Островский. «Как закалялась сталь». «Рожденные бурей»

«Величайшие творения всякой революции,— говорил Ромен Роллан,— это создаваемые ею люди». Действительно, Николай Островский, еще до того как сделался автором одного из шедевров советской литературы, уже сам был шедевром Октябрьской революции.

Когда грянула революция, ему было двенадцать лет; в двадцать лет он был разбит параличом и потерял зрение; слепой и неподвижный, он сочиняет замечательный роман, начинает другой и умирает, едва перешагнув свое тридцатилетие.

Он был мальчиком при кухне, железнодорожником, солдатом г(в пятнадцать лет!) Красной Армии, комсомольцем, коммунистом.

«Юность, безгранично прекрасная юность, когда страсть еще непонятна, лишь смутно чувствуется в частом биении сердец; когда рука испуганно вздрагивает и убегает в сторону, случайно прикоснувшись к груди подруги; и когда дружба юности бережет от последнего шага! Что может быть роднее рук любимой, обхвативших шею,— и поцелуй, жгучий, как удар тока!»

Но это подростки Октября, рано созревшие в нищете и унижении, поднятые здоровым и святым возмущением настоящего человека на борьбу против всего, что ведет к деградации людей, против общественного строя, против классов и отдельных личностей, которые ведут к деградации человечества. Жизнь Николая Островского легендарна, но она и типичпа — типична для определенной эпохи, определенного рода людей, настоящих людей; и Остров- 'СКИЙ строил свои произведения на основе своей собственной жизни потому, что п сам считал ее типичной, а вовсе не ради тщеславного удовольствия написать автобиографический роман в широком смысле слова.

«Как закалялась сталь» давно уже исчезла из наших книжных лавок, и переиздание ее надо всячески приветствовать, тем более что в предыдущих публикациях около трети всего текстаг было сокращено.

Павел восклицает: «Все это бумажный героизм, братишка! Шлепнуть себя всякий дурак сумеет всегда и во всякое время. Это самьій трусливый и легкий выход из положения».

Вы перечитаете страницу, достойную быть включенной в антологию, где рассказывается, как по телеграфу, будто рядовое сообщение, передается весть о смерти Ленина. Вы ощутите прилив жизненных сил, прочитав эту книгу, в которой заключено столько жестокого и столько нежного.

На своем мученическом ложе, счастливый вопреки всему, Павел Корчагин дописал до последней строчки «Как закалялась сталь» и, желая продолжать борьбу, «вернуться в строй», начал роман, озаглавленный «Рожденные бурей». Это второе и последнее произведение Островского, успевшего завершить лишь первую его часть, впервые публикуется на французском языке- В литературном отношении оно не ниже предшествующего шедевра.

В маленьком украинском городке на польской границе в 1918 году польские аристократы мечтают сохранить свои приви-легии и распространить свои владения на всю территорию Рос-сии. Любовь к родине тут ни при чем: два брата, один — офицер царской гвардии, другой — на службе у австрийского императора,, до сих прекрасно приспосабливались к обстоятельствам. Ими движет исключительно личный интерес, и это он велит им препятствовать развитию социалистической революции. Они знают, кто их враг: народ, и прежде всего рабочие, против которых они без зазрения совести бросают остатки германской армии, с которой очень хорошо уживались, когда она представляла собою «силу порядка» (о немецком майоре, командующем гарнизоном, поляк- дворецкий говорит, что он «дворянского рода и, смею доложить, порядочный человек» — только что не рыцарь).

Так поднимаются друг против друга два непримиримых лагеря, а между ними колеблющиеся -- невежды, трусы, обманутые. Островский душой и телом принадлежал к лагерю будущего, лагерю своего класса. Он был писатель, рожденный не литературой, а бурей. Об этом свидетельствует самый его стиль — животрепещущий, откровенный, без фальшивых изысков, с полнейшим пренебрежением к ложной занимательности, к тому, чтобы «томить неизвестностью» читателей: «Он не знал, что видит друга в последний раз. Не знал и Сергей, стоя на крыше вагона, подставляя под напор осеннего ветра грудь, что движется навстречу смерти».

Все мысли Островского, все его поступки, пока он был здоров и после того как заболел, наконец, все его творчество отражают его партийную позицию. «Ну так слушай,— говорит герой романа «Как закалялась сталь».— Нам .делить нечего. Мы с тобой парни рабочие». Разве не слышится за этим паролем ритуальное приветствие джунглей: «Мы одной крови, ты ц я»? Но только хищники Киплинга подчинялись высшему Закону, который был вызван необходимостью сосуществования животных в джунглях. Настоящие люди взывают к своему достоинству, своей принадлежности к одному и тому же ордену, к общей ненависти к угнетателям, из которой вырастает прочная классовая солидарность. «Слово «товарищ», за которое еще вчера платились жизнью, звучало на каждом шагу. Непередаваемо волнующее слово товарищ!»

Островский был боец и писал не только за. Он писал также и против. В нем горит ненависть к злу, ненависть, которую осуждают нытики и лицемеры,— ну что вы, в каждом человеке есть и доброе и дурное, и священное равенство всех проявлений духа господня ведет нас...

Иные растрогались бы по поводу крушения этой любви. Островский (который с нежностью рисует ее начало) подчеркивает,, что за влюбленными стоят противоположные общественные силы. Ему мало их разлучить, он обличает Тоню, срывает с нее маску.. Так п в «Рожденных бурей» кроткая и благородная Людвига не успевает обнаружить предел своих возможностей, но романист говорил, что она его достигла, что она не смогла бы пойти дальше.

Обе книги Островского поднимают те темы, рисуют тех персонажей, которых в Советском Союзе в тридцатые годы выдвинули литература и кино (серия фильмов о Максиме, «Ленин в Октяб-ре») и которые ни в малейшей мере не являются штампами, а представляют собой элементы истории: старый большевик, вер-нувшийся из Сибири; молодой рабочий, далекий от политики, по которого личные достоинства и классовое чутье приводят к Партии и к трудовому энтузиазму; лебезящий перед властями полицейский шпик; братство всех народов, позор расизма. Островский пламенно обличает антисемитизм: описание погрома в «Как закалялась сталь», нищета Сарры и ее семьи в «Рожденных бурей», насилие, которое одновременно изображалось и в «Конармии»,, смятение умов, обрисованное также и в «Хождении по мукам», сабельные бои Первой Конной — и беспрестанный вызов невозможному, начиная от строительства узкоколейки в «Как закалялась сталь» и до сооружения Днепрогэса, до Сталинграда, до построения нового мира на еще дымящихся развалинах царской России с ее нищетой и невежеством.

Даже один большевик из «Как закалялась сталь» удивляется: «Что это за люди? Что за сила их толкает?» — и в совсем другой главе молодой красноармеец, слушая, как Павел читает о жизни одного романтического героя, как бы отвечает па эти удивленные- вопросы: «Так человек не выдержал бы, но как за идею пошел,, так у пего все это и получается». Идея, идеи, ставшие силой, воодушевляют массы и сообщают импульс Октябрьской революции — сокрушение подлой власти денег и уважение к человеческой личности, они же воодушевляют и сообщают импульс, литературе! Отсюда ее эпический характер. Лиризм ее имеет прецеденты: «Революция велела им: «Добровольцы, умрите ради освобождения всех народов, ваших братьев». — Довольные, они ответили: «Хорошо»... Поэтому читатель «Рожденных бурей» не удивится, что Андрей бежит с завода, окруженного польскими легионерами, через никому, кроме его брата, не известный ход, совершенно так же, как в «Девяносто третьем году» бежали шуаны» из осажденной башни Тург. И когда один товарищ сообщает Павлу «о свободном вечере и о неоконченной проработке темы «Причины разгрома Парижской коммуны», то разве не звучит эта страница эхом знаменитого изречения: «После хлеба — образование»?

Дыхание Великих революций веет в романах Островского и возвышает их.

Так что выпуск в свет этих книг к годовщине Октября как нельзя более уместен. Найдутся двуличные люди, которые ска-жут: «Октябрь, да, конечно, Октябрь... и если бы Октябрь продолжался, поверьте, я бы...» Так вот, сегодня Октябрь продолжается в Островском. Его идеи нимало не утратили ни своей значимости, ни своей силы. Сегодня молодые строители Куйбышевской ГРЭС записывают в книгу музея Островского: «Пример Николая Островского зовет всех комсомольцев, всех строителей Куйбышевской ГРЭС к новым подвигам». Сегодня рабочие и инженеры Грозного, обсуждая свои задачи, выносят такую резолюцию: «Верные памяти Николая Островского, мы обязуемся одержать победу в борьбе за досрочное выполнение государственного плана...»

Верность памяти и примеру писателя...

Итак, прежний образ писателя отжил свой срок, он стирается, вернее устаревает. Писатель-тайнописец, гонимый вульгарной и непонятливой толпой, ведущий диалог в пустоте с неведомой родственной душой, открывающий некое избранное существо, в коем узнает себя горделивое «я». Писатель-пеликан 1, писатель-альбатрос2, полубог, могучий, одинокий, с глазу на глаз беседующий с Вечностью, поэт-Моисей 3, путеводитель человечества, чья мысль взмывает над головою грубого лорд-мэра 4, царь, изголодавшийся по наслаждениям, бунтарь, жаждущий крови: поэт — Стелло 5. За ними следует новый писатель, чья единственная забота — люди и правда, и, высвобождая одну, он помогает освободиться другим,— не снисходя к ним, а так, как всякий человек должен помогать всем остальным людям. «Вот я п снова в строю,— с удовлетворением восклицает Островский,— а это главное!»

«Необыкновенно скромный», как справедливо отмечает Анна Караваева в сопроводительной статье к «Рожденным бурей», он знал, что в конечном счете все наши достоинства и все наши поступки — это достояние общества, для которого мы живем и трудимся.

Николай Островский являет собой образ писателя, которого можно определить как антипод Андре Жиду. Самое личное вовсе не есть самое общее. Гуманизм восстает против индивидуализма. Не заботься об оригинальности. Говори о мире и о людях, и говори правду. А сказать ее ты сможешь, только если у тебя хорошо поставлен голос. Оригинальность, если она не более как плод твоей изощренности в мастерстве,— это самая ребяческая игра. Как бы рельефно ни обрисовывало их твое перо, все равно, не верь, будто твой собственный опыт, твое собственное лицо пред-ставляют какой-то интерес потому, что они твои, принадлежат тебе, писателю. Надо еще, чтобы люди признали их, чему-то на них научились. Островский говорил, что можно найти множество отдельных случаев, которые интересны лишь сами по себе. Их забываешь, едва повернешься к ним спиной. Всякому писателю надо бояться такого результата.

Андре Жид, встретившись с Островским, проявил вполне понятное непонимание. По словам Ромена Роллана, он «не сумел увидеть и услышать»; изобразил Островского как «душу, лишенную почти всякого контакта с внешним миром и не могущую найти места, где можно было бы развернуться». Лндре Жид протянул свою руку Островскому как спасательный круг, как средство привязать его к жизни. Но, говорит Ромен Роллан, «на самом деле скорее умирающий мог бы привязать к жизни своего собе-седника. Как не почувствовал этого Андре Жид?»

Андре Жид не мог этого почувствовать, несмотря на весь свой ум и все свое любопытство. Потому, что любопытство — слишком мелкое чувство, чтобы проникнуть в такую душу, и потому, что ум Андре Жида был слишком тесно связан со старым миром, чтобы оценить по достоинству такой пример. Их встреча поистине являла собой смену караула. К заступающему на пост отряду принадлежал писатель умирающий. Слепой Островский, парализованный Островский говорил: «Я пишу, я читаю, я изучаю эти документы». До такой степени он забывал о своей судьбе и о мачехе-природе; Островский говорил о Павле Корчагине: «Он как бы забыл слово «я», осталось лишь «мы»; Островский утверждал: «Моя личная трагедия оттеснена чудесной радостью сознания, что и мои руки укладывают кирпичи в великолепную постройку, которую мы воздвигаем, чье имя социализм... По-моему, не существует большей радости, чем радость сражаться за это прекрасное счастье человечества» («прекрасное счастье» — какая эстетическая декларация и какой ответ на зубоскальство собеседника насчет добрых чувств, из которых всегда получается плохая ли-тература!); Островский хотел, говорит А. А. Караваева, достиг-нуть обобщения, создать типичного героя, а не только автобио-графический роман; особенно оп боялся, что «Как закалялась сталь» будет понята как документ, как «индивидуальный слу-чай». Однако Андре Жид увидел в Островском только «мистика страдания и одиночества, от которых ничто и никогда не могло его отвлечь». Потому что именно таким был бы индивидуалист Аидре Жид, если бы ему пришлось жить слепым и неподвижным. Островский сам опроверг эту крайне ошибочную оценку Жида, описывая свою беседу с некой американской журналисткой, у ко-торой он в конце концов спросил, почему ее так интересует его скромная особа. «И знаете, оказывается, из соображений гуман-ности и жалости к человеку. Я понял, что она хочет сделать из меня какого-то аскета, стоика, чуждого этому миру, и мне захотелось дать ей отпор!»

Горячо любимый народом писатель победно восклицает: «Значит, ты не бесполезен на этой земле, товарищ Островский!» Страдалец, говорящий: «Какое же это счастье, такое, как мое!» — не был каким-то святым в миру; по бескорыстности, по силе воздействия он был чем-то гораздо большим — был настоящим человеком, который жил для того, «чтобы, умирая, мог сказать: вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному в мире — борьбе за освобождение человечества. И надо спешить жить».

Этика, диаметрально противоположная этике «Плодов земных» 6, этика Горького, учителя Островского, этика настоящих людей, этика «Повести о настоящем человеке», которую у нас недавно опять переиздали,— и это достаточно ясно показывает, что чувство великого не так уж противно французам, как хотелось бы кое-кому доказать.

Отсюда я делаю вывод, что французы прочитают или перечитают книги Островского.

1957