Оглядываясь назад (Фрагменты)

В 1941 году я вернулся в Париж. Здесь был мой рабочий стол, мои книги, среди которых отныне заняли свое место и книги отца, в том числе и подаренные когда-то Бальзаком Зульме Кар- ро Здесь были мои близкие — все, что осталось от моей семьи,— и те из моих друзей, которые не попали в плен или не скрывались от немцев, и, наконец, мой издатель, то есть нормальные средства существования.

Как я имел возможность убедиться за время моего пребывания в южной зоне, вблизи «добровольная ссылка» многих парижан, скрашенная солнцем юга, оказалась эгоистичным и благоразумным существованием. И я смог также удостовериться, что в Париже светское оживление ограничивалось несколькими пронемецкими кружками, с которыми легко можно было избежать всяких встреч, потому что они не общались с остальным населением, ни даже с большей частью парижской буржуазии, жившей до-стойно и трудно. Авторский штат коллаборационистских журналов, еженедельников и газет был полностью укомплектован, и эти писатели цеплялись за своих покровителей. Больше никого не вербовали. Все места были заняты. Писатель вполне мог работать, уединившись у себя в доме.

Тем более что найти жилье не составляло проблемы. Свободные квартиры предлагались в избытке. Улицы были переполнены объявлениями, тянувшимися, подобно вывескам, вдоль всего ряда домов. Домовладельцы и управляющие, опасаясь реквизиции, шли на тысячи уступок, чтобы привлечь жильцов.

Окна выходят на один из тех редких перекрестков парка Монсо, где еще сохранился характер этого квартала. Внизу зеленеют и цветут частные сады; передо мной — шпалера платанов, с марта по конец ноября разворачивающих свой лиственный полог.

Я продолжал работать над «Семьей Буссардель», которая, таким образом, создавалась в своем естественном окружении. Замысел этой книги возник два-три года назад, когда я писал «Испорченных детей». Чтобы правильно построить фундамент и действие этого первого романа, представить обстановку и состав семьи, мне пришлось набросать на бумаге истоки и последовательное развитие этого буржуазного рода и его обогащения. Я раскопал и выяснил прошлое Буссарделей. Закончив «Испорченных детей», я стал размышлять об их прошлом; к тому же события побуждали оглянуться назад. Мне не стоило усилий заинтересоваться этим предшествовавшим периодом, в котором я находил больше величия и силы характера, чем в последующем. В «Испорченных детях» я пытался изобразить крупную буржуа-зию, уже пришедшую в упадок. Надо было углубиться в прошлый век, чтобы отыскать ее здоровье и жизненную энергию. Таким образом, от романа, действие которого происходит в последние предвоенные годы, я вернулся в «Семье Буссардель» к событиям, развертывавшимся на протяжении целого столетия с 1814 по 1913 год. Так что, обратившись второй раз к Буссарделям, я написал не продолжение, а предысторию «Испорченных детей».

Этот обширный ретроспективный роман, восстанавливающий историю буржуазного рода и эпохи, мог быть доведен до конца лишь в условиях оккупации. С первой же страницы я понял, что мне потребуется по меньшей мере три года, чтобы осуществить свой замысел, и я знал — увы! — что располагаю всем необходимым временем. Когда мне не удавалось сосредоточиться на рукописи, когда новости, передаваемые швейцарским или английским радио не позволяли беспечно отдаться вымыслу, у меня всегда находилась работа по изучению материала, и я брался за новые поиски или продолжал уже начатые.

Между тем «Испорченные дети», которые при своем выходе в свет в 1939 году отнюдь не имели шумного успеха, и не только потому, что это было в эпоху «странной» войны, но в то время Гонкуровская премия еще не обеспечивала автоматически такие массовые тиражи, как сегодня,— «Испорченные дети» регулярно переиздавались. Известно, какой ненасытной страстью к чтению и театру была одержима тогда публика: каждый стремился на час-другой забыть о тяжком бремени немецкой оккупации, отвлечься от гнетущих мыслей. Как бы то ни было, но благодаря этой книге, вовсе не лучшей из написанных мной (потому что в «Невинном» больше свежести, а «Семья Буссардель» доброт-нее), я приобрел больше всего друзей.

Правда, с «Испорченных детей» для меня началась полоса романов, в центре которых стоит образ женщины.

Я обязан «Испорченным детям» также материальной обеспеченностью в течение нескольких лет. И я считаю нужным приобщить этот мелкий факт, какова бы ни была его ценность, к делу о литературных премиях, которое все еще остается открытым и изобилует обвинительными показаниями. Помимо того, что «Ис-порченные дети» окончательно утвердили мое профессиональное положение, этот роман дал мне возможность жить в течение всего периода оккупации. Не роскошно, конечно, но достойно, а это было дороже всякой роскоши. Потому что на протяжении этих столь трудных пятидесяти месяцев я не опубликовал ни строчки в газетах, журналах или издательствах, контролируемых немцами. Я сумел выдержать эту позицию, означавшую — теперь, по прошествии стольких лет, я могу это сказать — отказ от сотрудничества, благодаря «Испорченным детям» п Гонкуровской премии, и благодаря им же уменьшается значение моих собственных заслуг.

Я упоминаю здесь об этом не для того, разумеется, чтобы привлечь внимание к себе и своему роману, а чтобы воздать должное десяти члепам Гонкуровской академии 1939 года, из которых дожил до нынешнего дня только один Ролан Доржелес2, вступивший совсем молодым в это содружество. С тех пор Гонкуровская академия оказала мне честь принять в свои ряды; и в моей нынешней привязанности к ней, в той несколько пристрастной заинтересованности, с какой я участвую в ее деятельности и жизни и реагирую на нападки, которым она периодически под-вергается, большую роль играет благодарность.

* * *

[...] Я принялся за новый роман — «Золотые решетки». Это был третий номер «Буссарделей», серии, которая не была мной задумана заранее и сложилась сама собой, том за томом и пе по порядку. «Испорченные дети» привязали меня к этой вымышленной семье п побудили обратиться к ее прошлому: таким образом я написал «Семыо Буссардель».

Каждый писатель, которому посчастливилось создать персонажи, наделенные хоть некоторой жизнеспособностью, испытывает такого рода потребность. Литературные критики любезно признали, что в Буссарделях я изобразил типичную семыо. Возможно, что и в Аньес я создал живое лицо.

Еще больше, чем критики, в этом убеждали меня читатели и особенно читательницы. Как-то четыре или пять лет назад в послеобеденной сутолоке благотворительного базара на площади Этуаль, где я «продавал» книги, незнакомая молодая женщина задержалась у моего прилавка и вдруг спросила: «А что же стало с Аньес во время оккупации?» Этот вопрос пе мог не тронуть меня. Я не единственный романист или драматург, который убежден, что наши персонажи в конце концов начинают жить отдельно от нас самостоятельной жизнью. Естественно, мы первые верим в эту материализацию. Если б я не боялся показаться смешным, сославшись по поводу недолговечных Буссарделей на творца «Человеческой комедии», я бы напомнил восклицание умирающего Бальзака: «Позовите Бьяншона! Бьяншон спасет меня» 3. Хотя достоверность этих слов подчас оспаривается, в них заключена такая глубокая правда, что я считаю их подлинными, даже если они выдуманы.

При определенной степени жизнеспособности, которую нам удается вложить в своих героев,— и неважно, какая дистанция отделяет нас от литературных вершин,— наши персонажи начинают предъявлять на нас права и повелевать нами; мы живем вместе с ними; они навязывают нам свои желания и сопротивляются нам. Вовсе не всегда истинные романисты так уж умны, как принято считать и как они сами считают. А из очень умных писателей не всегда получаются хорошие романисты. Истинные романисты пишут больше по интуиции, чем рассудком. Часто это эмпирики.

Сколько раз мне случалось задумать для своих персоналией ситуацию, действие, поступок, которые умом казались мне логичными и яркими! Я брался за перо, описывал задуманную сцену, перечитывал ее назавтра: ничего не получилось.

В конце концов Апьес Буссардель стала сопровождать меня повсюду. Тем более что, в общем-то, она была мне как сестра. Когда я пе думал о ней, опа сама напоминала о себе. Не так давно я встретил ее в магазине. Она покупала хрустальный сервиз, и это была ее свободная повадка и скрытая неуверенность, ее лицо Юнопы, только чуть больше отмеченное следами возраста, чем это мне представлялось. Впрочем, нет: и возраст был ее, тот самый, которого достигла бы этой зимой Аньес, родившаяся, со- гласпо «Семье Буссардель», в 1913 году. Я так смотрел на нее, таким долгим взглядом, что, сделав заказ и уже выходя из магазина, она оберпулась и улыбнулась мне.

Мне пришлось, однако, омолодить ее, чтобы воссоздать ее такой, как она была к началу оккупации, когда я расстался с ней. Я предчувствовал, что в эти тяжелые времена ее потянет вернуться к семье и что ее отношения с Буссарделями снова дойдут до критической точки. Все это давало мне повод показать, каким был, на мой взгляд, подлинный Париж эпохи оккупации и освобождения. Слишком часто при чтении книг, выдвинутых на Гонкуровскую премию, мпе попадались романы хоть и противоположных, но всегда крайних тенденций, выдержанные либо исключительно в духе Сопротивления, либо исключительно в вишист- ском. Я хотел восстановить истинное соотношение, напомнив, что огромное большинство французов в то время держались между этими двумя полюсами.

Но прежде всего я хотел показать, как жила в этой тревожной обстановке оккупации и первых послевоенных месяцев свободная молодая женщина, которая в своих отношениях с людьми, даже когда уступала своим плотским слабостям, неизменно оставалась порядочной, следуя голосу природы и милосердия. Однако с точки зрения ходячей морали, ее поступки заслуживают осуждения, причем в то же время люди из буржуазной среды, наиболее точно воплощающей принятое представление о порядке, всегда относятся к моей героине пренебрежительно и предвзято, но формально безупречно. Роман «Золотые решетки» вышел в марте 1957 года. Я думал, что покончил с Буссарделями, или, вернее, с их блудной дочерью, так поздно завоевавшей свободу. Но она, надо думать, еще пе устала жить. Я понял это несколько месяцев спустя. Подрастал ее сын. Что станет с ними? Жизнь открывалась перед молодым человеком. А Аньес, пережив испытания, обиды и любовные иллюзии, через которые ей пришлось пройти, достигла зрелости и остановилась на ее пороге. У нее оставалось как раз достаточно времени для того, чтобы наконец встретить любовь. В сущности, она всегда стремилась к ней. И не мне было разубеждать ее и предостерегать от любви. Разве по доброте судьбы не имею я с недавних пор основания верить — да простится мне это призна-ние, — что, несмотря на годы, а ведь я старше Аньес, не надо терять надежду на любовь?

Я еще не начал этот четвертый том «Буссарделей». Главное, особенно для меня, что он уже складывается в моей голове; и я молю судьбу, чтобы никакие превратности не помешали мне написать его. Во всяком случае, я уже нашел для него название: чЮгонь радости».

1959