<<
>>

«ЛУЧШАЯ КНИГА ВСЕГДА ЕЩЕ ВПЕРЕДИ

(из беседы с совеїекими латиноамериканистами)

Незадолго до приезда в Советский Союз вы дали журналистам интервью, где рассказали о своем новом романе. Когда он должен выйти в свет?

Прежде всего хотелось бы внести некоторую ясность в проблему интервью. Когда вы читаете интервью, взятое у меня (или у кого-либо другого), пожалуйста, не принимайте на веру все, что там напечатано. Иногда некоторые журналисты с сильно развитым воображением так «трансформируют» сказанное вами, что могут даже возникнуть осложнения. Поэтому, когда мне говорят: «А вот вы сказали в своем интервью то-то и то-то...», мне становится подчас не по себе: ведь я не помню в деталях, что именно я сказал, а иногда просто не могу узнать того, что «я сказал».

Но в том интервью, о котором вы говорите, все более или менее близко к истине. Да, я закончил работу над романом и передал его издателю за несколько дней до выезда в Москву.

Как он называется?

Возможно, название еще изменится, но в настоящее время на обложке значится: «Тетушка Хулия и писака». Это не чисто юмористическое произведение, не фарс, как «Панталеон и Рота добрых услуг». Это, скажем, роман с элементами юмора, который несколько смягчен. Герой романа — человек, пишущий радиосценарии. Жанр радиотеатра был очень популярен в Латинской Америке в 40—50 годы, так же как ныне жанр телетеатра. Так вот, мой герой сходит с ума. Сюжет основан на реальном событии — я знал такого человека: о его состоянии люди догадались, только когда он начал писать бессмыслицу и его радионовеллы стали абсурдными.

Затрагивается ли в романс проблема «массовой культуры»?

Да, это и есть основная тема. Как получается, что подобные «радиоопусы» и «телеопусы», проповедующие жестокость и дешевую сентиментальность, построенные по примитивным схемам, пользуются такой огромной популярностью у зрителя? Чем они затрагивают струны его души? Почему их смотрят и культурные люди и невежды, и бедняки и богачи, и горожане и деревенские жители? А ведь спрос на эту сублитературу воистину огромен. Меня всегда интересовала эта проблема: какова механика этого явлёния, что привлекает, притягивает такую обширную аудиторию? Вот почему это стало ведущей темой моего нового романа.

Каковы ваши контакты как писателя с писателями так называемого нового латиноамериканского романа? Соприкасается ли ваше творчество с творчеством Хулио Кортасара. Карлоса Фуэнтеса, Габриэля Гарсиа Маркеса, Хуана Рульфо, Аугусто Роа Бастоса?

Самому писателю трудно определить тематическое родство или близость изобразительных средств его произведений с книгами современных ему авторов. Читаю я их всех — разумеется, одних с большим удовольствием, чем других, ощущаю свою близость к одним, естественно, больше, чем к другим,—что, впрочем, может сказать любой читатель, не так ли? А вот сказать, к какому из них наиболее близко мое творчество, мне было бы затруднительно. Например, я восхищаюсь произведениями Гарсиа Маркеса и даже писал об этом, но мне кажется, что мы идем довольно разными путями. В творчестве Гарсиа Маркеса большое место занимает «магический реализм» — во всяком случае, в романе «Сто лет одиночества»; в моих же произведениях элементы «магического реализма» практически отсутствуют. Думаю, что то же самое разделяет нас с Кортасаром.

Нам кажется — и можно это доказать,— что он использует в своих романах ваши художественные находки...

На то вы и специалисты, чтобы судить о подобных вещах. Впрочем, это совершенно законно, не так ли? Для создания произведения используется все! Например, я ощущаю свою близость и сходство своих замыслов с первыми романами Фуэнтеса «Край безоблачной ясности» и «Смерть Артемио Круса», которые я особо выделяю в творчестве мексиканского писателя. Мне кажется, что к подобному типу романа я стремился в «Разговоре в «Соборе» или в «Городе и псах». Помню, когда я прочел прекрасный роман парагвайского писателя Аугусто Роа Бастоса «Сын человеческий», я узнал в нем мир, довольно близкий мне. И очень хотелось, по крайней мере в «Зеленом доме», создать что-нибудь подобное тому, чего он достиг в «Сыне человеческом», соединив мистику с реальностью, сплавив различные культуры и.эпохи. Я полагаю, что вы знакомы с творчеством, моего земляка Хосе Мариа Аргедаса, очень значительного для латиноамериканской литературы имени, которого, правда, за пределами Перу мало знают... — В нашей печати шел спор, насколько последовательно выражен в романе «Зеленый дом» детерминизм, полностью подчиняющий себе судьбы героев. Не является ли «Панталеон и Рота добрых услуг» поиском другой точки зрения?

Я знаю, что меня обвиняли в том, что в «Городе и псах» и «Зеленом доме» я проявил себя как романист «дарвинианско- го» толка. Но мне кажется, что я не являюсь сознательным детерминистом, по крайней мере мне так кажется... Правда, самому себе и своим произведениям писатель не может давать окончательной оценки. Вполне вероятно, что, когда я начинаю писать роман, какой-то элемент детерминизма в нем проявляется. Например, когда я задумывал роман «Панталеон и Рота добрых услуг», я не думал о юмористическом жанре, если можно так сказать, «для выправления линии» по сравнению с моими предыдущими произведениями. Сама тема неожиданно привела меня к юмористическому тону. Первоначально, даже уже приступив к работе, я собирался написать серьезный роман, что-то вроде «Зеленого дома» или «Города и псов». Но получалось очень фальшиво. Так я постепенно пришел к выводу, что единственная возможность рассказать подобную историю — это обратить ее в фарс.

Мы много спорили: идет ли речь о критике, сатире на прежнюю перуанскую военщину или же на военщину вообще, на ее образ мышления, а может быть, это сатира на бюрократию XX в.?

Вначале я просто хотел рассказать историю, которая меня очень позабавила. Однажды, путешествуя по сельве, я обнаружил, что армией создана «служба визитерш», что в казармы прибывают целые эскорты «посетительниц». Так как я сам учился в военной школе, мне более или менее знаком мир военных. Я представил себе того офицера, которому, конечно же, была поручена организация этой «службы», вообразил себе «командование», обсуждающее и отдающее распоряжения, принимающее рапорты о ходе «операции», и все это показалось мне богатейшей темой для романа. Так возник его замысел.

В Перу военные, вплоть до недавнего времени, с самого начала нашей истории всегда сидели на шее своего народа. Неудивительно, что перуанских писателей интересовала военная тема, ибо эта проблема непосредственно затрагивала наши интересы. Поэтому в романе содержится критика на все то, что военный институт означал в истории моей страны. Но сейчас, отойдя на какую-то временную дистанцию, я думаю, что тема романа несколько глубже. Можно сказать, что главная тема романа «Панталеон и Рота добрых услуг» — показ бюрократиче-ского искажения личности. Мне кажется, что сам Панталеон по характеру скорее бюрократ, чем представитель военщины. В том рвении, с каким он принимается за дело, проявляется прежде всего позиция мелкого бюрократа, человека, у которого в голове перемешались средства и цели. Важнее всего для него—выполнить то—пусть даже ничтожное — поручение, ко- торое на него возложено, и он не задумывается о конечных результатах своих действий. Представляется, что такова сущность бюрократического мышления вообще.

Подобная же история могла бы произойти, скажем, в какой-нибудь религиозной общине, чьим членом вполне мог быть Панталеон, или, скажем, в министерстве финансов.

Вообще до того, как был написан этот роман, я был противником юмора в литературе: мне казалось, что юмор для писателя, который хочет создавать реалистические произведения, скорее препятствие, что он не создает, а разрушает, искажает действительность. Теперь, же мне совершенно ясно, что я ошибался. Поэтому создание романа «Панталеон и Рота добрых услуг» для меня самого было большим открытием: я понял, что юмор — это форма показа вполне реального типа; описать который в другой манере просто невозможно.

Нет ли в ваших замыслах чего-либо подобного эссе «Непрерывные оргии» — о флоберовской «Мадам Бовари»?

Знаете, в планах у меня нехватки нет, чего мне не хватает, так это времени. Мне очень хочется написать еще одно эссе и посвятить его уже не героине романа, а современной датской писательнице Карен Бликсен (она печатается под псевдонимом Исак Динесен), творчеством которой я восторгаюсь. Это необыкновенная писательница. Она родилась в аристократической среде, получила прекрасное «английское» воспитание. Еще молодой она уехала в Африку, в Кению, и прожила там почти 20 лет. Только по возвращении в Европу она начала писать. Уже в зрелые годы она опубликовала книгу сказок «Семь готических рассказов».

Мне кажется, что все, что сегодня вызывает такой восторг у читателя латиноамери-канской литературы — а именно «магический реализм», соединение фантастики с реальностью,— уже содержится в мире Карен Бликсен, хотя ею написано не так уж много книг.

Считаете ли вы свою лучшую книгу уже написанной?

Ни в коем случае! Лучшая книга всегда еще впереди.

И какой же она будет?

Если бы меня спросили, какую книгу я мечтаю написать, я бы ответил: приключенческую. Моя мечта—написать большой приключенческий роман, эдакую историю с живым действием, где бы постоянно совершались необыкновенные дела, где бы герои действовали всегда на грани человеческих возможностей, преодолевая препятствия, проходя через всяческие испытания. Конечно, при условии, чтобы все это оставалось в пределах реальности, имело бы. корни в самой действительности. Вот какой роман я бы с удовольствием написал...

Вы считаете, что в жизни осталось место для приключений?

Разумеется. Однако в наше время очень трудно создать роман, который был бы эквивалентен, скажем, «Лорду Джиму» Джозефа Конрада или «Трем мушкетерам» Александра Дюма. Сегодня это трудно сделать не потому, что нет искателей приключений, а потому, что читатель стал скептически относиться к такого рода подвигам. К тому же этот жанр полностью «оккупировали» кино и телевидение, похитив его у литературы. Экран настолько живо воплощает приключенче-ские ситуации, этот мир, полный действия, что обескуражен-ным писателям пришлось отдать его на откуп кинематографистам.

Как вы относитесь к профессиональной критике?

Когда критики на меня «нападают», мне это не нравится, когда же хвалят, я—в восторге. Ни в том ни в друтм случае я им не следую, хотя, конечно, меня интересует их мнение — ведь это один из путей узнать, как обстоит дело с твоим творчеством.

Когда я работал над романом «Панталеон и Рота добрых услуг», я познакомился с книгой советского критика Михаила Бахтина; которая мне необыкновенно помогла. Это была книга о Рабле — интереснейший труд, посвященный проблеме гротеска в творчестве. На материале творчества Рабле Бахтин разбирает проблемы народной культуры, которая как бы выворачивает наизнанку нормы так называемой «официальной» культуры. Бахтин открыл предо мной огромные возможности бурлеска, гротеска, рождающегося в гуще народа. Помню, что книга меня и очаровала и вдохновила.

Кто из русских писателей вам близок?

Из классиков прежде всего Лев Толстой — его романы всегда были моими настольными книгами. Затем Достоевский, Чехов, Гоголь. Но прежде всего Толстой... Из произведений писателей 30-х годов мне очень понравился роман Булгакова «Мастер и Маргарита», с которым я познакомился в английском переводе.

Какое из ваших произведений и какой персонаж ближе всего к вашему «я»?

Все, что мною написано, опирается на мои личные переживания. Ни одно из моих произведений не основано лишь на вымысле—я могу писать, только опираясь на пережитое. В этом отношении во всех моих романах и рассказах наличествуют автобиографические мотивы. Так, в «Городе и псах» в перипетиях, происходящих с четырьмя главными действующими лицами, многое соответствует моим личным воспоминаниям. То же можно сказать о «Зеленом доме», как по поводу эпизодов, происходящих в сельве, так и на севере, в Пиуре: именно в них я широко использовал свои личные переживания. Особенно наглядно все сказанное проявилось в «Разговоре в «Соборе», где достаточно большой кусок жизни главного героя—молодого человека, который учился в университете, одно время участвовал в политической жизни, затем был журналистом,—я заимствовал из событий своей юности. Но, по правде. сказать, я никогда не превращал свои романы в автобиографию. Все личные мотивы всегда претерпевают у меня фундаментальную трансформацию, соединяются с эпизо- дами, являющимися плодом моего воображения, обогащаются чужим, заимствованным мною опытом. Как и все писатели, я пользуюсь рассказами о пережитом моих близких, друзей, знакомых, черпая отовсюду литературный материал. Мне кажется, что в этом отношении я не составляю исключения — все пишут, исходя из собственного и чужого опыта, в том числе почерпнутого из других произведений всех жанров и всех видов искусства. Увиденное, прочитанное так же важно, как и пережитое.

Как вы оцениваете интерес к латиноамериканской лите-ратуре в Советском Союзе, что вы думаете о советской латиноамериканистике?

Мне было очень приятно открыть для себя здесь тот большой интерес к латиноамериканской литературе, который ощущается и издательском мире, в библиотеках и в сфере критики, что, без сомнения, отражает и большой читательский интерес. В издательстве «Прогресс» я видел каталог произведений латиноамериканских писателей, опубликованных за послед-нее время, а также издательские планы, которые дают представительную картину всего лучшего, что есть в современной латиноамериканской литературе, как в поэзии, так и в прозе.

Девять лет назад, когда я впервые побывал в Советском Союзе, здесь были гораздо лучше представлены наши поэты, чем прозаики. Тогда в основном переводили писателей предыдущего поколения. С творчеством писателей новейшего времени едва начинали знакомиться.

Сейчас я считаю этот пробел восполненным; налицо большой интерес к современным писателям, имеющим широкий успех у читательской массы. Например, в Ленинграде все, с кем я беседовал, были знакомы с такими книгами, как «Сто лет одиночества» Гарсиа Маркеса, «Век Просвещения» и «Потерянные следы» Алехо Карпентьера. Во Всесоюзной государственной библиотеке иностранной литературы, где я встречался с переводчиками и критиками, я убедился, что уровень информированности по латиноамериканской литературе в Советском Союзе очень высок и интерес к тому, что делают наши мастера слова, возрастает. Здесь, в СССР, перед латиноамериканской литературой широко открыты двери, и это меня глубоко трогает и волнует.

Прослеживаете ли вы какую-либо связь между развитием литературы данной страны и историей ее общества?

Мне кажется очевидной связь между историческим и социальным развитием общества и развитием литературы. Конечно, это не значит, что между ними можно проследить непосредственную, автоматическую зависимость и что из конкретного социально-исторического явления можно было бы выводить, скажем, особенности литературной формы. Конечно, нет, все это гораздо сложнее, это процесс, который трудно зафиксировать. Но связь, по-моему, существует. Я вижу ее с большей ясностью в прозе, чем, скажем, в поэзии. В прозе. — особенно в кризисные периоды истории, когда рушится старое и возникает новое, можно проследить подъем жанра романа, дающего возможность показать все богатство его художественных средств. Мне кажется, что все это применимо и к современной латиноамериканской прозе: ее бурный подъем в последние годы не случаен, а связан с ходом политических событий в Латинской Америке. Бесспорно, на континенте завершается определенный исторический период. Старое общество идет к упадку — в одних странах это уже совершенно очевидно, в других этот процесс подспудно начинается. И по-моему, никто сейчас не положит голову на плаху за то, чтобы положение в Латинской Америке сохранилось: в нынешнее общество уже не верит никто, даже им облагодетельствованные.

Думается, что такие времена и вдохновляют художника на творчество. В конце определенного исторического периода и были созданы самые выдающиеся произведения мировой лите* ратуры, как, например, в России в XIX веке, когда на волне кризиса общества появляются «Война и мир» и произведения Достоевского. Я считаю, что в какой-то степени подобный процесс происходит сейчас в латиноамериканской литературе, страстно устремленной к освобождению от уз дряхлеющего общества. Она выполняет эту задачу в самых различных литературных формах: иногда в форме чистого вымысла, иной раз в сугубо реалистическом произведении, иногда в простой, безыскусной манере, подчас и в осложненных образах, следуя своему пытливому духу и собственному опыту. Но думается, что латиноамериканская литература, при всем ее разнообразии, являет собой художественное воплощение того мира, который завершает свое существование.

А поиски нового мира еще впереди?

Мне кажется, что они непременно предполагаются как скрытый подтекст этой прозы, хотя в большей части произведений об этом определенно и не упоминалось бы и они даже не ставят своей целью описание грядущего. В латиноамериканской прозе есть ясное предощущение, предчувствие конца старого мира — а это предопределяет появление нового мира. Хуан Карлос Онетти

<< | >>
Источник: В. Кутейщиковой. Писатели латинской Америки о литературе. 1982

Скачать готовые ответы к экзамену, шпаргалки и другие учебные материалы в формате Word Вы можете в основной библиотеке Sci.House

Воспользуйтесь формой поиска

«ЛУЧШАЯ КНИГА ВСЕГДА ЕЩЕ ВПЕРЕДИ

релевантные научные источники: