Введениек разделу «Аспекты современного романа»
Любопытная история — развитие французского романа. Начиная с XIV и кончая XIX веком, множество романов возбуждает па какое-то время страстный интерес читателей: переделки романов рыцарских н куртуазных, обновление самого понятия «рома-нического», начатое «Астреей» \ продолженное «Великим Ки-ром» 2, вылившееся в невиданный триумф виконта Д'Арленкура 3, имевшего самые большие тиражи в первой трети XIX сто-летия.
Но проходит двадцатилетие, и все эти романы, обожаемые широкой публикой, забываются, ими пренебрегают.
Что осталось читабельного из всей огромной продукции «французского романа от его истоков до 1830 года?
Немало произведений, зачастую почти не замеченных современниками и отличающихся, как правило, характерными особенностями.
Их создатели, даже когда они плодовиты, даже когда это профессиональные литераторы, пишут только один хороший роман: от «Тристана» Беруля4 до «Принцессы Клевской», от «Комического романа» до «Мещанского романа» 5, от «Приключений Телемана» 6 и «Персидских писем» до «Жиля Блаза» и «Жизни Марианны» 7 пли «Манон Леско», от «Новой Элоизы» до «Опасных связей», от «Атала» и «Рене»8 (эпизодов одного романа) до «Адольфа» и «Обермана» 9 — это правило неизменно подтверждается на протяжении четырех столетий.
Разумеется, все эти романы ничуть не похожи один на другой, не имеют общей традиции.
Однако романы, которым выпала привилегия выжить, можно определить, противопоставив их романам, вышедшим в то же время и имевшим триумфальный успех.Каждый из них, в момент появления, олицетворяет победу над модой. В ту пору, когда модные романисты с гибельной легкостью жонглируют чудесами волшебников, пасторальными идиллиями, рыцарскими подвигами или придворными интригами, эти романы сохраняют близость к повседневной реальности.
Каждый из них — послание, чаще всего достаточно краткое, но резюмирующее если не жизнь и мысль одного человека, то, во всяком случае, его жизненную концепцию и мечту.
Каждый из них привносит новый оттенок в анализ или живописание страстей, облеченное в форму испытания или приятия судьбы; и чем роман совершеннее, тем менее он нуждается в продолже-нии или повторе. Мы забыли «Зайду» 10, потому что мадам де Лафайет в «Принцессе Клевской» сказала то же, но лучше; мы пренебрегаем «Гусманом де Альфараче» п, потому что только Ле- саж в «Жиле Б л азе» достигает совершенства жанра, и из семи томов «Записок знатного человека», написанных моим однофамильцем аббатом, мы упрямо предоставляем плесневеть всему, кроме «Манон»: аббат Прево сказал все на ста страницах, и тем хуже для него, если написал он тысячу...Но внезапно в нашей литературе начинается совершенно иной период. Чрезвычайно краткий, он длится всего около сорока лет - с 1830 по 1870 год.
Конечно, и на протяжении этих сорока лет плохой роман продается лучше хорошего: «Мемуары дьявола» Фредерика Сулье 12 пользуются большим успехом, чем «Красное и черное», и Эжен Сю может посмеиваться над тиражами Бальзака.
Однако именно в эту эпоху появляются два крупнейших имени мировой литературы: в живописании душевных движений, в проницательности и целеустремленности психологического анализа нет никого выше или даже равного Стендалю. И ничто в мире не сравнится с поразительным монументом Бальзака, этим романом, в котором две тысячи персонажей, этой Суммой Стремлений и Страданий человеческих, где не упущены ни самые тонкие, ни самые грубые переживания.
И наряду с этими двумя гениальными исполинами — которые, в конце концов, могли бы быть только исключениями из общего правила — французский роман дает на протяжении сорокалетия немало произведений и имен, возвышающихся надо всем, что было до и после. Санд в «Консуэло» создает шедевр чисто романического произведения и даже романической мудрости; Мериме демонстрирует в своих новеллах, какой силы можно достичь без всякого напряжения только точностью и безошибочным искусством расстановки деталей. Чуть позже великий Флобер познакомил нас с мучительной схваткой — до сих пор еще недостаточно понятой — яростного, необузданного искусства и нежной скрытной души; его стиль, при всей своей статичности,— самый удивительный в нашей литературе источник, где все окаменевает, но где под мрамором струится слезами живой родник.
К 1870 году написали свои основные произведения не только братья Гонкуры, вскоре после 1870 года создали свои шедевры два самых знаменитых писателя следующего периода: Золя — «Терезу Ракен», Доде — «Малыша». Гюго показал весь свой блеск в «Соборе Парижской богоматери», всю свою мрачную мощь в «Тружениках моря»; но истинный его шедевр — «Отверженные», роман недооцениваемый сегодня, но полный замечательных вещей, равные которым мы находим только у Достоевского.? Наконец, на протяжении этого сорокалетия, как и в течение всей нашей литературной истории, медленно продолжали накапливаться романы, резюмирующие в единственной книге весь смысл жизни их авторов: подымаясь над своими изысканными новеллами, Жерар де Нерваль пишет «Аврелию» 13, самое прекрасное из произведений о том, что по ту сторону разума. Фро- мантен в «Доминике» 14 создает единственный в нашей литературе роман самоотречения. Барбе д'Оревильи 15 и Дюма-сып по- новому открывают в «Старой любовнице» и «Даме с камелиями» горечь любви: двадцать лет спустя после «Исповеди сына века», пятая часть которой — одна из вершин психологического романа.Какой поразительный расцвет романического гения обнаруживает это сорокалетие... И какая безошибочность в понимании самой сути романа: даже когда автор проповедует, главным для него все же остается повествование; действие и персонажи нас увлекают, мастерство прозы представляется в эти годы таким же сильным, как мастерство рисунка во Флоренции к 1500 году или мастерство живописи в Венеции двадцатью годами позже: оно возвышает посредственности, вроде Готье, исторгает хорошие романы из людей, которым в иную пору не под силу было бы рассказать самой простой истории, вроде Ламартина или Сент- Бёва...
Почему же роман, как будто покоривший литературу, одер-жавший, казалось бы, окончательную победу, столь быстро сбился с пути?
В период с 1870 до 1900 года от романистов высокого класса* продолжающих традиции сорокалетия, остается лишь один — это Ги де Мопассан.
Еще продолжают творить крупные романисты, появляются другие заметные фигуры, но все они отклоняются от столбовой дороги романа.225
8 Зак. 574
Золя сначала проповедует несносную теорию наследственности, которая портит его «Ругои-Маккаров», потом пускается проповедовать Евангелие; Доде, даже когда он па высоте, уже не романист, но рассказчик. Начинает свою вредоносную карьеру «психолога» и «мыслителя» Поль Бурже 16. Такие произведения, как «Наоборот» 17, или «Под городскими вязами» 18, или «Беспоч-венные» 19, могут, конечно, нравиться, но считать их романами никак нельзя. Поскольку публика пала слишком низко, чтобы читать книги размышлений, поскольку произведения, подобные «Философскому словарю»20 или «Величию и падению Рима»21, уже не могут рассчитывать на распространение, Франс создает некий их эквивалент в «Боги жаждут» или «Восстании ангелов»; поскольку не может идти и речи о раздумьях на темы морали, «Свободный человек» или «Сад Беренисы» облекаются в форму, в какой-то мере подчиненную законам повествования; за отсутствием читателя, который был бы на уровне хотя бы откровенного памфлета, приходится, увы, производить на свет «Ко- летту Бодош» или «Аметистовый перстень»...? После 1920 года искусство повествования, хотя, оно, конечно, и не подымается до уровня Сорокалетия, все же выдвигает очень крупные имена. Такие романисты, как Марсель Пруст, Андре Жид, Роже Мартен дю Гар, Франсуа Мориак, по мастерству могут сравниться или уступить только писателям Сорокалетия. Ну а роман как таковой?
Колетт22, Роже Мартен дю Гар сохраняют верность законам повествования: то, к чему они стремятся, это явно роман; они стремятся создать у нас впечатление, что мы присутствуем при вполне правдоподобных событиях, когда люди, которые кажутся нам живыми, сталкиваются с обстоятельствами, на наш взгляд, реальными. Ну а Жид или Пруст, Жироду или Монтерлан23? И разве искушенная в литературе публика — та, что мало-помалу навязывает свои вкусы остальным читателям,— не отворачивается сейчас от романа ради поэзии? И разве широкая публика не проявляет растущего интереса к переводным романам, в особенности англосаксонским, гораздо более верным традиции, чем наши собственные?
Нам представляется, что в современном французском романе можно различить несколько тенденций; нам думается, что мы об-наружили, какие именно вкусы, какие привычки, какие устремления читательской публики ставят сегодня роман под угрозу или, возможно, возвещают его обновление.
Мы попытаемся проанализировать существующий кризис. Что касается будущего романа, то каждый, кто осветит какую-то его сторону, волен высказать свое предположение: окончательного вывода о будущем мы не делаем.
1940