Манифест популистского романа (Фрагмент)

Мпе кажется, что эти широковещательные объявления немало развлекали современников.

Когда вам сообщают, что предстоит испытание нового самолета, вы содрогаетесь, воображая себе близкую катастрофу. Когда несколько более или менее молодых авторов уведомляют вас о том, что собираются основать новую школу, вы довольно улыбаетесь, предвкушая вероятное крушение их надежд.

Кроме того, я сказал бы, что подобные декларации поддерживают определенную интеллектуальную атмосферу и что искусство не могло бы жить без происходящих время от времени дискуссий и даже сражений, когда скрещиваются перья.

Символисты, и в частности Мореас 1, может быть, злоупотребляют этой возможностью. Однако нельзя сказать, что такие методы не пошли им на пользу. Их манифесты включены во все истории литературы; и если эволюция Мореаса так хорошо известна во всех деталях, то лишь потому, что он позаботился водрузить по знамени на каждом ее этапе.

Таким же манером удалось и натуралистам приобрести вес у современников и даже войти в историю литературы. Ведь мы волей-неволей запоминаем те даты, которые выбрали они сами. Их школа родилась с публикацией «Меданских вечеров» 2 и умерла с манифестом Пяти3. Знаток этой эпохи Леон Деффу отмечает сей факт в своей книге «Натурализм».

Может быть, и для нас настало время сделать такую же попытку. Созданное войною тяжелое и ложное положение повсюду ликвидируется.

Но как отдаленное психологическое последствие войны мы получили литературу, проникнутую тревогой и бессилием, стиль молодых буржуа, которые после периода грубого действия и каж-додневной опасности вновь отброшены в прежнее свое плоское существование и стремятся растравить себе душу, чтобы можно было содрогаться и трепетать. Такая литература существует уже десять лет, пора бы ей кончиться, уже возникает реакция на нее. Новая литература прежде всего должна быть ознаменована изменением самого популярного жанра — романа.

Как всякая реакция, эта литература по закону движения маятника, регулирующего исторические события, не может быть возвращением к самой давней традиции; она должна вдохновиться непосредственно предшествующим ей движением. Должна также и отличаться от него.

Мода — это вечное возвращение. Первой женщине, стянувшей пояс на талии, сказали: «Милочка, ведь так носили в тысяча девятисотом году!» Сегодня этой женщине остается только улыбаться. Но столь простая истина ускользает, видимо, от самых проницательных умов, настолько каждый в наши дни из жажды быть оригинальным теряет здравый смысл, как правило прису-щий народу.

Очень любопытно, что упрек в старомодности мы находим в напечатанной 8 сентября 1929 года в «Фигаро» статье г-на Марселя Буланже, присяжного романиста элегантных кругов. Чтобы запутать нас, он заимствует аргументы у своей прислуги. Краснею от стыда, но вынужден признаться, что никогда не держал прислуги и потому не могу сослаться на столь драгоценное свидетельство. Но моя бабка, которая была простой и прямодушной женщиной, уже давно научила меня, что нет никакой разницы между старым и новым. Как-то раз я довольно глупо стал поддразнивать ее по поводу изображения гитары на резном панно ее нормандского шкафа. Она мне ответила: «Смейся, смейся, дружок, когда-нибудь это опять войдет в моду».

Признаюсь, сегодня я был бы рад-радешенек, если бы шкаф попал в мою долю наследства.

Итак, чтобы оплодотворить новый роман, надо обратиться к непосредственно ему предшествовавшему литературному движению, то есть либо к символизму, либо к натурализму.

Я лично никогда не подозревал Малларме в литературных симпатиях к Золя и самым наивным образом воображал, что Малларме мог бы разговаривать с Золя, лишь презрительно усмехаясь. А эти письма частично воссоздают облик того Малларме, которого, сколько мы ни бились, никогда не могли понять до конца,— Малларме как человека светского, тонкого мастера беседы, очаровывавшего всех, кто к нему приближался; и в письмах сказывается присущая ему сила убеждения.

Публикация этих писем, безусловно, делает крупнее в наших глазах обоих писателей и объединяет их в наших мыслях. Она показывает широту взгляда и тонкость критического чутья Малларме, и мы восхищаемся тем, как верно он судит о творчестве, по-видимому столь далеком от его собственного. Я говорю «по- видимому», ибо, прочитав эти письма, невольно спрашиваешь себя: да были ли натурализм и символизм столь враждебны друг другу, как мы полагали? Г-н Пьер Мартино4 отлично показал в своих книгах связь между натурализмом и декадентством: то же пристрастие ко всякого рода неприятным образам, то же пре-зрение к обществу.

Письма Малларме доказывают, что символизм в чистом виде был не так уж далек от натурализма: роман Золя — это поэма, так же сгущающая жизнь, столь же насыщенная подробностями, как и сонет Малларме; стремление Золя показывать все, ничего не опуская, приближается к вере Малларме в глубинное единство всех вещей. Когда я прочитал эти письма, мне стало казаться (хотя прежде я и не подозревал об этом), что символизм и натурализм — не что иное, как лицо и изнанка одной и той же материи. На одной стороне простой или диковинный узор, вытканный шелковистыми нитями, на другой — путаница линий, узелки, по видимости полный беспорядок, однако направление всех ниток подчинено одной задаче — сделать так, чтобы на лицевой стороне выступил именно данный рисунок.

Впрочем, каковы бы ни были сходство или различия между двумя литературными направлениями, символизм главным образом привержен к поэзии.

Нынешний роман, отбросив первоначальную «научность» натуралистов, а также их лишенную тонкости психологию, сохранил, однако, их основные тенденции, которые остаются плодотворными.

Прежде всего нам нужна их дерзость в выборе сюжетов: не бояться некоего непринужденного цинизма и тривиальности, я бы решился сказать — хорошего вкуса. А главное, покончить с персонажами из высшего общества, с дурехами, у которых пет другого занятия, как наводить красоту, с бездельниками, которые только и ищут повода предаться так называемым элегантным порокам. Надо изображать простых людей, самых обыкновенных людей, составляющих массу общества; у них тоже хватает жизненных драм.

Впрочем, в этом смысле ни в традиции, ни в содержании романа не наблюдалось никакого перерыва. Но хорошие книги тонут в море никуда не годных.

В числе модных романов я прочитал столько историй с явной гнильцой, столько мне попалось неискренних описаний жизни, так часто я видел, что писатель тянется к диковинному и избегает правдивого, что невольно приходит мысль: а не являются ли единственными, кто достоин уважения в наши дни, ученики натуралистов?

Позволю себе привести несколько примеров. Оговариваюсь еще раз — это будет простое свидетельство, и в данном случае подлипиая скромность состоит в том, чтобы говорить от первого лица. Я думаю, что из ныне здравствующих писателей старшего поколения Люсьеи Декав5, Жорж Дюамель, Шарль Анри Гирш — это именно те, кто создал произведения, которые имеют будущее, потому что их книги основаны на оригинальном наблюдении хорошо знакомой им и тривиальной • действительности.

Леон Деффу в своей книге о натурализме уточняет, в каком смысле Золя и его ученики оказали влияние на современных молодых авторов: «Замедленность натуралистических описаний помогла писателям, тяготеющим к жизненной правде, прийти к более внимательному анализу реальной действительности и более строгому отбору фактов».

Такова и в самом деле доминирующая тенденция некоторых писателей в наши дни.

Здесь речь не о социальных или политических доктринах. Упомянутые мною писатели сильно отличаются друг от друга. Но они в значительной степени безотчетно противопоставили себя определенной части современной литературы, тяготеющей к изображению одних лишь порочных бездельников.

Все же новое направление начинает мало-помалу себя осознавать, и доказательство тому — страничка, которой Луи Жан Фино предварил свою последнюю книгу — «Фонарщица»; эта страничка скромно озаглавлена «Предисловие», но в действительности является одним из манифестов новой школы: «Без далеко идущих претензий мы хотим приоткрыть здесь душу тех созданий, для которых разгул — ремесло; может быть, читатель сам рассудит по этим признаниям, кто именно в современном романе вы-глядит более искренней, более нормальной — светская женщина или публичная женщина».

Надо ли разъяснять, какие серьезные вещи кроются за этой фразой Луи Жана Фино: отвращение к снобам, тяга к народной простоте, искренность без претензий. Есть человек, который уже много лет защищает и воплощает в своем творчестве такого рода искусство,— это Андре Терив7. Как критик, он всегда боролся против дурного вкуса и вычурности во всех ее формах, худшая из которых проявляется не в стиле, а в выборе сюжетов. Как романист, он создал превосходные картины жизни в среде простых, ничем не примечательных людей. Оба аспекта таланта Андре Те- рпва делают его главной фигурой среди писателей нашего поко-ления.

Вот почему мы сплотились вокруг него, образовав популистскую школу. У нас было так много буржуазной литературы, что обновить ее можно только путем сближения с народом.

Слово «популист» должно, разумеется, пониматься в широком смысле.

Наше движение есть прежде всего реакция против того, что принято называть модернистской литературой. Мы выбрали тер-мин «популизм», потому что он, как нам кажется, составляет самую резкую антитезу с наиболее для нас отвратительным — со снобизмом. Нам, как и людям из народа, противна всякая поза.

Мы хотим избежать стилистических изысков. Слово должно быть понятным, и это не должно вызывать презрения, как хотелось Верлену. Образ не должен выискиваться ради него самого, а главное, не должен быть рассчитанным на то, что читатель разинет рот от изумления перед изощренностью автора. Что именно выражается — важнее, чем то, как оно выражается. Давайте будем, как народ, пользоваться откровенными словами в их прямом значении.

И какова бы ни была тема, даже если это изображение светских людей, ради бога, покончим с этой психологической неразберихой, с этой мешаниной из пороков, которые нигде никогда не существовали, кроме как в специальных заведениях, в больницах для умалишенных, а проще говоря, в головах помешанных на эротике психиатров. Тот, кто во что бы то ни стало добивается оригинальности, получает лишь нечто диковинно-странное. Мы же говорим попросту то, что, как нам кажется, мы дол-жны сказать людям; если мы не выходим за пределы баналь-ности, то не жалеем об этом: значит, нам не дано быть художниками. Но у нас по крайней мере остается то утешение, что мы никогда не опускались до дурного вкуса; а если нам мало было бы гордиться своей честностью и искренностью, мы гордились бы тем, что, не лукавя, сделали все, что смогли, и смотрели прямо в лицо реальной жизни. Потому что у нас только один пароль, и мы не устаем его повторять: мы хотим создавать в искусстве прайду, а не диковинку.

Может быть, нам возразят, что то, что мы принимаем за правду,— это лишь немного упрощенная внешняя оболочка явлений, а то, что называем диковинным,— на самом деле наиболее сложная и глубокая правда. На это мы ответим, что если существуют две правды, то мы предпочитаем более здоровую, более «народную ».

ГЗот почему мы образовали группу во главе с Андре Теривом под названием школы романистов-популистов. И мы убеждены, что, ведя честное и мужественное наблюдение действительности, вместо того чтобы предаваться блистательным фантазиям, мы про;і;олжаем великую традицию французского романа.

1929