ЗАКЛЮЧЕНИЕ

В конце общего обзора, в котором автору, очевидно, пришлось пропустить множество тонкостей, порой даже важных, можно попытаться подвести некоторый итог. В данной главе мы ни словом не обмолвились ни о Корее или Тибете, ни о Южной Африке, американских равнинах, Северной Азии, Северной Европе, ни о евреях или кхмерах.

Возможно ли в таком случае сделать хотя бы общий вывод? Возможно, причем даже в двух разных плоскостях. Во-первых, рассматриваемый тысячелетний период действительно характеризовался некоторыми особенностями, общими для всего мира, но более ярко выраженными на отдельных территориях. Все общества были погружены в религиозную атмосферу, которая окрашивала все, что они делали, и зачастую даровала ведущее положение тем, кто служил божествам и был хранителем установлений семейной жизни. Кроме того, все эти общества имели жесткую иерархическую организацию в виде социальных слоев, каст и кланов. Их движущим фактором была вооруженная сила, т.е. сила государства или воинов. Что касается последних, то для усиления власти семьи объединялись друг с другом. Если глубже вникнуть в рассматриваемую сферу то можно также обнаружить почти повсеместное ухудшение положения женщины, хотя и с двумя важными оговорками: во-первых, гарантии правового или даже экономического характера теоретически ограждали ее от нужды-, во-вторых, в стенах дома, т.е. ее «частной сферы», она пользовалась весьма ощутимой и практически безраздельной властью, особенно над своими детьми. Наконец, огромную роль играло давление родственных уз, в том числе и со стороны дальних родственников, от которых зависело решение вопросов брака, наследования и управления имуществом.

Вторая область наблюдения, способная представить общий взгляд на все эти составляющие, приводит нас к попытке систематизации типов семьи. Судя по всему, здесь можно выделить три основные группы.

Первая группа охватывает Восточную Азию. Особенности, наблюдаемые здесь, видимо, формируют социальную модель из моногамной (в целом) семьи, находящейся под строгим надзором сексуальности и преобладающей эндогамии. В Японии к женщинам относились более уважительно, чем в Китае, а родственные узы повсеместно были всемогущими, даже несмотря на распространенность права первородства. Влияние религии было слабым, чего нельзя сказать о значении политических структур. Устойчивостью характеризовались проявления дружеского расположения и социальная иерархия. Короче говоря, прочной, даже жесткой, была общественная и семейная атмосфера, в которой правил закон. Вообще (причем сравнение может вызвать удивление) сообщества, жившие в Андах, имели довольно схожие черны, хотя и пользовались большей сексуальной свободой, но при этом они находились под более жестким контролем жрецов. Это были прочные сообщества, разрушить которые можно было только силой. Все, что нам известно об обычаях жителей Океании, вновь свидетельствует о достаточно схожем устройстве семьи, однако отсутствие здесь политических структур, очевидно, придает культуре региона в целом совершенно другой оттенок

За вторую модель можно принять устройство индийской семьи, которая кажется нам наиболее гибкой, либеральной и, воистину, «близкой по духу». Здесь не было непреклонности ни в матримониальной системе, которая могла совмещать моногамию с полигамией, ни в отношении положения женщины, жены или ребенка. С одной стороны, духовенство не вмешивалось в повседневную жизнь людей, а политического влияния на семью не существовало или практически не существовало. Но, с другой стороны, будучи основной гарантией прочности общества, строгая кастовая иерархия стянула страну тугим поясом.

Таким образом, остается только христианская модель, в которой мы найдем большинство только что выявленных особенностей, причем в самом крайнем их выражении: деспотическая моногамия, сдерживаемая сексуальность, тяжелое положение женщин, влияние рода, могущественные братства, строгий контроль священнослужителей, вмешательство политических властей и жесткая социальная иерархия. Да, Византия не была Римом; хотя на Востоке само государство было еще более требовательным, но к женщинам там относились более уважительно, а родственные узы были менее тираническими, при этом восточное общество было прочным, жестоким и динамическим. По странному стечению обстоятельств Мексика, населенная майя и ацтеками, тоже имела некоторые сходные с этой моделью черты, поэтому конфликт, произошедший в XVI в., стал борьбой не на жизнь, а на смерть.

Несложно представить, что единственного объяснения, которое подошло бы для всех трех моделей, нет. Каждая из них явилась результатом сложного переплетения верований, различных этнических групп, природных условий и экономических возможностей, и корни каждой модели следует, безусловно, искать в далеком прошлом, поэтому будет лучше, если историк оставит эту задачу антропологу. По крайней мере, мы можем считать, что в конце XV в. из трех описанных здесь моделей восточно-азиатская модель была прочной и однородной, занятой своей стабильностью и замкнутой на самой себе. Вторая модель, индийская, отличалась гибкостью и одновременно слабостью, вследствие чего она изменялась под ударами извне. Третья модель, европейская, представляется наиболее сильной, наиболее способной к расширению, хотя, безусловно, далеко не самой «гуманной» или самой уравновешенной. Но, быть может, именно эта структура с ее динамизмом сыграла свою роль в покорении всего мира европейцами, которое тогда только-только начиналось.