь, можете мне поверить!

1967