Цитадель (Фрагмент
Я снова озирал город, освещавшийся в этот вечерний час. Всматривался в его бледное, чуть синеватое лицо с отсветами огней, освещавших жилища изнутри, и в склад его улиц. Вслушивался в его тишину, ибо в нем воцарялась тишина, какою объяты подводные скалы.
И когда я любовался рисунком улиц и площадей, и разбросанными там и сям храмами, этими духовными житницами, и темным одеянием, окутывающим холм, мне, несмотря на кажущуюся полнокровность этого города, пришел на ум образ высохшего растения, отрезанного от своих корней. Мне пришел на ум образ пустых житниц. Здесь не было больше живого существа, в котором трепет каждой клеточки отзывается в другой клеточке, здесь не было больше сердца, вбирающего кровь и разгоняющего ее по всему телу, не было больше собратства, способного сообща веселиться в праздничные дни, способного слагать единую песнь. Здесь были только паразиты, забравшиеся в чужие раковины, разъединенные и бездействующие каждый в своей тюрьме. Здесь больше не было города, а была лишь скорлупа города, наполненная мертвецами, воображающими, что они живут. Я говорил себе: «Вот дерево, которое скоро высохнет. Вот плод, который сгниет. Вот труп черепахи, разлагающийся под ее панцирем». И я почувствовал, что мой город надо снова напоить живыми соками. Надо снова связать все эти ветви с питающим стволом. Надо снова наполнить житницы и водоемы. И сделать это надо мне: кому же, как не мне, любить людей.LXIX
Мне пришел на ум также образ выигранного времени. Я спрашиваю: «Выигранного во имя чего?» И вот мне отвечают: «Во имя культуры». Как будто культура может быть бессодержа-тельной. Представим, что женщину, которая кормит грудью детей, убирает дом, штопает белье, освобождают от этих обременительных обязанностей, и с этих пор без ее участия дети накормлены, в доме наведены чистота и порядок, белье заштопано. Теперь, когда время выиграно, надо его чем-то заполнить.
И я пою ей песнь о кормлении грудью, гимн кормлению грудыо, и читаю впечатляющую поэму о доме. Но вот она зевает, слушая мою песнь, потому что не причастна к ее созданию. И точно так же, как гора для тебя — это колючий кустарник, через который ты продирался, камни, катившиеся у тебя из-под йог, и ветер, пробиравший тебя па гребне, и слово «гора» ничего не говорило бы твоему сердцу, если бы ты всю жизнь сидел сиднем, точно так же моя поэма о доме пичего не говорит ее сердцу, потому что она по вложила в дом свое время и усердие. Она не изведала прелесть пыли, пляшущей в солнечном луче, когда на заре открываешь дверь, чтобы вымести этот прах, в который, изнашиваясь, мало- помалу превращаются вещи, она не торжествовала над беспорядком, который жизнь, простая и удивительная жизнь, вносит в ее царство к исходу дня, когда пол затоптан, на поднос составлены грязные миски, в очаге чернеют угасшие угли и ждут стирки пеленки уснувшего ребенка. Она не поднималась вместе с солнцем, чтобы каждый день своими руками строить себе новый дом, подобно тому, как птицы, которых ты видел на дереве, проворно оправляют клювом свои глянцевитые перья, она не расшь лагала снова и снова предметы обихода в безупречном, но непрочном порядке, на котором снова и снова дневная суетня, и трапезы, и кормление грудью, и игры детей, и возвращение мужчины с работы, как на воске, оставляют свой отпечаток. Она не знает, что па заре дом — это тесто, а вечером — книга воспоминаний. Она никогда не приготовляла чистой бумаги для этой книги* И что же в твоих словах будет для нее исполнено смысла, когда ты заговоришь с ней о доме?Если ты хочешь оживотворить ее, заставь ее до блеска начистить потускневший медный ковш, чтобы что-то от нее блестело весь день в полутьме. Ты только тогда воспоешь женщину, когда измыслишь для нее дом, который она будет снова и снова строить на заре...
Иначе бессмысленно выигрывать время...
Безумен тот, кто хочет отделить культуру от труда. Ибо тогда человек потеряет сначала вкус к труду, который будет мертвой частью его жизни, а потом к культуре, которая будет пустой забавой, как было бы пустой забавой бросать кости, если бы они уже по означали твою участь, если бы ты уже не связывал с ними своих надежд.
Ведь за костями скрываются твои стада, твои пастбища или твое золото. Так кучка песка, с которой возится ребенок, для него уже не кучка песка, а крепость, гора или корабль.Конечно, я видел, как человек наслаждался отдыхом. Я видел,, как спал увенчанный лаврами поэт. Я видел, как воин проводил вечер у куртизанок. Я видел, как плотник сидел на крыльце своего дома, вкушая прелесть тихого вечера. И конечно, всем им,, по-видимому, было очень хорошо. Но я уже сказал тебе: именно потому, что они устали. Человек, который слушал песни и смотрел, как танцуют, был воином. Человек, который, лежа на траве, спал и видел сны, был поэтом. Человек, вдыхавший аромат вечера, был плотником. Ііо воином, поэтом, плотником они стали не на досуге. Значительная часть жизни каждого из них оставалась посвящена труду. Ибо то, что верно применительно к архи-тектору, человеку, который воодушевляется и встает во весь свой рост, когда возводит храм, а не когда ради отдыха играет в кости, верно применительно ко всем. Время, выигранное за счет труда, если это не просто досуг, не просто расслабление мускулов после физического усилия или спячка разума после изобретения, всего- навсего убитое время. И жизнь у тебя распадается на две неприемлемые части: труд, который становится всего лишь ярмом, которому не отдаются, не посвящают себя, и досуг, который сводится всего лишь к бездействию.
Безумны те, кто хочет оторвать чеканщиков от религии чекан-? ки и, загоняя их в загон ремесла, уже не дающего им душевной пищи, рассчитывают удовлетворить их человеческие запросы с помощью привозной чеканки, как будто культуру можно надеть на себя, как надевают готовое платье. Как будто есть чеканщики и есть поставщики культуры.
Я утверждаю, что для чеканщиков существует только одна форма культуры, и это культура чеканщиков. И она может быть лишь воплощением их труда, выражением горестей, радостей,- страхов, взлетов н падений, связанных с их трудом.
Ибо имеет значение и может питать настоящие поэмы только та часть жизни, которая предъявляет тебе требования и возлагает на тебя ответственность, в которой ты утоляешь голод и жажду, добываешь хлеб для своих детей и добиваешься справедливости.
Вне этого есть только игра, и карикатура на жизнь, и карикатура на культуру.Ибо ты становишься собой, обретаешь существование как личность, только преодолевая сопротивление. И поскольку досуг ничего не требует от тебя II ты можешь употребить его хоть на то,, чтобы спать под деревом или в объятиях доступных женщин, поскольку досуг не сопряжен ни с какой несправедливостью, от которой бы ты страдал, и не чреват никакой угрозой, которая тебя тревожила бы, тебе, для того чтобы существовать, остается только самому заново изобрести труд.
Но не обольщайся, эта игра ничего не стоит, так как ничто не-принуждает тебя играть в эту игру. И я отказываюсь поставить на одну доску того, кто после обеда отдыхает в своей комнате, пусть даже пустой и затемненной, чтобы свет не резал глаза, и того, кто приговорен к пожизненному заключению и томится в своей камере, хотя оба лежат, хотя оба помещения пусты, хотя тут и там царит одно и то же освещение. И хотя первый изволит играть в узника, приговоренного к пожизненному заключению. Спроси-ка у них на исходе первого дня, как они себя чувствуют. Один посмеется, забавляясь занятной игрой, но, посмотрев на другого, ты увидишь, что у него поседели волосы. И он не сможет рассказать тебе, что он пережил, потому что не найдет слов, подобно тому как человек, взобравшийся на гору и увидевший с ее гребня неведомый мир, климат которого навсегда изменил его, не сможет переселиться в тебя.
Только дети втыкают палку в песок, превращают ее в королеву и испытывают к ней любовь. Но если я хочу такими средствами возвысить людей и обогатить их чувства, мне нужно сделать из этой палки идола, заставить людей преклоняться перед ним и принудить их к приношениям, которые потребуют от них жертв.
Тогда игра перестает быть игрой. Человек становится воплощенным гимном, исполненным страха и любви. Точно так же, как та же комната в тот же самый послеобеденный час, если она на всю жизнь превратилась в тюремную камеру, исторгает из человека нечто такое, о существовании чего он и сам не знал, и сжигает корни его волос.
Труд заставляет тебя сочетаться с миром.
Человек, который пашет землю, натыкается на камни, опасается или желает дождя и таким образом вступает в общение с природой, и расширяет свой горизонт, и освещается внутренним светом. Точно так же молитва и обряды приобщают тебя к культу, и в силу этого ты становишься истинно верующим или лукавцем, вкушаешь душевный покой или испытываешь угрызения совести. Так и дворец моего отца 1 обязывал людей быть людьми, а не бессмысленной скотиной.LXXII
Мой отец говорил:
«Надо творить. Если ты способен на это, не заботься об остальном. Появятся сто тысяч слуг, которые будут служить твоему творению, которые облепят его, как черви мясо. Если ты осно-вываешь религию, не заботься о догматике. Появятся сто тысяч комментаторов, которые возьмут на себя труд разработать ее. Творить — значит творить бытие, а всякое бытие невыразимо. Если я поселяюсь в таком квартале города, который представляет собой настоящую клоаку, откуда нечистоты стекают к морю, не мне изобретать канализацию, очистку выгребных ям и уборку уличного мусора. Мой вклад — любовь к чистоте у своего порога, и силой этой любви появятся мойщики тротуаров, полицейские предписания и ассенизаторы. Не изобретай также мира, где по волшебству твоих предписаний труд не отуплял бы, а возвеличивал бы человека, где культуру порождал бы труд, а не досуг. Не иди против порядка вещей. Изменить нужно сам порядок вещей. А это достигается поэмой, или скульптурой, или гимном. И если ты достаточно громко поешь гимн благородному труду, в котором и состоит смысл существования, заглушая гимн досугу, который низводит труд до налога и раздробляет жизнь человека на рабский труд и пустое безделье, не заботься ни о доводах, ни о логике, ни об особых предписаниях. Найдутся комментаторы, которые объяснят, почему твое лицо прекрасно и какое у него должно быть выражение. Они будут смотреть на тебя под этим углом зрения и сумеют найти достаточно доводов, чтобы доказать тебе, что это единственно возможный угол зрения. И узаконения, принятые в этом духе, придадут тебе законченность, и становление твоей истины совершится.
Ибо только и имеет значение дух, направление, тенденция.
Только в этом и кроется сила прилива, который без умничанья логиков мало-помалу размывает дамбы и простирает дальше владычество моря. Я говорю тебе: всякий яркий образ находит свое- воплощение. Не рассчитывай заранее, не декретируй, не изобретай. Не выдумывай будущего града, потому что тот, который возникнет, все равно не будет походить на него. Положи лишь краеугольный камень любви к башням, возвышающимся над песками. И рабы рабов твоих архитекторов найдут, как подвозить кирпичи. Так вода находит, как обмануть бдительность водоемов, потому что течет под уклон.Вот почему,— объяснял мне отец,— творчество остается незримым, как любовь, которая в разладице вещей угадывает и славит единое целое. Бесплодно поражать или доказывать. Ибо удивленный, ты ощетиниваешься против того, что тебя удивляет, а всякому доказательству противопоставляешь еще более убедительное. Да и как ты докажешь цельность целого? Если ты при-коснешься к нему, заговорив о нем, оно тут же развалится на части. Если для того, чтобы объяснить сень и тишину храма, ты разберешь его на камни, ты ничего не достигнешь, ибо, едва ты тронешь его, он из воздвигнутой тишины превратится в груду камней.
Но я возьму тебя за руку, и мы вместе двинемся в путь. И, не выбирая дороги, мы поднимемся на холм. Там я заговорю самым обычным тоном — выскажу тебе очевидные истины, и тебе покажется, что ты сам это думал. Ибо холм, который я выбрал, создает именно этот, а не другой порядок вещей. Великий образ не замечают как образ. Он обладает самодовлеющим бытием. Или, вернее, ты находишься в нем. И как тебе бороться против этого? Если я поселяю тебя в доме, ты просто живешь в нем и исходишь из этого в своих суждениях о вещах. Если я усаживаю тебя в угол, откуда женщина кажется особенно прекрасной и внушает любовь, ты просто испытываешь любовь. Как можешь ты отка-заться от этой любви из-за того, что очутился здесь именно в этот момент по моему произволу? Должен же ты где-нибудь быть! И мое творчество — только выбор дня и часа, о котором не спорят, как не спорят о фактах. И тебе наплевать на этот произвол. Разве ты слышал когда-нибудь, чтобы человек, охваченный любовыо, бежал от этой любви только потому, что вызвавшая ее встреча* Х5ыла случайной и что женщина, запавшая ему в сердце, могла бы уже умереть, или вовсе не родиться, или находиться где-нибудь еще? Я создал твою любовь, выбрав время и место, и, подозреваешь ты об этом или нет, ты ничего не можешь с этим поделать, и вот ты — мой пленник.
Если я желаю вселить в тебя горца, который поднимается ночью к осыпанному звездами гребню, я создаю образ, делающий для тебя очевидным, что твою жажду утолит только звездное мо-локо, которым облит этот гребень. И я буду для тебя только случаем, заставившим тебя открыть в себе эту потребность, потому что потребность эта присуща тебе самому, как чувство, которое пробуждает поэма. И подозреваешь ты о том, что я сделал, или нет, разве это помешает тебе идти? Если, толкнув дверь, ты увидел сверкающий в сумраке бриллиант, разве твое желание завладеть им ослабила бы мысль о том, что ты толкнул эту дверь случайно и что она могла вести в другую комнату?
Если я укладываю тебя в постель и заставляю выпить снотворное, это питье и есть сон. Творить — значит переносить другого туда, где он видит мир таким, как ты хочешь, а не предлагать ему новый мир.
Если я придумываю для тебя мир и показываю тебе его, оставив тебя на прежнем месте, ты его не видишь. И это в порядке вещей. Потому что, с твоей точки зрения, это ложный мир и ты по праву защищаешь свою истину. Таким образом, я не достигаю желаемого эффекта, когда выражаюсь красочно, блестяще, парадоксально, потому что красочно, блестяще, парадоксально только то, что рассматривается не с той точки зрения, с какой должно рассматриваться по природе своей. Ты восхищаешься мной, но я не творю — я всего лишь жонглер, фокусник и лжепоэт.
Но если в своем движении, которое само по себе нельзя назвать ни истинным, ни ложным — шаги есть шаги, я увлекаю тебя туда, где истина предстает в новом свете, то ты не видишь во мне творца и не находишь меня ни своеобразным, ни блестящим, ни парадоксальным, потому что шаги мои были просты и просто следовали один за другим и не я виновник того, что отсюда открывается обзор, от которого ширится грудь или женщина выглядит красивее — ведь и в самом деле отсюда эта женщина кажется более пленительной, а обзор — шире. Содеянное мною властвует над миром, а не сводится к следам, отражениям, знакам, и, не находя их, ты не можешь бороться против меня. Только тогда я творец и подлинный поэт. Ибо творец или поэт не тот, кто выдумывает или доказывает, а тот, кто дает толчок становлению.
И когда творишь, всегда речь идет о том, чтобы поглотить противоречия. Ибо независимо от человека нет ничего ясного и темного, связного и бессвязного, сложного и простого. Все есть просто бытие. И когда ты хочешь в нем разобраться с помощью твоего неуклюжего языка и обдумать твое будущее деяние, ты не можешь уловить ничего такого, что не было бы для тебя проти- воречивым. Но вот прихожу я, наделенный могуществом, котороег состоит не в том, что я могу тебе что-нибудь доказать, потому что раздирающие тебя противоречия неразрешимы. И не в том, что я могу показать тебе ложность твоего языка, потому что это вовсе не ложный, а лишь неудобный язык. Оно состоит просто в том, что я могу повести тебя на прогулку, шаг за шагом подняться с тобою на гору, откуда открывается такой кругозор, в котором растворяются все твои внутренние споры, и оставить тебя там, предоставив тебе самому претворить их в свою истину».
1942-1943