Столетняя годовщина «Пармской обители»

С пушечного выстрела у Лодийского моста (май 1796 года) началось пробуждение Италии.

Стендаль, «Прогулки по Риму>у

Революция и наполеоновские войны придали Европе ее современное лицо.

Отмечая столетие «Пармской обители», мы не можем не сопоставить эту дату со 150-летней годовщиной Революции и не увидеть в романе историческую и вместе с тем пророческую картину жизни Италии. В описанный Стендалем период (1796—1830 годы) все соотносится с Революцией и все напоминает о положении Италии в наши дни.

* * *

В 1796 году солдаты Республики ввезли в Ломбардию французскую свободу. До тех пор народ этой страны пребывал под. самым тяжким гнетом, который был «наследием долгого и ревнивого деспотизма Карла V и Филиппа II». Австрия царила косвенным путем. Эрцгерцог, «правивший страной от имени австрийского императора, своего двоюродного брата», осуществлял также и экономическую диктатуру. Например, разорял крестьян, отбирая у них зерно, чтобы увеличить свое личное благосостояние.

Ломбардский народ хранил свои традиции свободы: «В средние века республиканцы Ломбардии были не менее храбры, нежели французы, и за это императоры Германии обратили их столицу в развалины».

Прибытие в Милан французов послужило сигналом к взрыву неслыханного ликования. «Сразу всех затопили волны света». Население встретило посланцев Революции как своих освободителей* Вместе с ними «хлынула могучая волна радости и счастья», они принесли с собой «веселье, молодость и беззаботность», и навстречу им «расцвели все сердца».

Часть дворянства разделяла народный энтузиазм.

В 1939 году эти первые страницы «Пармской обители» говорят понятным для всех языком. Берлин занял место Вены. Итальян-ский народ, угнетенный диктаторским режимом, связанным с внешними силами, верен более чем когда-либо своему дружескому отношению к Франции 89-го года. А поскольку речь идет конкретно о Ломбардии, не забудем о сопротивлении, оказанном миланцами войне в Эфиопии и войне в Испании. Если в один прекрасный день развернутся события, похожие на те, что описал Стендаль, ломбардцы не посрамят своих предков.

* * *

После ухода французов целых тринадцать месяцев, вплоть до сражения при Маренго, происходило «возвращение к старым взглядам». В Милане всем распоряжался австрийский офицер. Словно ожидавшие ночи клопы, снова из всех щелей полезли реакционные дворяне. На патриотов обрушились репрессии. Сто пятьдесят из них оказались под арестом — поистине лучшие люди Италии, по словам Стендаля. «Вскоре их сослали в бухты Катарро, бросили в подземные пещеры, и сырость, а главное, голод быстро расправились с этими «негодяями».

Сегодня такая судьба уготована фашизмом патриотам Италии, Германии, Австрии, Чехословакии и Испании. С той разницей, что фашизм убивает быстрее.

В 1800 году французы возвращаются. Стендаль, который был в их числе, узнал лучшие дни своей жизни. Бонапарт «перешел Сен-Бернарский перевал и вошел в Милан — еще один неповторимый момент в истории: вообразите себе целый народ, обезумевший от восторга».

Немногих выживших патриотов вырвали из концлагерей, «возвращение их было отпраздновано как национальное торжество». Надо ли особо подчеркивать эти последние слова? Сегодня всякий видит, что национальные интересы и защита свободы неразлучны.

* * *

Первые поражения Наполеона открыли ворота в Милан авст-рийским войскам. Но краткий опыт свободы оставил глубокий след в умах. Фабрицио дель Донго, племянник графа Пьетране- ры, становится в романе символом франко-итальянского едине-ния. Стендаль уже ясно дал нам понять, что Фабрицио — сын не старого маркиза в пудреном парике, а офицера французской армии. Молодой человек родился в 1797 году — в том же году, что и Гейне,— и вырос в благоговении перед Наполеоном. Он испытывает такого же рода чувства, что и Гейне или Жюльен Сорель. Гейне — это своего рода Ренан1, которому Наполеон принес весть об освободительной миссии Франции; Жюльен Сорель — крестьянин, раскрепощенный Революцией, для которого Наполеон — все равно что персонаж из Плутарха и который, родись он немного раньше, сделался бы одним из безбородых генералов великой армии; но Реставрация ненавидит человеческое достоинство. Фабрицио — благодарный итальянский патриот. «Он хотел дать нам отечество»,— говорит Фабрицио о Наполеоне, и возвращение последнего с острова Эльбы внушает ему полные энтузиазма слова: «Я видел, как великий образ Италии поднялся из болота, в которое сбросили ее немцы; она простерла израненные руки, еще отягощенные цепями, к своему королю и освободителю».

Всем известен поразительный рассказ о том, как Фабрицио отправился во Францию и участвовал в сражении при Ватерлоо. Слава Стендаля основана прежде всего на этих страницах. Сегодня они вдвойне волнуют нас. Как не вспомнить о героях-итальянцах из батальона имени Гарибальди, которые в наши дни сражались за свободу Испании и за свободу своей собственной страны?

* * *

Европейская реакция 1815 года стремилась уничтожить ре-зультаты Революции и в реальной действительности, и в сознании людей. В Италии мелкие монархии, герцогства и княжества пытались воскресить абсолютизм XII века.

Символом этого периода служит тюрьма, как символом переживаемого нами сейчас — концлагерь; недаром оба главных стен- далевских героя, Жюльен и Фабрицио, очутились в тюрьме. Да и сам Стендаль подвергался преследованиям со стороны Священного союза. В конце 1830 года, назначенный консулом, он отпра-вился в Триест. Австрийская полиция донесла на него как на опасного либерала, и австрийский посол в Париже опротестовал его назначение. Тогда (в марте 1831 года) французское правительство послало Стендаля в Чивита-веккью, принадлежавшую Папскому государству. По этому случаю посол Сент-Олер писал министру иностранных дел:

«Здесь стало известно, какие затруднения встретил этот кон-сул в Триесте. Это обстоятельство и вдобавок некоторые подозрительные писания под именем Стендаля о городе Риме, автором коих считают его, казалось бы, должны уготовить ему при новом назначении не слишком любезный прием. Однако же я получил от кардинала — государственного секретаря запрошенный мною exequatur3 без всяких выражений неудовольствия, не считая весьма конфиденциального замечания, что его святейшеству был

бы гораздо приятнее иной выбор».

* * *

Писать книги было в то время дурной приметой; этого доставало, чтобы взять человека под подозрение. Потому что для европейской реакции культура стала козлом отпущения: реакция восстанавливала обскурантизм. Этот важнейший факт часто возникает на страницах «Обители»; мы видим, как хозяева итальянского народа изо всех сил стараются держать его в темпоте. В 1796 году люди были «погружены в глубокий мрак... Пятьдесят лет, пока «Энциклопедия» и Вольтер взрывали старую Францию, монахи кричали доброму миланскому народу, что учиться грамоте, да и вообще чему бы то ни было,— совершенно напрасный труд...»

Эту кампанию против культуры Священный союз возобновил с широтой, достойной фашизма.

Разум, идеи справедливости и свободы, права человека — действительно величайшие враги деспотизма. Для тирании образование может быть только муштровкой подданных, а по воспитанием граждан. Для острастки народа нет ничего удобнее невежества. Именно в этом состоит урок абсолютизма, который дает во время первой своей аудиенции Фабрицио дель Донго принцу Пармско- му: «Открыто выказывать любовь к своему государю — это почти дерзость. Наш долг слепо повиноваться ему... все происшедшее с тысяча семьсот пятнадцатого года, то есть со времени смерти Людовика Четырнадцатого, несомненно, было преступлением и глупостью... Слова «свобода, справедливость, счастье для большинства людей» — гнусны и преступны, они порождают привычку к спорам и недоверие».

К несчастью, Революция породила весьма жизнеспособное чудовище — общественное мнение. Поскольку его нельзя окончательно уничтожить, надо им «руководить». Стендаль отмечает, что мелкие деспотические режимы сводят на нет значение общественного мнения. Сегодня мы добавим, что крупные деспотические режимы используют технику пропаганды для фабрикации общественного мнения. Официальная ложь — повседневное ее оружие — уже фигурирует на видном месте в «Пармской обители»: был подавлен мятеж, но пресса молчит об этом. Жертвы якобы отправились в путешествие (в наше время охотно говорят о самоубийствах). «Из министерства иностранных дел специально послан человек в Милан и Турин договориться с журналистами, чтобы они ничего не писали о печальном событии — такой у нас установлен термин; человек этот должен также поехать в Лондон и Париж и дать там во всех газетах почти официальное опровержение всем возможным толкам о происходивших у нас беспорядках».

В связи с восстанием, спровоцированным в Парме смертью принца, надо обратить внимание на одно словцо министра Моски. Что было бы, если бы он, Моска, так быстро не подавил народное движение? «Войска шли бы заодно с народом, три дня длились бы пожары и резня (ведь только через сто лет республика в этой стране не будет нелепостью), затем две недели грабежей, и так тянулось бы до тех пор, пока два-три полка, присланных из-за границы, не положили бы всему конец».

Случайная обмолвка скептика-министра, развращенного властью и лицемерием, к которому обязывает его деспотический режим. Что касается иностранной интервенции с целью порабощения народов, то это стало основой фашистской системы.

* * *

Итальянский народ, который власти, связанные с заграницей, лишили возможности узнать правду, продолжает обращать свой взор к Франции. Стендаль часто упоминает о важном значении французских газет. «Бог знает,— говорит принц,— что я прочитаю в будущем месяце во французских газетах». В гостиной маркизы Крешенци «было неосмотрительно цитировать французскую газету». Известно также, что Фабрицио, «окружив это тайной, которую он считал непроницаемой, отшагивал три мили пешком, чтобы прочитать номер «Конститюсьоннель» 6. А между тем Франция была уже не та, что в 89-м году; но итальянцы сохранили любовь к лику Франции, который составля-ли философы разума и солдаты свободы. Итальянцы знали, что Франция 89-го года предлагала миру не рабство и невежество, а счастье и прогресс. Верные памяти великих умов своего народа, принадлежавших эпохе Возрождения, они были привержены гуманистической цивилизации, составляющей основу всякой науки и всякой культуры.

Сегодня, когда обскурантизм снова пытается пойти на при-ступ против света цивилизации, мы питаем к итальянскому наро-ду такое же уважение и такие же дружеские чувства, какие пи-тал Стендаль. Мы знаем, что хозяева этого народа не могут скрыть от него подлинное лицо Франции и не могут выставить на показ всему миру карикатуру на Италию. Проблема «Франция — Италия» остается проблемой истины.

В наше время заслуга «Пармской обители» состоит в том, что она ясно определяет условия этой проблемы.

1939