Мы, живые

Я хотел бы воспользоваться предоставляемым мне словомг чтобы четко сформулировать свою позицию. Литературная премия, обладателем которой я стал, побуждает меня высказаться с прямотой, свойственной древним грекам.

Первая книга Эрскина Колдуэлла вошла в мою жизнь случайно, одной бессонной ночью, а все прочие я уже отыскивал сам. Незадолго до того я открыл для себя Стейнбека. Но это было раньше. Среди своих учителей того времени я должен прежде всего назвать Шарля Луи Филиппа2, Доде и Жироду.

Новых американских писателей я полюбил сразу, как только узнал. Дело, быть может, в том, что все они как-то по-детски живут лишь настоящей минутой, сегодняшним днем, в стороне от литературы, не зная умствований, тревог и угрызений совести,, которыми переполнен наш старый мир; и потому знакомство с ними может оказаться полезным для нас, придавленных бременем слишком богатого прошлого.

У Колдуэлла я позаимствовал название этой статьи3. Я мог бы написать также и свой «Акр господа бога», и «Случай в июле», и «Трагическую землю», и «Пути господни»4. Меня привлекает манера письма Колдуэлла, его подход к жизни, его горький смех. Когда я говорю: «мне нравятся его книги», это не значит, что я их полностью принимаю или что мне в них абсолютно все по душе, но вы хотите знать, какой писатель оказал на меня на-ибольшее влияние, и я, пе задумываясь, называю Колдуэлла.

* * *

321

И Зак. 574

Самое главное для меня сейчас не что писать, а как писать. Сотни молодых авторов во всем мире ломают себе голову над этой проблемой. Мы выбрали будущее, мы выбрали мир. Мы приблизительно зпаем, во всяком случае в общих чертах, что писать. На как писать? Для нас, уже сделавших выбор, не решен вопрос формы, а не содержания.

Во Франции все больше молодых писателей — самых разпых, забудем на минуту об упомянутой выше систематике,— понимают, что мода на пессимизм, насилие и ужасы губительна для литературы. Они мечтают вернуться к простоте, а через нее и к естественности. Это не значит, что они отказываются от оригинального, напротив, они стремятся найти его в обыденном, в естественном. И по этому пути мы идем с ними рука об руку.

Мне думается, что к жизни надо присматриваться с близкого расстояния.

Что интересного, например, в мухе или осе? Да ничего! А возьмите ее увеличенное изображение и спроецируйте его на экран: вы увидите ее глаза, глаза удивительной красоты, сверкающие множеством маленьких зеркал. А эти гигантские мохнатые лапы... Настоящий кошмар! Фантастика наших дней — это реальность, увиденная под микроскопом. Исходя из реальности, вы можете пускаться в любые изыскания и сколько угодно упражняться в стиле .

Весьма искусный фельетонист господин Сесиль Сен-Лоран5 заявил недавно в беседе с корреспондентом одной крупной парижской газеты: «Я хотел бы написать роман, опровергающий все банальные истины. Например: в комнате маленькой, но грязной жила семья бедная, но непорядочная...» Ложная позиция! Банальные истины банальны лишь на первый взгляд. Но попробуйте разобраться, попробуйте заглянуть поглубже, и вам откроется целина «певозделанных истин». Например: эти люди, бедные, но порядочные (банально), почему же они порядочны, хотя и бедны? Что это, героизм (из принципа)? Или трусость (страх перед полицией)? Или просто недомыслие (они даже не понимают, что можно красть или убивать)? Или еще что-нибудь? Или вот: почему, как это ни парадоксально, именно среди бедных людей мы находим наибольший процент людей порядочных? В противном случае наша жизнь превратилась бы в сплошное побоище.

Мой микроскоп пригоден лишь для того, кто научился быть искренним. Добиться полной искренности трудно, но возможно. Однако многие ли считают ее хотя бы просто необходимой?

( Я беру на себя смелость утверждать, что если и была до сих пор искренность в литературе, то лишь поверхностная: она проявлялась в описаннях, в отдельных картинах. И никогда в изображении морального облика персонажа. В поступках — да, а вот в объяснении их причин — нет. Подлинная реальность на самом деле всегда получше п хуже, чем та, какую осмеливались изобразить писатели. !

Л не осмеливались потому, что находились в плену у канонов,, традиций, привычек и внутренней цензуры, присутствующей в подсознании каждого автора. Эта цензура во имя искусства, стиля, композиции или приличия допускает искренность лишь до определенной черты.

Искренность требует от писателя смелости, скромности и множества других качеств... Только искренность превращает в литературу мешанину комедий и драм, смеха и слез, то есть самую суть нашей жизни, перед которой отступили все угодливые прислужники пера.

Я верю в достоинство действительности как таковой, ибо верю в человека. А ведь... Я был рожден для мира, где истины одно-значны; прошли годы, прежде чем я уразумел, что каждая из них имеет п оборотную сторону; и сейчас еще я иногда становлюсь в тупик. Я-то думал, что люди бывают либо плохими, либо хорошими. Всякое отклонение от этого правила я воспринимал как вызов бытию. Сочетание того и другого приводило меня в бешенство, отсутствие четких границ повергало в отчаяние. Мне нужны были монолитные истины, выплавленные из однородного металла... Прошло много времени, ,прежде чем я согласился принять людей такими, какие они есть! И теперь я знаю, что и в самых добрых таится крупинка зла, а даже самые злые не лишены толики добра.

Одна из причин отсутствия искренности — это как раз та са-мая классификация, принадлежность к какому-либо определенному «жанру», которой каждый считает своим долгом держаться.

Искренность требует, чтобы автор любил своих персонажей за их достоверность, а не за одни только достоинства. Где тот писатель, который, с восторгом поведав о благородном деянии любимого героя, не побоится показать и пизменные причины, толкнувшие его на это деяние?

Помните известный марсельский анекдот? В Старом Порту праздник. Олива торжественно награждают медалью за спасение утопающих. Марьюс идет его поздравить. «Хотел бы я знать, какой кретин столкнул меня в воду»,— шепчет ему на ухо Олив. Но, очутившись в воде, он все-таки спас беднягу, уже шедшего ко дну! Значит, он заслужил свою медаль.

Многие человеческие поступки объясняются эгоизмом, расчетом, прямым или косвенным, хотя объяснение это не всегда лежит на поверхности. Великодушие и альтруизм рождаются подчас из эгоизма — человек хочет, чтобы о нем думали так-то и так- то, или сам так о себе думает, или хотел бы думать. Надо попытаться посмотреть на людей их собственными глазами, растолковать человека, не умаляя его достоинства, создать персонажи подлинно реальные и тем не менее привлекательные.

Где тот писатель, который нарисует прекрасную «Любовь до гроба» и не побоится показать, что любовь эта целиком придумана, что каждый из партнеров лишь стремится подражать понравившемуся герою книги или кинофильма? Но станет ли их прекрасная любовь менее прекрасной оттого, что они руководствуются столь наивными и нелепыми мотивами?

не *

Подведем итоги нашим разглагольствованиям.

Нет на свете ничего более естественного, чем доброта. Она, как шестьдесят километров земной- атмосферы, окружает нас и позволяет нам дышать. Но все литературные манифесты умалчивают о ней, и потому никто еще не внес доброту в свой рабочий план. Я же вписал ее первейшим пунктом основного раздела наряду со снисходительностью, взаимопониманием и человечностью, без которой пошла бы насмарку вся работа.

Не вздумайте усомниться в моем оптимизме *.

'И?

# * *

Иу а теперь, старик, принимайся за работу. Вооружись невзрачными простыми словами, которым научила тебя мать. Стертые слова, уже затасканные твоими старшими братьями,— придется тебе их подновить. Если ты напишешь «богатство», неужели кто-нибудь увидит настоящее золото миллионов желтеньких монет, струящееся по серебряпым ледникам Гималаев из

иПора вернуться к простым словам, этим бедным, забытым, всеми презираемым родственникам, и разместить их так да -еще в такой хорошей компании, чтобы они стали как новые друзья, как новая одежда, как дети, радостью в доме. Нужны слова точные и небанальные. Слова нуждаются в реабилитации. Раймон Кено6 пишет: «Слово «хлеб» нельзя съесть, слово «вино» нельзя выптпь, по сказаппые к месту, опи становятся необходимыми...» Обратимся же к поэзии повседневной народ-ной речи.

Язык рабочего сочен. Рабочий, например, не скажет «выпить стаканчик», плоский плеоназм, он скажет «пропустить стаканчик».

Надо учитывать и ритм современной жизни. Людям чрезвычайно трудно разобраться в обилии абстрактных слов. Я считаю, что гораздо лучше показать человека в гневе, чем просто написать, что он разгневан, и этим ограничиться. Надо быть конкретным.

* * *

Кажется, это сказал Золя: «Искусство есть лишь раскрытие того, что уже накопилось у тебя внутри».

Значит, самое главное — иметь здоровое нутро, есть вкусно и с аппетитом.

Существуют две разновидности плохих писателей.

Что касается первых, то вопрос о выборе сюжетов и об их •отношении к миру есть вопрос политики. Поговорим о вторых.

Знакомство кое с кем из этих писателей доброй воли наводит* меня на мысль, что злоключения их и серятина произведений объясняются в значительной степени тем, что они взялись за дело- не с того конца. В своем достохвальном стремлении принести пользу они забывают о том, какая непомерно огромная ответственность ложится на плечи наследников п продолжателей богатейшей в мире культуры. Они тщательно выискивают сюжет, потом проблему и угол зрения, под которым надо ее рассмотретьj. а уж как напишется — это им неважно: лишь бы скорей, скорей,, кто во что горазд. Это писатели, так сказать, на случай. Они сами подвергают постоянному контролю и автоцепзуре все, что пишут, и не только на стадии пера и бумаги, по уже на стадии идеи. Это- то д и называю начать не с того конца.

Писатель должен быть прежде всего хорошим человеком.. А это значит, что у него должно быть правильное отношение к миру и что ему необходимо знать жизнь, судить о ней здраво,, уметь видеть ее потайные нити, проникать за кулисы и раскрывать тайны. Все это составляет основу внутреннего мира писателя, в остальном же ему подобает владеть словом, расширять свой словарный запас, перемывать косточки собратьям по перу и ходить в кино. Ему надо постоянно развиваться и обогащаться^1 А потом... Господи боже мой, да пусть он пишет, что ему угодно! Это я не ради красного словца говорю. Лишь тот примет мои слова за шутку, кто написанное «не с того конца» читает задом напереди настолько втянулся, что находит это в порядке вещей. Но послушайте, ведь так естественно — писать, что хочется! Если писатель добр и у него ясная голова, оп должным образом воспримет любое событие. И его реакция, и само его вдохновение в таком случае не могут не быть правильными. Конечпо, завершив книгу, надо ее перечитать; и точно так же, как орфографию трудных слов вы проверяете по словарю, надо сверить написанное со своей совестью. Я не вижу никаких логических оснований для того, чтобы пормальный и достаточно способный человек, вооруженный верным отношением к миру, начал ни с того пи с сего сочинять разные мерзости. Если человек пишет по вдохновению и получается плохо, дело не в том, что он следует вдохновению, а в том, что он сам нехорош. И тут не поможет ни полпая перекройка сюжета, пи любая политическая эквилибристика: надо сначала исправить самого человека. Более того, можпо выбрать наиострейший актуальный сюжет, поднять напнасущнейший для народа вопрос, но, если нет у писателя освобождающей ясности мысли, нет уверенности в себе, все творчество его будет скованным и сухим. В нашей профессии нет никаких рецептов, нет готовых схем. Писать роман — не то же самое, что вставлять слова в клеточки кем-то составленного кроссворда.

«Не с того конца» начинают и те, кого я называю «иллюстраторами». Такие писатели ухватываются за какую-нибудь модную» идею лишь потому, что она модна, и начинают ее пропагандиро-< вать, иллюстрировать, но не более того, боясь углубиться в нее или, не дай бог, чуть-чуть отойти в сторону. Возможно, иллюстраторы и нужны. Нужны же нам математики! Милости просим. Ничего не имею против. Но писатель, «раскрывающий то, что накопилось у него внутри», тоже пеизбежно нос к носу столкнется с этой самой модной идеей, коль скоро она живет и в его квартале; он увидит ее в неожиданном свете, посмотрит на нее, как па хорошепькую девушку, и, как истый мужчина, захочет обладать ею. В результате у них родятся прекрасные дети, дети любви.

* * *

Главпое же — не старайтесь написать так же хорошо, как пишет Такой-то или Такой-то. Если мы пришли в литературу не для того, чтобы написать лучше, то давайте вернемся к хлебопашеству. Хотя я не уверен, что п здесь от нас не потребуют урожаев лучших, чем прошлогодние. Если бы мне надо было выбрать девиз, я бы взял такие два слова: «Сделать больше». И не только в литературе.

Сделать больше, чем делали до вас, больше, чем от вас ждут и чем вы сами от себя ждете, больше, чем вы можете сделать. Вы чего-то стоите только в той мере, в какой вы сами себя превзош-ли...

Не о том ли с высоты своего роста горланил Володя в 4922 году:

Пока канителим, спорим, Смысл сокровенный ища: «Дайте нам новые формы!» — Несется вопль по вещам 7.

В средние века был Франсуа Вийон. Ни новых поэтических тем, ни новых форм с тех пор не изобрели. Пусть при вас сравнивают лучших поэтов XX века с Внйоном, вы не воскликнете: «Какой прогресс!» Весьма остроумно заметил один наш современный писатель: «Был только один гениальный поэт, не читавший Вииона,— это сам Вийон».

Можно подумать, что человеческая мысль и слово в литературе развивались не столь быстро, как в науке. Как же наверстать упущенное?

Когда читаешь книги, создается впечатление, что мысли и чувства человека обрабатывались до сих пор лишь сантиметров на пятьдесят в глубину, так сказать при помощи сохи, что никто никогда не пытался копнуть поглубже, метра на полтора-два, пройтись по ним трактором. Пора бы изобрести трактор мысли. Пора отправиться па исследование девственного леса человеческих душ, по не со скальпелем в руках и пе с подзорной трубой, а просто наблюдая малейшие движения и робкие взгляды обездоленных *. Это не лучшее средство создать себе богатую клиентуру,, но зато вы наверняка обзаведетесь множеством друзей.

Нам посчастливилось родиться на стыке времен. Это определило нашу задачу, теперь нам надо научиться ее выполнять. Нам многое нужно сказать. Но вот в чем загвоздка: как донести до десятка тысяч, до миллиона, до десятка миллионов умов то, что накопилось у тебя на сердце и в душе? Как выразить новые чувства, ведь существуют же новые чувства, не правда ли? Это< одно пз величайших открытий нашего века. А для чего же в этот век быть писателем, творцом, как не для того, чтобы их выражать? Новые чувства есть, но люди еще пе научились их воспри-нимать, поэтому для выражения новых чувств следует использовать и старые. Дверная петля соединяет дерево и камень, благодаря чему и открывается дверь[...]

* * *

А теперь вернемся к Колдуэллу. Он принес в мою мастерскую только один инструмент, но это нисколько не умаляет его влия-ния иа меня. Своим инструментом он научил меня облекать персонажей в живую ПЛОТЬ, II этот инструмент я всегда держу под. рукой. Шарль Луи Филипп научил меня доброте, Доде преподнес урок античной меры и простоты. И так далее. Благодарен я и древним. Моя культура пока еще небогата. Сегодняшние наши мэтры воспитывались в интеллектуальных битвах после первой мировой войны, а моим сюрреализмом были маки.

Ныне я так могу сформулировать свои устремления: говорить, о человеке, говорить с человеком, любя его, так, чтобы понять его и чтобы он меня понял, говорить на его языке, языке нежном и шершавом, как язык кошки. Эта моя речь — не завещание, а предисловие.

Если меня обвинят в самоуверенности: мол, еще молодой и написавший так мало, а уже осмеливается выдвигать собственные- этические и философские принципы,— я отвечу, что оставляю за собой право их изменить; а если меня упрекнут, что свои принципы я не воплотил и в том малом, что написал, я возражу: у меня еще вся жизнь впереди.

Если меня сочтут наивным и будут смеяться: «Зачем ты изобретаешь велосипед в одиночку, сидя в своем углу»,— я крикну: «Даже на самом простеньком велосипеде можно объехать всю Францию, а я человек любознательный и обожаю спорт». 1956

* Жозеф Кессель8 говорит о Колдуэлле: «Некоторые североамериканские писатели владеют неразгаданным секретом. Никогда они не описывают состояния и движения души своих персонажей. Никогда не объясняют, какие именно причины вызвали то или иное действие». Такого» рода психологизм куда доступнее всем.