О вкусе
Человеческое суждение, не воспитанное творениями искусства, плутает и теряется. Ум, первобытный и ни перед чем не благоговеющий, пройдет мимо художественных произведений, ничего от них не ожидая.
Я знал одного пролетария, который бегал в Луврский музей, едва выдавался свободный час, и вопрошающе глядел на картины; но благодать не снизошла на него. Не знаю, что понял в Гёте Наполеон, когда приблизился к нему своим поспешным и властным шагом. Но Гёте был бодр, учтив, скор на ответ и куда более искушен в ремесле придворного, чем Наполеон — в ремесле монарха. Кто, однако, будь он императором или нет, прочтет должным образом «Вильгельма Майстера», если он только не поклялся заранее, что книга ему понравится? Да и клятва пе поможет, коль скоро у человека нет опыта книгочея, способного, перечитывая книгу в двадцатый раз, неожиданно обнаружить в ней нечто такое, что он сам удивляется: да как же это не бросилось ему в глаза при первом чтении? Но откуда взять подобное терпение? И не станешь ведь перечитывать по двадцать раз все, что выходит. Тут необходимы надежные ориентиры. Слава Платона запечатлена во множестве книг. Здесь нам указует все Человечество. Легче легкого высмеять потребность человека восхищаться кем-то, но легче легкого также попросту отшвырнуть книгу на пол, подобно тому как это сделал Наполеон на Святой Елене. Тут все зависит от настроения. Если бы Бетховен был нашим современником, его гений открылся бы только тем, кому довелось лично его услышать; у него не было бы плеяды благоговейных исполнителей, уже воспитанных предшественниками, воспитавшими в свою очередь публику и воспитанными пуб-ликой. Прогресс славы, дочери времени, в музыке ощутимей, чем во всех иных искусствах. Исполнение, не проникнутое поклонением, пе может быть верным; чем произведепие прекраснее, тем больше оно теряет.С идеями дело обстоит точно так же, как с произведениями, хотя это и не столь наглядно.
Не хотелось бы говорить о вкусе, когда речь идет об истине. Но поиски самоочевидных истин, не опирающихся на авторитет, поистине отъявленная глупость. Здесь все смута и подвох. Ибо, с одной стороны, я не обязан никому верить потому только, что ему верили другие. «Раз это сказано Аристотелем, следует верить»,— ничего не может быть нелепее. Но, с другой стороны, вовсе не исключено, что под на-строение мы выносим заключения слишком скороспелые и отворачиваемся от тех детских мыслей, которые являются первым наброском любой идеи. Так, пренебрежительно отвергая суждения древних, мы погружаемся в хаос ясных идей, противоречащих одна другой, уподобляясь благотворителю, осаждаемому со всех сторон просьбами о помощи, откликнуться на каждую из которых — благое дело. В результате современный ум живо оказывается ободранным как липка, разодранным на части наглыми доказательствами. Процитируйте-ка мне какое-нибудь суждение, которое не было бы истинным?Нет, эти трепыхающиеся умы полны отнюдь не сомнением, скорее колебаниями, вызванными непрестанной сменой очевидных, но эфемерных истин. А там, где нет места сомнению, царствуют страсти, то есть воинствующее настроение. Сокровенная причина этого, безусловно, в том, что мысль здесь не уходит корнями в воображение и не дисциплинирует тело. Тот, кто отринул всех богов, вовсе не отринул тем самым свое тело, в котором все они дремлют. Необходимо, напротив, возвысить грезу до идеи и извлечь истину из каждой религии — так именно поступало реальное человечество и так следует поступать по его примеру.
Только так приобретается искусство убеждать себя и других, а не просто им что-то доказывать, ибо истина, которую люди ищут, приоткрывается им в их собственных идеях. Так достигается единение чувств между людьми, казалось бы полярными; меж тем как абстрактное согласие неизбежно рождает раскол, мы видим это по доктринерам. Решение придет от человечества, не только обдумываемого, но и думающего.
Знаки
Прекрасные произведения — знаки; тут нет сомнения; в колонне, вазе, статуе, портрете материя говорит сознанию, чем чаще мы к ним возвращаемся, тем внятнее нам их язык; означают они, однако, лишь себя самих; свойство прекрасного в том и состоит, что оно никогда не отсылает нас к другому предмету, к внеположной идее.
Машины тоже говорят сознанию, и их надо понимать; но они отсылают нас к внеположной идее, которую как бы воплощают; именно поэтому машину можно скопировать и сделать это хорошо, как можно скопировать и идею и сделать это ничуть не хуже; но именно поэтому машины отнюдь не прекрасны. Напротив, простая колонна, развалины храма бросают нам в лицо свою неисчерпаемую идею; но их идея — они сами; их идея — пленница этого камня. Как «Буря» Шекспира; она полна идей и останется значимой, пока существует Театр; по все эти идеи заключены в самой материи; их невозможно выразить по- иному; произведение нельзя ничем заменить. Никакое подража-ние, никакое дальнейшее развитие не может сказать того, что уже сказано художественным произведением. Но где же материя? Я нахожу только слова. Именно расположение слов создает произведение; поэтому я не могу сказать, что здесь важно, а что нет; важно все. Любая часть статуи, любой кусочек мрамора или гранита, который сам по себе вовсе не важен, важен в статуе. Когда речь идет о статуе, никто не спорит; но когда произведение создано из слов, знаков общеупотребительных, принадлежащих нам всем, каждому критику хочется некоторые из них отбросить, утверждая, что та или иная часть произведения совершенно не важна; как отдельные части они действительно не важны. Едв,? мы беремся судить о них исходя из внеположной идеи, кажется, что они не так уж важны; подобно соединительпой ткани, по поводу которой анатомы никак не придут к определенному выводу, это своего рода заполнитель. В любом прекрасном произведении можно найти то, что так и тянет назвать заполнителем; но как бы незначительно это ни было само по себе, когда вы рассмат-риваете вещь в ее целокупности, — это прекрасно. Поэтому-то и не стоит читать художественное произведение в отрывках, знакомиться с избранными местами.Я немало сражался за Бальзака. Время от времени я и сейчас сталкиваюсь с каким-нибудь торопливым читателем, который доказывает, что «Лилия в долине» ужасно скучна; а я, хотя и знаю, что она стоит «Илиады» или «Гамлета», доказать этого не могу. Зато я всегда могу доказать читателю, что судит он, толком но прочтя; я напоминаю ему великолепные куски, которых он даже не заметил, например агонию этой женщины, когда она чувствует сквозь стены запах воды. Тем самым я настораживаю торопливого читателя и, случается, возвращаю его к книге, ибо ничто не может заменить произведение; нужно его читать и перечитывать, пока все оно в его целостности не проявится в малейшем слове; таков закон произведений словесности — их невозможно объять сразу одним взглядом, как статую; и тут, безусловно, особенно необходим пример одного читателя, чтобы увлечь другого. Поэтому-то слава писателя растет постепенно и благодаря соревнованию в восхищении; а речами тут ничего не изменишь, поскольку они выражают лишь внеположную идею. Но если в этих речах выражается также и восхищение, они тем самым способствуют распространению культа.
Еще по теме О вкусе:
- О вкусе
- 6. Учение о вкусе (критицизм). "Человек изящества и наслаждения"
- 2. Субъективация эстетики в кантовской критике а) УЧЕНИЕ КАНТА О ВКУСЕ И ГЕНИИ а) Трансцендвитальное отличие вкуса
- МАРСЕЛЬ ПРУСТ (Marcel Proust, 1871—1922)
- К ИСТОРИИ ПОСТАНОВКИ ПРОБЛЕМЫ
- §97. Пояснительные члены предложения
- 3. Возвращение проблемы истинности искусства а) СПОРНОСТЬ ЭСТЕТИЧЕСКОГО ОБРАЗОВАНИЯ
- II. ИЗОБРАЖЕНИЕ НАГОГО ТЕЛА И ПОРТРЕТ
- Западный китайский кабинет
- Восточный китайский кабинет