Религіозныя исканія Л. Н. Толстого.

У

1.

Достоевскаго Кирилловъ говоритъ: „меня всю жизнь Богъ мучилъ^а. Эти слова Кириллова примѣнимы къ двумъ величайшимъ русскимъ художникамъ — самому Достоевскому и Толстому.

Есть, однако, и существенное различіе въ характерѣ ихъ религіозныхъ исканій. Въ сравненіи съ катастрофическимъ, судорожно-эпилептическимъ богоискательствомъ-богоборчествомъ Достоевскаго ясныя и прозрачныя исканія Толстого могли бы показаться чуть ли не идиллическими, если бы мы не знали о той серьезной душевной драмѣ, которая едва не стоила жизни автору „Войны и Мира". Входя въ душевный міръ Достоевскаго, чувствуешь себя точно въ пораженной землетрясеніемъ мѣстности или въ дикой альпійской области: со всѣхъ сторонъ разсѣлины, пропасти — можетъ быть бездонныя, а можетъ быть только кажущіяся глубокими*—отовсюду нависшія и грозящія обваломъ скалы. Для любителей подобныхъ дикихъ горныхъ пейзажей души простыя и всѣмъ понятныя сомнѣнія Толстого должны представляться чѣмъ-то поверхностнымъ, равниннымъ. Герои Достоевскаго — почти всегда титаны, стоящіе на равной ногѣ съ Богомъ. Даже болѣе того: они, какъ Иванъ Карамазовъ, не боятся звать Бога на свой судъ, — судъ строгій, на которомъ они не простятъ ему ни одной слезинки невинно замученнаго ребенка. Толстой же безконечно далекъ отъ этой роли грознаго обвинителя и судьи. Онъ полонъ сознанія своей безпомощности и слабости.

Въ „Исповѣди ", говоря о своемъ исканіи Бога, онъ указываетъ, что оно было „не разсужденіе, но чувство, потому что исканіе вытекало не изъ моего хода мыслей — оно было даже прямо противоположно имъ, — но оно вытекало изъ сердца. Это было чувство страха сиротливости, одиночества среди всего чужого и надежды на чью-то помощь".

Толстой разсказываетъ далѣе, что, хотя послѣ Канта онъ былъ убѣжденъ въ невозможности доказательствъ бытія Божія, онъ все-таки продолжалъ искать Бога.

Гдѣ она, эта мать? Гдѣ Онъ, Отецъ Міра, Отецъ Небесный? Или, пользуясь особенно любимымъ образомъ Толстого, гдѣ онъ, тотъ Хозяинъ жизни, во власти котораго мы находимся, чью волю должны мы — работники — исполнять? Толстого мало или даже совсѣмъ не занимаютъ метафизическіе вопросы о началѣ и концѣ міра, о цѣли, къ которой движется все въ немъ, о происхожденіи и значеніи зла. Въ окружающей безконечности онъ—„временное, случайное сцѣпленіе частицъ", какъ опредѣляетъ, по его словамъ, человѣка современная наука — чувствуетъ себя жутко, сиротливо, одиноко, точно потерявшійся въ лѣсу ребенокъ. Это одиночество и сиротливость невыносимы для Толстого. Ему нуженъ кто-то болѣе сильный, на кого можно взирать съ надеждой, на чьи мощныя плечи можно переложить непосильное бремя отвѣтственности за бытіе.

„Счастливая, счастливая, невозвратимая пора дѣтства!“—писалъ когда-то молодой Толстой („Дѣтство"). И счастлива она не только тѣмъ, что все ново и ярко въ ту пору, что широко распахиваются двери въ кажущуюся безконечной анфиладу жизни, но и тѣмъ, что ребенокъ не знаетъ заботъ, и тяжелѣйшей изъ всѣхъ заботъ — тяжести самой жизни, необходимости самому давать на все отвѣты, не прибѣгая ни къ чьей помощи.

Вотъ Иванъ Ильичъ, обыкновенный средній человѣкъ, солидный чиновникъ, серьезно исполняющій свои общественныя и семейныя обязанности. Но пришла тяжелая минута, настигъ его неизлечимый недугъ—и вся эта серьезность и солидность исчезли, какъ что-то напускное. „Мучительнѣе всего было для Ивана Ильича то, что никто его не жалѣлъ такъ, какъ ему хотѣлось, чтобъ его жалѣли. Ивану Ильичу въ иныя минуты, послѣ долгихъ страданій, больше всего хотѣлось, какъ ему ни совѣстно бы было признаться въ этомъ, — хотѣлось того, чтобъ его, какъ дитя больное, пожалѣлъ кто-нибудь. Ему хотѣлось, чтобъ его приласкали, поцѣловали, поплакали бы надъ нимъ, какъ ласкаютъ и утѣшаютъ дѣтей. Онъ зналъ, что онъ важный членъ, что у него сѣдѣющая борода и что потому это невозможно; но ему все- таки хотѣлось этого. И въ отношеніяхъ съ Герасимомъ (слугою)

по было что-то близкое къ этому. И потому отношенія съ Герасимомъ утѣшали его. Ивану Ильичу хочется плакать, хочется, чтобъ его ласкали и плакали надъ нимъ, и вотъ приходитъ товарищъ, членъ Шебекъ, и вмѣсто того, чтобы плакать и ласкаться, Иванъ Ильичъ дѣлаетъ серьезное, строгое, глубокомысленное лицо и по инерціи говоритъ свое мнѣніе о значеніи кассаціоннаго рѣшенія и упорно настаиваетъ на немъ.

И то, чтб чувствовалъ Иванъ Ильичъ въ послѣдніе дни своей жизни, представляетъ, съ точки зрѣнія Толстого, настоящую сущность жизни. „Сѣдѣющая борода", „кассаціонное рѣшеніе" и прочіе аксессуары взрослой жизни — это лишь накладное, это гримъ, бутафорія. По существу же всѣ мы—выпавшіе изъ гнѣзда птенцы, заигравшіяся, заблудившіяся дѣти, до поры до времени не замѣчающія своей сиротливости и одиночества.

Толстой не просто умомъ постигалъ эту всеобщую игру въ взрослыхъ, но и всѣмъ существомъ своимъ испытывалъ дѣтскую жажду ласки и утѣшенія со стороны болѣе сильнаго, „взрос- лаго“. Онъ всегда въ этомъ отношеніи оставался какъ бы большимъ ребенкомъ, тѣмъ „Левой-ревой", о которомъ онъ пишетъ въ одномъ изъ своихъ писемъ къ Т. А. Ергольской. Міросозерцаніе Толстого напоминаетъ отчасти міроощущеніе ребенка— этого своеобразнаго существа, принадлежащаго двумъ мірамъ, наполовину человѣка, наполовину стихіи, погруженнаго еще по поясъ въ космосъ и потому съ такой изумительной яркостью и непосредственностью воспринимающаго всѣ впечатлѣнія бытія. Но, какъ ребенокъ же, Толстой чувствовалъ себя затеряннымъ и заброшеннымъ въ міровой безконечности. Ему было страшно одному въ мірѣ, страшно было сознавать себя тѣмъ, кто никого не долженъ слушаться и отъ кого все ждетъ приказаній и отвѣтовъ. Въ Толстомъ не было ни титаническаго самочувствія ницшевскаго Заратустры, дающаго отъ себя скрижали новыхъ цѣнностей, ни сверхчеловѣческой силы Великаго Инквизитора Достоевскаго, берущаго на себя всю колоссальную тяжесть авторитета. Онъ готовъ нести бремя — тяжелое для людей міра сего и легкое для него — но бремя Отца своего небеснаго. Какъ

и Неклюдову въ „Воскресеніи", Толстому было радостно „чувствовать себя не хозяиномъ, а слугою".

Платону Каратаеву (тому „круглому" солдатику, встрѣча съ которымъ имѣла рѣшающее значеніе для искавшаго смысла жизни Пьера Безухова—одного изъ воплощеній самого Толстого) не было знакомо это чувство страха одиночества и заброшенности. Дѣло здѣсь не въ одной религіозности Каратаева, не въ его вѣрѣ въ Отца на небесахъ, а въ томъ, что за нимъ всегда стояла безбрежная стихія каратаевщины, весь христіанскій, какъ онъ выражался (т.-е. крестьянскій), міръ. Толстому же—или его двойнику, Левину,—съ его взрослыми заботами и дѣлами, съ его размышленіями о Буддѣ, Соломонѣ, Шопенгауэрѣ, не на что и не на кого было опереться, а пришлось, наоборотъ, подобно Геркулесу, взвалить на себя всю ношу міра. И Левинъ не выдержалъ этой тяжести и воззвалъ о помощи, „какъ дѣти, когда имъ холодно и голодно".

И.

Наряду съ этимъ „дѣтскимъ" мотивомъ — жаждой авторитета и силы, во власть которой можно было бы вручить себя — другое совсѣмъ почти незнакомое дѣтямъ чувство явилось источникомъ религіозной драмы Толстого. Я имѣю въ виду страхъ смерти. Въ записи дневника отъ 6 октября 1863 г. Толстой, касаясь различныхъ семейныхъ огорченій, писалъ, между прочимъ: „...Все это прошло и все неправда. Я ею счастливъ, но я собою недоволенъ страшно. Я качусь, качусь подъ гору смерти и едва чувствую въ себѣ силы остановиться, А я не хочу смерти, я хочу и люблю безсмертіе" (Бирюковъ, т. II, стр. 11). Много лѣтъ спустя, когда Толстой нашелъ уже душевный миръ и радость въ вѣрѣ, онъ у постели умирающаго брата писалъ одному своему корреспонденту: „Думать о смерти нечего, но жить надо въ виду ея" („Письма", N° 238). Но въ исторіи душевнаго развитія Толстого именно дума о смерти — особенно въ критическіе годы перехода отъ зрѣлаго возраста къ старости — имѣла огромное, почти исключительное значеніе. Вопросъ о смерти и тѣсно связанный съ нимъ вопросъ о смыслѣ жизни занимаютъ едва ли не центральное мѣсто во всемъ духовномъ творчествѣ Толстого.

Въ „Исповѣди" Толстой описалъ съ поразительной силой тотъ ужасъ и отчаяніе жизни и смерти, который довелъ его почти до самоубійства. „Среди моихъ мыслей о хозяйствѣ", говоритъ онъ, „которыя очень занимали меня въ то время, мнѣ вдругъ приходилъ въ голову вопросъ: „Ну, хорошо, у тебя будетъ 6.000 десятинъ въ Самарской губерніи, 300 головъ лошадей, а потомъ?..." И я совершенно опѣшивалъ и не зналъ, чтб думать дальше. Или, начиная думать о томъ, какъ я воспитаю дѣтей, я говорилъ себѣ: „зачѣмъ?" Или, разсуждая о томъ, какъ народъ можетъ достигнуть благосостоянія, я вдругъ говорилъ себѣ: „А мнѣ что за дѣло?" Или, думая о той славѣ, которую пріобрѣтутъ мнѣ мои сочиненія, я говорилъ себѣ: „Ну, хорошо, ты будешь славнѣе Гоголя, Пушкина, Шекспира, Мольера, всѣхъ писателей въ мірѣ — ну и что-жъ?...“ И я ничего и ничего не могъ отвѣтить. Вопросы не ждутъ, надо сейчасъ отвѣтить; если не отвѣтишь, нельзя жить. А отвѣта нѣтъ".

Толстой разсказываетъ далѣе, какъ онъ не нашелъ отвѣта на свои сомнѣнія ни въ наукѣ — которая вообще не знаетъ вопроса о смыслѣ жизни, — ни. въ жизни тѣхъ образованныхъ классовъ, къ которымъ онъ принадлежалъ. Между тѣмъ онъ чувствовалъ, что отвѣтъ этотъ долженъ существовать, ибо живутъ же и жили безчисленныя поколѣнія людей—милліарды трудового народа— не сомнѣвающихся въ смыслѣ жизни. Эти милліарды живутъ вѣрою, часто неразумною, даже уродливою; но „отвѣты, даваемые вѣрою, имѣютъ то преимущество, что вводятъ въ каждый отвѣтъ отношеніе конечнаго къ безконечному, безъ котораго не можетъ быть отвѣта". Вѣра придаетъ конечному существованію человѣка смыслъ безконечнаго, смыслъ, не уничтожаемый даже смертью. Эта вѣра не есть откровеніе, не есть обличеніе вещей невидимыхъ, какъ видимыхъ, и т. д.: она есть „знаніе смысла человѣческой жизни, вслѣдствіе котораго человѣкъ не уничтожаетъ себя, а живетъ. Вѣра есть сила жизни".

И Толстой сталъ приглядываться къ жизни вѣрующихъ. Но у людей изъ достаточныхъ классовъ онъ увидѣлъ, что ихъ вѣра не стоитъ ни въ какой связи съ ихъ жизнью и есть лишь одно изъ эпикурейскихъ утѣшеній жизни. Совсѣмъ другое нашелъ онъ у трудящагося народа. „И я увидѣлъ такихъ, понявшихъ смыслъ жизни, умѣющихъ жить и умирать, не двухъ, не трехъ, не десять, а сотни, тысячи, милліоны... И я полюбилъ этихъ людей... Со мной случилось то, что жизнь нашего круга — богатыхъ, ученыхъ — не только опротивѣла мнѣ, но потеряла всякій смыслъ. Всѣ наши дѣйствія, разсужденія, науки, искусство — все это предстало мнѣ въ новомъ значеніи. Я понялъ, что все 'это — одно баловство, что искать смысла въ этомъ нельзя. Жизнь же всего трудящагося народа, всего человѣчества, творящаго жизнь, представилась мнѣ въ ея настоящемъ значеніи. Я понялъ, что это— сама жизнь, и что смыслъ, придаваемый этой жизни, есть истина, и я принялъ его“.

III.

Страшно, тоскливо, сиротливо, нечѣмъ и незачѣмъ жить — и отсюда одинъ крикъ, одинъ отчаянный вопль о помощи: вотъ та элементарная, но глубокая и глубоко человѣческая гамма чувствъ, которая лежитъ въ основѣ исканій Толстого. Здѣсь нѣтъ никакихъ надрывовъ, ничего запрятаннаго въ потайныхъ углахъ души. Мотивы религіозной драмы лежатъ на виду, всѣмъ открытые и доступные. Составляющій ихъ рядъ чувствъ до того простъ и универсаленъ, что легко зарождается иллюзія о раціональности, разсудочности всего процесса. Всѣ операціи разума общезначимы. Въ области чувствъ мы легко оборачиваемъ это положеніе и считаемъ все общезначимое раціональнымъ, относящимся къ вѣдѣнію разума. Если человѣкъ испытываетъ чувство голода, то онъ принимаетъ пищу; если ему холодно — онъ укрываетъ себя. Это такъ просто, такъ понятно, разумно. И однако аскету, подвижнику или человѣку, желающему уморить себя голодомъ, нельзя доказать раціональность употребленія одежды или пищи.

Между мыслью и чувствомъ есть одно существенное различіе. Въ интеллектуальной сферѣ всѣ сужденія обладаютъ одной и той же степенью раціональности. Извѣстное каждому ребенку положеніе: 2X2=4 и самая сложная, доступная лишь немногимъ спеціалистамъ, теорема изъ высшихъ отдѣловъ математики одинаково раціональны. Въ сферѣ же чувствъ, въ области ирраціональнаго, есть различныя мѣры ирраціональности. Наряду со всѣмъ знакомыми и универсальными чувствами, въ родѣ голода, холода, страха, тоски и пр., есть крайне сложныя и исключительныя эмоціи, свойственныя лишь опредѣленнымъ душевнымъ типамъ и имѣющіяся у большинства людей развѣ только въ зачаточномъ видѣ. По сравненію съ этими чувствами „двойной ", если можно такъ выразиться, ирраціональности, чувства и аффекты перваго рода должны представляться чѣмъ-то само собою разумѣющимся, понятнымъ, раціональнымъ.

Толстому былъ чуждъ этотъ міръ двойной ирраціональности, въ которомъ такъ хорошо и свободно чувствовалъ себя Достоевскій. Толстой все время живетъ въ сферѣ всѣмъ извѣстныхъ, почти врожденныхъ, чувствъ. Кто не задумывался когда-нибудь надъ загадкой смерти? Кто не переживалъ болѣе или менѣе длительнымъ образомъ настроенія опустошенности существованія, когда становится вдругъ нечѣмъ жить? Кто не испытывалъ иногда потребности прислониться къ болѣе сильному въ мірѣ, кто не хотѣлъ покорно „влечь въ хомутъ*, какъ образно выражается Толстой? Все это такія простыя чувства, что они невольно складываются какъ бы въ разсужденія, въ силлогизмы, которые должны доказать необходимость вѣры въ Бога.

Съ этимъ преобладаніемъ элементарныхъ и „раціональныхъ* чувствъ вполнѣ гармонируетъ то, что въ Толстомъ, вообще, былъ необыкновенно развитъ элементъ рефлексіи и разсудочности. Правда, Толстой различалъ „сердце" и его требованія отъ разсудка и его аргументовъ; понятіе „разума", которое онъ противоставлялъ вѣрѣ-откровенію и изъ котораго онъ выводилъ съ несомнѣнной, какъ ему казалось, достовѣрностью свое религіозное ученіе, у него шире нашего разума, захватывая и область „сердца". Но печать логическихъ операцій все-таки лежитъ на дѣйствіяхъ этого толстовскаго разума. Въ нашей жизни, доказывалъ, напримѣръ, Толстой, заложено основное противорѣчіе: всѣ люди живутъ для своего личнаго блага, но благо это недостижимо; на пути къ этому благу стоятъ для каждаго отдѣльнаго человѣка аналогичныя стремленія всѣхъ другихъ людей, самыя различныя страданія и, наконецъ, неизбѣжное паденіе въ пропасть смерти. Чтобы устранить это противорѣчіе, надо, слѣдовательно, перестать видѣть цѣль и смыслъ жизни въ достиженіи личнаго блага („О жизни^-). И путемъ длинной цѣпи подобныхъ „силлогизмовъ^- Толстой пытается привести читателя къ своему религіозному ученію.

Въ духѣ же раціонализма морализирующая тенденція Толстого. Извѣстно, какую огромную роль играло моральное искательство въ жизни самого Толстого и главнѣйшихъ героевъ почти всѣхъ его произведеній, начиная съ Коленьки Иртеньева. Вопросы нравственности и нравственнаго самоусовершенствованія занимали мысль Толстого до самой его смерти. Въ міровоззрѣніи Толстого мы встрѣчаемъ такое взаимнопроникновеніе религіозныхъ и моральныхъ мотивовъ, какъ у немногихъ мыслителей. Мораль освящена у него религіозной санкціей, вѣрой въ Хозяина жизни. Но и религіозная вѣра для того только, повидимому, существуетъ, чтобы сейчасъ же перейти въ этическое дѣйствіе. Въ этой связи элементовъ религіозныхъ съ элементами этическими и сила и слабость Толстого. Сила — потому, что только при такомъ дѣйственномъ, практическомъ характерѣ религіознаго чувства могъ дать Толстой свою, хотя и одностороннюю, но блестящую критику основъ современнаго общества. Слабость же — потому, что, сведенная на практикѣ къ одному моральному ученію, религія не могла поднять широкихъ массъ. Тамъ, гдѣ приходится отвѣчать на запросы сердца, тамъ апеллирующая къ разуму религія оставляетъ ищущихъ неудовлетворенными. Личная религіозная драма Толстого — его чувство одиночества и сиротливости, его ужасъ небытія, ощущеніе пустоты существованія, всѣ эти такъ знакомыя людямъ эмоціи —глубоко захватываетъ всякаго, знакомящагося съ ней. Но лишь только отъ этихъ личныхъ переживаній мы переходимъ къ Толстому — религіозному проповѣднику и реформатору, какъ мы попадаемъ въ атмосферу малоубѣдительнаго и маловолнующаго насъ резонерства. Толстому не дано было жечь религіознымъ глаголомъ сердца людей. Если въ Толстомъ - художникѣ слабъ лирикъ, то этотъ недостатокъ просто тонетъ на общемъ фонѣ несмѣтныхъ художественныхъ богатствъ автора „Войны и Мира^-. Но отсутствіе лиризма въ религіозномъ творчествѣ, замѣна его сухой рефлексіей и разсудочностью, это ужъ не просто недостатокъ, это — то, что въ корнѣ подрываетъ религіозную дѣятельность Толстого. Если для роли соціальнаго реформатора Толстой со своимъ религіознымъ устремленіемъ недостаточно раціоналистиченъ, то, наоборотъ, для роли религіознаго обновителя онъ слишкомъ раціоналистиченъ.

У иныхъ толстовцевъ эта раціонализирующая тенденція была настолько сильна, что они пытались даже построить все свое ученіе more geometrico, на манеръ „Этики" Спинозы, въ видѣ связной и стройной цѣпи изъ аксіомъ и теоремъ.

Даже исторія религіознаго кризиса Толстого изложена, какъ одинъ непрерывный соритъ; и самый исходъ изъ этого кризиса, самый моментъ „обращенія" представляется какъ бы завершающимъ силлогизмомъ. Однажды весной — разсказываетъ Толстой— онъ былъ въ лѣсу и, какъ всегда за послѣдніе три года, думалъ все о томъ же: опять искалъ Бога, опять перебиралъ всѣ столь хорошо извѣстныя ему доказательства и ихъ опроверженія. И опять за моментомъ радости наступило отчаяніе, и опять захотѣлось Толстому убить себя.

„Но тутъ я оглянулся на самого себя, на то, чтб происходитъ во мнѣ, и я вспомнилъ всѣ эти сотни разъ происходившія во мнѣ умиранія и оживленія. Я вспомнилъ, что я жилъ только тогда, когда вѣрилъ въ Бога. Какъ было прежде, такъ и теперь: стоитъ мнѣ знать о Богѣ, и я живу; стоитъ забыть, не вѣрить въ Него, и я умираю.

„Что же такое эти оживленія и умиранія? Вѣдь я не живу, когда теряю вѣру въ существованіе Бога, вѣдь я бы уже давно убилъ себя, если бы у меня не было смутной надежды найти Его. Вѣдь я живу, истинно живу только тогда, когда чувствую Его и ищу Его. Такъ чего же я ищу еще? — вскрикнулъ во мнѣ голосъ. Такъ вотъ Онъ. Онъ есть то, безъ чего нельзя жить, Знать Бога и жить — одно и то же. Богъ есть жизнь.

„Живи, отыскивая Бога, и тогда не будетъ жизни безъ Бога. И сильнѣе, чѣмъ когда-нибудь, все освѣтилось во мнѣ и вокругъ меня, и свѣтъ этотъ уже не покидалъ меня".

Такъ закончился первый, и самый главный, фазисъ религіозныхъ исканій Толстого. По сравненію съ этимъ обращеніемъ все дальнѣйшее — и критика догматическаго богословія, и разрывъ съ церковью, и исправленіе Евангелія—имѣетъ лишь второстепенное значеніе.

IV.

„Когда я вѣрю, что Богъ существуетъ, я могу жить; когда я не вѣрю въ это—не могу; слѣдовательно, Богъ существуетъ" — вотъ, формально похожій на силлогизмъ, ходъ тѣхъ мыслей, которыми закончился религіозный кризисъ Толстого. Пользуясь моднымъ теперь терминомъ, это разсужденіе Толстого можно было бы назвать прагматическимъ доказательствомъ бытія Божія.

Разумѣется, вся конструкція Толстого, и въ частности его прагматическое доказательство бытія Бога, разсматриваемыя, какъ логическая аргументація, не имѣютъ никакой силы. Вотъ, напримѣръ, человѣкъ, говорящій: „чтобы я могъ жить, мнѣ нужно имѣть двѣсти тысячъОтъ того, что онъ высказалъ эту мысль, онъ еще не сталъ обладателемъ необходимой ему суммы. Желаніе есть отецъ мысли; но ©но — не отецъ факта. Если же кто-нибудь мысль принимаетъ за фактъ и на основаніи своей неотложной нужды въ двухстахъ тысячахъ начинаетъ заключать, что онъ ихъ имѣетъ, то у всякаго явится сомнѣніе въ здравости его разсудка.

Почему же тождественное, повидимому, разсужденіе дѣлается въ религіозной области такими умами, какъ Толстой, Джемсъ, Кантъ (аргументацію котораго изъ „Критики практическаго разума* повторялъ—можетъ-быть невѣдомо для себя — Толстой)? И почему мы не просто отвергаемъ его, какъ дѣтскій софизмъ, а стараемся разобраться въ немъ, чувствуемъ въ. немъ что-то вѣрное и важное? Вѣдь не можетъ же быть, чтобы душевный міръ человѣка былъ такъ организованъ, чтобы онъ находилъ миръ и спокойствіе въ чемъ-то завѣдомо безсмысленномъ?

И, дѣйствительно, при всей ошибочности прагматическаго доказательства бытія Божія, въ немъ есть здоровое и цѣнное ядро. Возьмемъ предложеніе такого рода: „чтобы я могъ жить, я долженъ возлюбить людей Хотя формально оно похоже на предыдущее сужденіе о двухстахъ тысячахъ, но по существу оно рѣзко отличается отъ него. Изъ желанія оно не выводитъ реальности какого-то не даннаго намъ въ воспріятіи факта, а выводитъ извѣстную практическую максиму поведенія, опредѣленное отношеніе къ окружающему. Ошибка прагматическаго доказательства заключается въ томъ, что, будучи по существу сужденіемъ второго типа, оно строится по образцу сужденій перваго типа. Дѣло идетъ о нѣкоторомъ субъективномъ отношеніи къ бытію, дающемъ покой и душевную гармонію, а вмѣсто этого вводится — въ духѣ традиціоннаго міровоззрѣнія—нѣкоторая объективная реальность, для которой теоретически, объективно (кантовское опроверженіе доказательствъ бытія Божія) не находится мѣста.

Но по существу Толстой правъ: однимъ научнымъ, познавательнымъ отношеніемъ къ бытію жить нельзя, нельзя довольствоваться сознаніемъ, что „ты — случайно сплотившійся комочекъ чего-то. Комочекъ прѣетъ. Прѣніе это комочекъ называетъ своею жизнью. Комочекъ разскочится — и кончится прѣніе и всѣ вопросы¹¹ („Исповѣдь"). Необходима еще, какъ Толстой выражается, сила жизни, вѣра. Одного сознанія мало. Чтобы можно было жить, нужно еще крѣпкое подсознательное, нужны уходящіе глубоко въ землю корни существованія, при слабости которыхъ дерево жизни легко вырывается первой сильной бурей.

Но этимъ подсознательнымъ не должна быть непремѣнно анимистическая вѣра въ духовъ или въ Единаго Духа. Силой жизни, тѣмъ, чтб гармонируетъ и скрѣпляетъ душевный міръ человѣка, могутъ быть самыя различныя вещи. Та вѣра въ совершенствованіе или прогрессъ, которая была у молодого Толстого и у его сверстниковъ изъ интеллигенціи и надъ которой онъ такъ горько смѣется въ „Исповѣди", являлась и является для массы людей настоящей вѣрой въ толстовскомъ смыслѣ. Для вѣрующаго въ прогрессъ не страшны никакія „зачѣмъ?*, какъ пересталъ быть страшнымъ этотъ вопросъ для самого увѣровавшаго въ Хозяина жизни Толстого. „Умъ, знаете, — писалъ Толстой одному своему послѣдователю, — „какъ бинокль, развертывать надо до извѣстной степени, а дальше вертѣть хуже; такъ и въ вопросахъ о жизни, и зачѣмъ жизнь? Помилуй Богъ. Отвѣты на эти вопросы въ вѣрѣ Ему" („Письма", N; 148) Это самое испыталъ и искавшій цѣли жизни Пьеръ Безуховъ по воз- вращеніи изъ плѣна, гдѣ онъ встрѣтился съ Платономъ Каратаевымъ. Онъ чувствовалъ, что цѣли нѣтъ и быть не можетъ, и это именно переполняло его радостью и сознаніемъ свободы. „Онъ не могъ имѣть цѣли, потому что онъ теперь имѣлъ вѣру, — не вѣру въ какія-нибудь правила, или слова,* или мысли, но вѣру въ живого, всегда ощущаемаго Бога“.

У Пьера и Толстого вѣра въ живого Бога, у иныхъ вѣра въ то, что Толстой называетъ здѣсь словами или мыслями, лишаютъ всякой остроты вопросъ о смыслѣ и цѣли жизни. Человѣкъ заболѣлъ; организмъ его изнуренъ упорно держащейся высокой температурой; но страшна не она, а та болѣзнь, слѣдствіемъ и симптомомъ которой является жаръ у больного. Точно такъ и вопросъ „зачѣмъ?" есть слѣдствіе и симптомъ; онъ приходитъ post factum, когда уже разрушена душевная скрѣпа, и имѣетъ такое роковое значеніе лишь потому, что вскрываетъ душевную катастрофу, показываетъ развалины тамъ, гдѣ былъ прежде храмъ личности.

Мы не знаемъ тѣхъ психологическихъ законовъ, по которымъ происходитъ въ однихъ случаяхъ распаденіе душевной гармоніи и мира, въ другихъ — возстановленіе ихъ. Изъ огромнаго подводнаго материка безсознательнаго нашему взору доступны лишь отдѣльныя, выступающія въ сферу сознательнаго вершины, островки „мыслей" и „словъ", являющихся, на поверхностный, взглядъ, силой жизни. Для одного прогрессъ, для другого Богъ_г для третьяго наука, для четвертаго даже безбожіе — все это можетъ быть силой жизни, все это можетъ давать душевный покой и миръ. Дѣло, разумѣется, здѣсь не въ словахъ, а въ той массѣ навыковъ, эмоцій и ассоціацій, которыя безсознательно группируются около этихъ словъ. Но эта сторона дѣла отъ насъ закрыта.

Насколько хрупкой и отвлеченно-блѣдной можетъ быть душевная скрѣпа, показываетъ примѣръ самого Толстого. Толстого всегда тянуло къ простому народу, къ которому онъ имѣлъ, по его собственнымъ словамъ, какую-то странную физическую любовь. Естественно, что, найдя смыслъ жизни у трудящихся массъ, онъ склоненъ былъ принять ихъ вѣру во всей ея цѣлости, тѣмъ болѣе, что это шло навстрѣчу воспоминаніямъ дѣт- ства и всей традиціи окружающей жизни. И Толстой не ѣлъ скоромнаго въ постные дни, исполнялъ церковные обряды, и т. д. Для вѣрующаго, для „простеца^-", каждый обрядѣ и мелочь религіознаго быта — это новое щупальце, новая связь и устой жизни. Но раціоналистъ Толстой (въ отличіе отъ ирраціональнаго Достоевскаго) не смогъ сдѣлаться такимъ простецомъ. Съ большой душевной мукой и шагъ за шагомъ онъ разорвалъ съ церковной вѣрой, лишившись такимъ образомъ „самой радостной поддержки въ вѣрѣ — общенія со многими⁴* („Въ чемъ моя вѣра*⁴). И отъ всего богатства религіозной жизни смиренно вѣрующихъ у него осталась одна вѣра въ Отца на небесахъ и въ его написанный въ сердцахъ людскихъ законъ.

Не совсѣмъ, впрочемъ, правильно говорить,чтоТолстой порвалъ съ церковной вѣрой только благодаря своему раціонализму. Раціонализмъ у него здѣсь — какъ и въ другихъ случаяхъ—подаетъ руку другой, какъ будто бы даже совершенно противоположной, чертѣ — какой-то особой наивности, свѣжему и непосредственному взгляду на вещи. Толстой описываетъ, напримѣръ, какъ по одному дѣлу онъ зашелъ въ участокъ. Въ участкѣ за столомъ сидѣлъ, по его словамъ, какой-то человѣкъ „съ револьверомъ и шашкой". Не трудно догадаться, кто этотъ „человѣкъ съ револьверомъ⁴⁴. Такихъ вооруженныхъ господъ изъ участка въ общежитіи называютъ городовыми, или околоточными надзирателями, или приставами, и пр. Но Толстой сумѣлъ стать въ сторонѣ отъ нашихъ соціальныхъ условностей, онъ взглянулъ на вещи, если можно такъ выразиться, глазами дикаря, наивнаго, нетронутаго культурой, человѣка, и хорошо намъ извѣстный, весьма конкретный и прозаическій, полицейскій чинъ превратился въ абстрактнаго и немного загадочнаго человѣка съ револьверомъ. Такими же „дикарскими" глазами Толстой глядитъ на всѣ общественныя явленія, съ которыхъ онъ снимаетъ всѣ облекающіе ихъ покровы, все условное и символическое. Въ умѣніи отвлечься отъ этихъ условностей и посмотрѣть на все окружающее какъ-то сбоку, со стороны, и заключается вся прелесть и своеобразіе толстовскаго анализа, словно оголяющаго вещи и раскрывающаго ихъ простѣйшую сущность. Мы ужъ видѣли, какъ подъ маской важнаго судейскаго члена Ивана Ильича Толстой увидѣлъ слабаго, бѣднаго человѣка, который хотѣлъ бы, чтобы его поцѣловали и приласкали, какъ ласкаютъ и утѣшаютъ дѣтей. Такое же несоотвѣтствіе между соціальной личиной и реальной сущностью Толстой открываетъ повсюду. Описаніе опернаго дѣйствія въ „Что такое искусство?*, сцены суда и богослуженія въ „Воскресеніи⁴⁴, представляютъ неподражаемые образцы того, какъ могутъ казаться постороннимъ наблюдателямъ самые наши торжественные и важные акты. Посреди всѣхъ насъ, какъ бы пьяныхъ отъ безконечно-разнообразной соціальной символики, стоитъ трезвый Толстой, съ яснымъ, не затуманеннымъ всяческими условностями, взоромъ и зарисовываетъ странную, раскрывающуюся передъ нимъ картину.

Но совершенно ли онъ правъ въ своей соціальной трезвости? И такъ ли ужъ чистъ и незатуманенъ его взоръ? Пусть городовой не есть городовой, а человѣкъ съ револьверомъ. Но для кого онъ таковъ? Для дикаря, для наивнаго, стоящаго внѣ культуры, человѣка? Разумѣется, нѣтъ, ибо такой наивный человѣкъ не имѣетъ понятія о револьверѣ. Это понятіе уже продуктъ весьма сложной культуры и, значитъ, сложной соціальной символизаціи, и для дикаря оно представляетъ нѣчто загадочное и непонятное. То же самое мы бы замѣтили при всякомъ другомъ случаѣ совлеченія соціальныхъ покрововъ. . Оно всегда останавливается на какомъ-нибудь пунктѣ, на какой-нибудь символизаціи низшаго порядка. Процессъ устраненія „искусственнаго* и обнаженія „естественнаго⁴⁴ представляетъ собой regressus in infinitum. „Естественность⁴⁴—это предѣльное понятіе, нигдѣ фактически не реализующееся. Въ опытѣ она всегда дана намъ въ соединеніи съ той или иной „искусственностью⁴⁴. Это не значитъ, конечно, что современная гипертрофія разнаго рода соціальныхъ условностей не представляетъ серьезной проблемы. Наоборотъ, проблема эта имѣетъ огромное значеніе, и великая заслуга Толстого именно въ томъ, что—благодаря ли своей разсудочности, отсутствію чувства историческаго или благодаря своей „дикарской" наивности--онъ сумѣлъ въ необыкновенно яркихъ образахъ раскрыть предъ нами нѣкоторыя стороны соціальнаго маскарада. Толстой былъ великимъ совле- кателемъ покрововъ, могучимъ разоблачителемъ и разрушителемъ фетишей, и въ томъ числѣ религіозныхъ фетишей. Но онъ все- таки не охватилъ всей проблемы общественнаго фетишизма цѣликомъ, не продумалъ ея до конца. Въ частности онъ не замѣтилъ тѣсной и необходимой связи между религіей и фетишизмомъ, связи, которая не оборвалась окончательно даже въ его собственной религіи съ ея столь абстрактнымъ и безкровнымъ вѣроученіемъ.

Насколько абстрактно это вѣроученіе, видно изъ того, что, если не считаться со всей совокупностью воззрѣній Толстого, то нѣкоторыя отдѣльныя выраженія его — особенно изъ сочиненій начала 80-хъ годовъ — могутъ даже подать поводъ думать, будто онъ не признавалъ отдѣльно существующаго отъ человѣка божества. Такъ, въ Евангеліи Богъ у него опредѣляется, какъ „разумѣніе жизни* (толстовское толкованіе Логоса — Слова). Богъ есть „духъ въ человѣкѣ*, его „совѣсть". Но чѣмъ бы ни были вызваны эти любопытныя колебанія мысли Толстого, они не мѣняютъ того главнаго факта, что онъ вѣрилъ въ трансцендентнаго Бога. Правда, Толстой находилъ, что попытки опредѣлить ближе существо Божіе ведутъ только къ противорѣчіямъ и затемняютъ вѣру въ существованіе Бога. Когда же онъ пытался такъ или иначе опредѣлить Бога, то онъ приходилъ къ довольно различнымъ рѣшеніямъ, тяготѣя, повидимому, несмотря на монотеистическую терминологію („Хозяинъ*, „Отецъ“), къ пантеистическимъ идеямъ. Религіозное ученіе Толстого можно приблизительно выразить слѣдующимъ образомъ. Существуетъ Кто-то, или даже, можетъ быть, Что-то, безконечное, духовное, какъ ия — и отъ этого жить на свѣтѣ не страшно, спокойно, радостно. Исполненіе воли этого Хозяина, всеобщая любовь и благоволеніе — это относится уже къ нравственности и имѣетъ второстепенное значеніе сравнительно съ вѣрой въ Бога, дающей силу жизни и силу исполнять нравственный законъ. Главное же это вѣра, несущая съ собой то спокойствіе и ясность духа, безъ которыхъ не то что нельзя исполнять законъ любви, но и жить невозможно.

Ребенку страшно уснуть одному въ темной комнатѣ ночью. Но ребенокъ чувствуетъ, что мать здѣсь, по близости, въ сосѣдней комнатѣ; онъ слышитъ ея шаги, ея голосъ—и спокойно засыпаетъ. Такъ и у Толстого мысль-чувство о присутствіи кого-то или чего-то всесильнаго и благого разгоняетъ гнетущее настроеніе страха и сиротливости. Отъ безчисленныхъ корней, которыми питается религіозная' жизнь церковно вѣрующихъ, у Толстого остался одинъ только корень, но и его было достаточно для гармонизаціи и просвѣтленія жизни. Конечно, дальнѣйшая жизнь увѣровавшаго Толстого не была вся сплошь безмятежной и блаженной: на него попрежнему нападали минуты сомнѣнія и унынія, попрежнему чувствовалъ онъ иногда ядовитое дыханіе своего „дракона** (выраженіе Бирюкова) — страха смерти, но эти минуты скоро и безслѣдно проходили, таяли въ основномъ настроеніи душевнаго мира, внесеннаго идеей-силой о Богѣ.

Если выливать по каплямъ расплавленное стекло въ холодную воду, то получатся такъ называемыя въ физикѣ батавскія слезы. Такая слеза способна переносить довольно крѣпкіе удары, но достаточно надломить шейку ея, чтобъ она разсыпалась на тысячу осколковъ. Нѣчто подобное происходитъ и въ душевной жизни, гдѣ нерѣдко огромная масса чувствъ держится какой-то непонятной спайкой около простого, повидимому, и хрупкаго душевнаго образованія: вѣры въ Бога, въ прогрессъ, въ науку. Но какъ только надломилась эта спайка — и весь прочный укладъ душевной жизни, весь красивый и радостный уютъ ея разсыпаются прахомъ: повсюду въ душѣ обломки, гниль, мерзость запустѣнія.

Но вопросъ о смыслѣ жизни имѣетъ не одно только инди- Бидуально-психологическое значеніе. Онъ тѣсно связанъ съ вопросами коллективной психологіи. Въ настоящее время почти всѣми признана огромная роль соціальной среды въ выработкѣ логическихъ формъ-мысли. Еще больше эта роль въ области подсознательнаго, въ той темной сферѣ, гдѣ царитъ соціальное внушеніе. „Мыслитъ не индивидъ, а соціальная группа⁴⁴ — это звучащее такъ парадоксально утвержденіе Гумпловича почти перестаетъ быть парадоксомъ, если говорить объ эмоціональномъ, о чувствахъ, о вѣрѣ. „Вѣритъ не индивидъ, а группа". И къ стволу групповой психики прикрѣплена обыкновенно та индивидуальная вѣтка вѣры, которая даетъ отдѣльной личности силу жизни. Групповая вѣра, съ ея верховнымъ освященіемъ и осмысливаніемъ жизни, до сихъ поръ почти всегда выражалась въ анимистическихъ представленіяхъ — причинъ этого я здѣсь касаться не буду, — и поэтому и обратное пріобрѣтеніе вѣры, обращеніе, совершается въ болѣе или менѣе традиціонныхъ формахъ увѣрованія въ «міровое начало, въ духа и пр. Но не въ этихъ концепціяхъ вся суть дѣла. Понятіе Бога не обладаетъ исключительной привилегіей гармонизировать нашъ душевный міръ. Это лишь наиболѣе привычная намъ, въ силу долгаго историческаго развитія, но не единственная форма гармонизаціи.

Намъ нужно крѣпкое и новое подсознательное — намъ, т. е. тѣмъ образованнымъ, интеллигентнымъ классамъ, у которыхъ сперва искалъ отвѣта на свои сомнѣнія Толстой и не нашелъ. Въ этихъ слояхъ двѣ причины неодинаковаго значенія съ двухъ концовъ разъѣдаютъ и утончаютъ живоносный пластъ подсознательнаго: съ одной стороны огромный ростъ сознанія и рефлексіи, съ другой — и это самое главное — оторванность отъ соціальныхъ массъ, почти преграждающая доступъ силѣ коллективнаго внушенія. Если выражаться художественными образами Толстого, то можно сказать, что у Каратаева минимумъ рефлексіи и максимумъ соціальнаго внушенія. Его подсознательное настолько велико, что всѣ такъ мучащіе Левина вопросы о жизни и смерти не имѣютъ для него никакого смысла. Онъ, дѣйствительно, капля въ міровомъ шарѣ, какъ снится Пьеру послѣ убійства Платона: „вотъ онъ Каратаевъ, вотъ разлился и исчезъ", и уступаетъ уже мѣсто другимъ нарождающимся каплямъ. У Левина, наоборотъ, максимумъ рефлексіи и минимумъ соціальнаго внушенія — и отсюда его душевныя муки и сомнѣнія. И отсюда же религіозныя искательства Левина-Толстого, его попытка «округлиться" на подобіе Каратаева и найти, такимъ образомъ, душевный миръ.

Интеллигенціи, вслѣдъ за Левинымъ, есть что заимствовать у Каратаева: разумѣется, не отсутствіе рефлексіи и не анимистическое содержаніе его подсознательнаго, но наличность крѣпкихъ и неразрушимыхъ эмоціональныхъ связей съ коллективностью.

У насъ много писали, и пишутъ, и говорятъ о необходимости „слиться⁴⁴ съ народомъ, «раствориться" въ немъ. И дѣйствительно, нельзя ОбЪ' этомъ не писать и не говорить, ибо здѣсь затрагивается одна изъ самыхъ серьезныхъ и наболѣвшихъ проблемъ культуры. Старинная анимистически-религіозная, деревенская форма соціальнаго внушенія все болѣе и болѣе разрушается; нарождающійся на мѣсто ея позитивный, городской типъ внушенія еще очень и очень далекъ отъ своего расцвѣта. Въ эту продолжительную переходную, критическую эпоху все большіе и большіе слои интеллигенціи охватываются недугомъ безвѣрія (въ смыслѣ отсутствія крѣпкаго подсознательнаго). Интеллигенція, разумѣется, не совсѣмъ пульверизована. Въ ней есть свои теченія, свои группы и группки, съ своимъ особымъ, интеллигентскимъ бытомъ, съ своими коллективными вѣрами и формулами жизни. Но, въ полной гармоніи съ интеллигентскимъ характеромъ этихъ группъ, вѣры эти берутъ обыкновенно начало въ верхнихъ этажахъ душевной жизни, не затрагивая тѣхъ могучихъ и почти инстинктивныхъ эмоцій, которыя входятъ въ коллективное сознаніе широкихъ массъ. Къ тому же эти интеллигентскія коллективности крайне подвижны и текучи; онѣ не даютъ образоваться стойкому чувству увѣренности въ бытіи, сознанія себя — какъ у Каратаева — „частицей цѣлаговъ связи съ которымъ жизнь имѣетъ смыслъ. Вслѣдствіе этого создается разлитое повсюду настроеніе культурной тоски, культурныхъ поисковъ смысла жизни, нерѣдко толкающее чуткія, впечатлительныя и одаренныя натуры на путь возвращенія къ отжитымъ типамъ вѣры.

У насъ разночинецъ — и, значитъ, прирожденный, такъ сказать, интеллигентъ — Достоевскій обрѣлъ смыслъ жизни въ церковной вѣрѣ и агрессивномъ націонализмѣ. Безмѣрная ирраціональность его натуры могла быть насыщена лишь всей ирраціональностью исторически сложившагося народнаго вѣроученія. Не интеллигентъ, а большой баринъ и аристократъ, Толстой сумѣлъ, наоборотъ, благодаря своей рефлексіи и раціонализму, преодолѣть соблазнъ этого столь заманчиваго рѣшенія и на свой личный страхъ добился гармонизаціи жизни: въ поискахъ смысла существованія онъ нанесъ тяжелые удары церковной религіозности и избавился отъ тѣхъ налетовъ націонализма, которые имѣлись еще въ его великихъ художественныхъ произведеніяхъ. Но онъ все-таки не могъ уйти отъ всесильной анимистической идеологіи. Какой отвлеченный и одухотворенный характеръ ни приняла у него вѣра въ Бога, она осталась по существу въ потокѣ тѣхъ традиціонныхъ идей, съ которыми все больше и больше разрываетъ современное человѣчество.

V.

Толстой любилъ безсмертіе и хотѣлъ его. И какъ было не хотѣть безсмертія ему, который такъ интенсивно, такъ всегда по новому, по дѣтскому ощущалъ всѣ впечатлѣнія окружающаго! „Больнѣе мнѣ всего за себя"— писалъ въ 1871 г. заболѣвшій Толстой—„то, что я отъ нездоровья своего чувствую себя одной десятой того, что есть. Нѣтъ умственныхъ и, главное, поэтическихъ наслажденій. На все смотрю, какъ мертвый, то самое, за что я не любилъ многихъ людей. А теперь самъ только вижу, чтб есть, понимаю, соображаю, но не вижу насквозь съ любовью, какъ прежде*⁴.

Впитавшій въ себя все безстрастіе и всю невозмутимость вѣчной природы Спиноза утверждалъ: „мы чувствуемъ и испытываемъ, что мы вѣчны" (sentimus experimiirque nos aeternos esse). Точно такъ же и видѣвшій все „насквозь съ любовью", впитавшій въ себя весь опьяняющій и пестрый трепетъ жизни, Толстой не могъ не ощущать необходимости безсмертія, органически не могъ примириться съ фактомъ смерти.

И послѣ тяжелаго религіознаго кризиса, бывшаго столько* же искательствомъ Бога, сколько и исканіемъ безсмертія, Толстой нашелъ его, преодолѣлъ страхъ смерти. Но, какъ и въ представленіяхъ о характерѣ божества, мы здѣсь наталкиваемся на расплывчатость и неопредѣленность воззрѣній Толстого. По временамъ — опять-таки въ пору болѣе раннихъ произведеній — Толстой выражается, почти какъ позитивистъ. Безсмертія, т. е. индивидуальнаго загробнаго существованія, какъ себѣ представляють его церковно - вѣрующіе, нѣтъ. Человѣкъ продолжаетъ жить въ памяти людей, въ своихъ дѣлахъ, которыя вливаются въ общую жизнь человѣчества, и т. д.

Но эти позитивистскія заявленія представляютъ лишь временное и побочное отвѣтвленіе мысли Толстого, бывшей въ своемъ главномъ и постоянномъ руслѣ пантеистическою. Иногда Толстой высказывается въ смыслѣ ученія о „сліяніи". Какъ понялъ еще умиравшій князь Андрей, „любовь есть Богъ, и умереть — зна- чить мнѣ, частицѣ любви, вернуться къ общему и вѣчному источ нику“. Но чаще и охотнѣе мысль Толстого склоняется къ другому рѣшенію, тоже пантеистическаго типа, дающему, однако, больше простора индивидуальности. Это теорія метаморфозы, превращенія. Въ „Воскресеніи" выведенъ политическій изъ крестьянъ, Набатовъ. Онъ никогда не думалъ о будущей жизни, „въ глубинѣ души нося то унаслѣдованное имъ отъ предковъ твердое, спокойное убѣжденіе, общее всѣмъ земледѣльцамъ, что, какъ въ мірѣ животныхъ и растеній ничто не кончается, а постоянно передѣлывается изъ одной формы въ другую — навозъ въ зерно, зерно въ курицу, головастикъ въ лягушку, червякъ въ бабочку, жолудь въ дубъ, — такъ и человѣкъ не уничтожается, а только измѣняется. Онъ вѣрилъ въ это и потому бодро и даже весело всегда смотрѣлъ въ глаза смерти и твердо переносилъ страданія, которыя ведутъ къ ней, но не любилъ и не умѣлъ говорить объ этомъ".

Самъ земледѣлецъ, Толстой чаще всего останавливается на этой земледѣльческой концепціи. Онъ сравниваетъ смерть съ моментомъ превращенія куколки въ бабочку („О жизни"). Или же смерть есть для него своего рода пробужденіе, переходъ въ новое, высшее существованіе, относящееся къ нашей жизни такъ, какъ состояніе бодрствованія къ сновидѣнію. Это высшее существованіе есть, въ свою очередь, лишь новая ступень къ еще высшему существованію, и такъ далѣе, „до безконечности, до одной послѣдней, настоящей жизни — жизни Бога" (,,Письмо о Кармѣ").

Для душевнаго мира Толстого идея о безсмертіи, какъ и идея о Богѣ, была безусловно необходима. Но болѣе близкое опредѣленіе характера безсмертія не имѣло въ глазахъ Толстого рѣшающаго значенія. Поэтому онъ и совѣтовалъ своимъ послѣдователямъ и единомышленникамъ не заниматься вопросомъ о томъ, что ждетъ насъ послѣ смерти — ибо здѣсь нельзя избѣгнуть разномыслія и разногласія, — а обратиться къ тому, насчетъ чего всѣ согласны: надо жить такъ, какъ должно, какъ повелѣваетъ законъ любви.

Религія, такимъ образомъ, непосредственно переходитъ у Толстого въ этику, которая, въ свою очередь, тѣсно связана съ изумительной по силѣ и своеобразію критикой нашего соціальнаго строя и даже всей нашей цивилизаціи. При такой нераз рывной связи религіи и этики можетъ показаться, что идеи Бога и безсмертія играютъ лишь служебную, прагматическую роль, являясь какъ бы посредствующимъ звеномъ между отдѣльной личностью и ея обязанностями относительно окружающихъ людей. „Служи человѣчеству!" — говоритъ позитивистъ. „Служи человѣчеству, потому что такова воля Хозяина жизни! “ — говоритъ Толстой. Все различіе между обоими императивами сводится, повидимому, лишь къ божественной санкціи, на которую опирается Толстой.

Но это лишь „повидимому". Въ дѣйствительности религіозныя идеи въ системѣ Толстого — не простая крышка, которую легко можно снять, не измѣняя содержанія сосуда. При всей его догматической неопредѣленности и бѣдности, вѣроученіе Толстого не есть одна лишь форма, прикрывающая собой своебраз- ную этически-соціальную, анархическую систему. Для Толстого центръ тяжести всегда лежалъ въ религіи, въ вѣрѣ. Прежде Богъ, а потомъ люди. Прежде свой личный счетъ съ Богомъ, а затѣмъ уже съ людьми. Какъ и въ другихъ высшихъ религіяхъ,, въ христіанствѣ, въ буддизмѣ, главная проблема толстовства — это вопросъ о личномъ спасеніи.

Въ Толстомъ жила физическая любовь къ народу, въ немъ была огромная соціальная тяга и правдивость, не дававшая ему оставаться спокойнымъ зрителемъ и участникомъ неправды жизни. Но въ немъ еще сильнѣе былъ рефлектикъ, углубленный въ вопросы о смыслѣ существованія, и чѣмъ дальше шли годы, чѣмъ радостнѣе становилась съ годами, по признанію Толстого, его жизнь, тѣмъ рельефнѣе выступала эта религіозная сторона его натуры.

Не соціальная дѣятельность гармонизировала душевную жизнь Толстого. Въ періодъ его религіознаго кризиса и она, какъ все другое, потеряла свой смыслъ, и она стала жертвой неумолимаго: „зачѣмъ? А мнѣ что за дѣло?**. Гармонія и миръ были внесены въ душу Толстого идеей о Богѣ, которая осмыслила все существованіе и, прежде всего, дѣятельность на пользу людей.

Толстой самъ подчеркивалъ — и съ полнымъ правомъ — отличіе своей религіозной точки зрѣнія отъ близкихъ ей на первый взглядъ воззрѣній. Въ статьѣ о „Религіи и нравственности“ (13-й томъ) онъ указываетъ, что есть три основныя отношенія человѣка къ міру или началу его, отношенія, которыя онъ называетъ религіями: 1) первобытное личное, 2) языческое общественное и 3) христіанское или божеское.

„Строго говоря", продолжаетъ онъ, „основныхъ отношеній человѣка къ міру только два: личное, состоящее въ признаніи смысла жизни въ благѣ личности, пріобрѣтаемомъ отдѣльно или въ соединеніи съ другими личностями, и христіанское, признающее смыслъ жизни въ служеніи Пославшему человѣка въ міръ. Второе же отношеніе человѣка къ міру — общественное — въ сущности есть только расширеніе перваго".

Съ точки зрѣнія Толстого значеніе вѣры въ Бога и его законъ такъ велико, что, по сравненію съ нимъ, и служеніе своему я (личная религія), и служеніе человѣчеству (общественная религія) сливаются въ нѣчто единое. Мы не пойдемъ такъ далеко за Толстымъ. Но указываемое имъ огромное различіе между божеской религіей и общественной существуетъ, и оно-то заставляетъ удѣлять въ міровоззрѣніи Толстого такое исключительное вниманіе идеѣ о Богѣ.

Религія Толстого крайне бѣдна и скудна: въ ней нѣтъ ни обрядовъ, ни таинствъ, ни сказаній, ни священства. Въ ней нѣтъ ни мистики, ни чудесъ. Она говоритъ только, что есть въ мірѣ кто-то, чью волю должно исполнять. По сравненію съ этой блѣдной схемой соціальное ученіе Толстого является гораздо болѣе многообразнымъ и богатымъ. И, однако, именно эту блѣдную схему приходится поставить во главу угла: она не только была душевной скрѣпой, силой жизни Толстого, но была и скрѣпой его міровоззрѣнія. Идея о Богѣ имѣетъ свою особую имманентную логику. И она-то и вызвала къ жизни нѣкоторыя изъ наиболѣе характерныхъ теорій Толстого: и ученіе о непротивленіи злу насиліемъ, и суровый аскетизмъ „Крейцеровой сонаты", и восхваленіе, какъ наиболѣе христіанской, жизни бездомнаго бродяги, для которой, можетъ быть — такъ ненадолго—Толстой покинулъ Ясную Поляну.

На предыдущихъ страницахъ упоминались нѣсколько разъ имена Константина Левина и Платона Каратаева. Двѣ эти фигуры — два противоположныхъ полюса художественнаго творчества Толстого. Левинъ — самый индивидуальный образъ его, почти автопортретъ творца „Войны и Мира*. Каратаевъ — самый универсальный образъ Толстого, наиболѣе широкое художественное обобщеніе его. Но Левинъ и Каратаевъ — антиподы не съ одной лишь количественной стороны, а и съ качественной.

Рисуя Каратаева, Толстой не перестаетъ подчеркивать все круглое въ немъ: его фигура круглая, его голова совершенно круглая; его спина, грудь, плечи, его улыбка, глаза, морщины — круглые. Въ воспоминаніяхъ Пьера онъ всегда остается олицетвореніемъ „всего русскаго, добраго и круглаго*. Онъ — „круглое и вѣчное олицетвореніе духа простоты и правды". Въ его спорыхъ движеніяхъ чувствуется что-то „успокаивающее, пріятное и круглое**.

Каратаевъ, такимъ образомъ, не просто добръ, правдивъ, пріятенъ, простъ. Онъ, если можно такъ выразиться, кругло- правдивъ, кругло- добръ, кругло- пріятенъ. Субстанція его души — какая-то особая мягкость, стихійность, неиндивидуализи- рованность — словомъ, „круглость".

И какъ круглая капля воды ничѣмъ не отличается отъ милліардовъ другихъ капель, изъ которыхъ составляется міровой океанъ, и не имѣетъ никакого смысла и значенія внѣ этого океана, такъ и Каратаевъ не имѣлъ никакого индивидуальнаго значенія внѣ народнаго моря.

Такой-же неиндивидуализированный, „круглый** характеръ носили чувства и привязанности Каратаева. Въ нихъ не было острыхъ угловъ, которыми одна личность любовно или враждебно врѣзывается въ другую личность, не было психическихъ крючковъ, которыми зацѣпляются другъ за друга люди. Онъ былъ полонъ того общаго благоволенія къ людямъ, которое впослѣдствіи проповѣдывалъ религіозный учитель и моралистъ Толстой': „онъ любилъ и любовно жилъ со всѣмъ, съ чѣмъ его сводила жизнь, и въ особенности съ человѣкомъ — не съ извѣстнымъ какимъ-нибудь человѣкомъ, а съ тѣми людьми, которые были передъ его глазами⁶⁴.

Полную противоположность Платону Каратаеву представляетъ Левинъ-Толстой. Если Каратаевъ круглый, то о Левинѣ можно сказать, что онъ многогранный, остроугольный. Въ отличіе отъ спокойнаго и успокаивающаго Каратаева, съ его безличной любовностью, Левинъ весь — порывъ, безпокойство, съ рѣзко индивидуализированными симпатіями и антипатіями. И если Каратаевъ говоритъ, какъ онъ выражается о себѣ, „не своимъ умомъ, а Божьимъ судомъ", то Левинъ говоритъ и думаетъ только своимъ умомъ, всегда идетъ своей особой дорогой, неизбѣжно, фатально. Мышленіе Каратаева до того безлично, что оно даже не возвышается до уровня шаблона, ибо шаблонъ — это есть копія, 1001-ое изданіе какого-нибудь оригинала, между тѣмъ какъ Каратаевъ не повторяетъ чужія мысли, а, такъ сказать, поетъ мысль соціальнаго цѣлаго, какъ птица поетъ одну общую для всѣхъ данныхъ птицъ мелодію. Мышленіе же Левина до того оригинально, что оно постоянно граничитъ съ парадоксомъ: Левинъ-Толстой не можетъ не разсуждать парадоксально. И не по духу противорѣчія — подобно тѣмъ парадоксалистамъ, парадоксы которыхъ составляются „по формулѣ", являясь банальностями навыворотъ,—а органически, непреложно, по духу своей натуры, выпиравшей изъ всякихъ соціальныхъ рамокъ и формъ, не знавшей мягкаго, безшумнаго движенія мысли по кругу, а дѣлавшей зигзаги, тупые и острые углы, то забѣгавшей впередъ, то неожиданно заворачивавшей назадъ.

Каратаевъ — непосредственная, цѣльная натура. Какъ рѣчь его льется однимъ сплошнымъ, недифференцированнымъ цѣлымъ, такъ и весь онъ — одно цѣлое, не знающее столь мучительнаго „раздѣленія на ся“, не понимающее противоставленія себя себѣ же, не знакомое съ самоанализомъ, съ рефлексіей. Въ Толстомъ же съ дѣтства была до необычайности развита эта наклонность къ рефлексіи.

И особенно, упорно и настойчиво работала рефлексія Толстого надъ тѣми этическими вопросами о значеніи жизни и смерти, которые для Каратаева, чувствовавшаго себя частицей цѣлаго, не имѣли никакого смысла и просто не существовали.

Каратаевъ и Левинъ — антиподы. И, по какому то своеобразному закону притяженія психическихъ полярностей, въ Толстомъ всегда было огромное тяготѣніе къ дополнявшему его- душевному типу. Великій духъ, томившійся и изнывавшій отъ. избытка своей исключительной индивидуальности и своей рефлексіи, искалъ для себя нейтрализаціи въ безсознательной субстанціи народной души. Во время ухода Толстого изъ Ясной Поляны въ одной газетѣ были приведены сказанныя имъ, будто бы* когда-то слова: „мнѣ надо сгинуть", т. е. надо, для засвидѣтельствованія своего ученія, исчезнуть, потеряться въ массѣ.

„Мнѣ надо сгинуть": сказалъ ли Толстой эти слова, или нѣтъ, но они превосходно изображаютъ то настроеніе, которое наложило свою печать на религіозное искательство и затѣмъ учительство Толстого — его жажду слиться и раствориться въ какомъ-то всеобъемлющемъ цѣломъ. Словно задыхаясь подъ тяжестью своей особности, своего непомѣрно огромнаго я, Толстой неудержимо влекся къ землѣ, къ соціальнымъ низамъ, къ безымянной и спокойной, счастливой въ своей безымянности и безъ- индивидуальности, стихіи каратаевщины. Жизнь Толстого есть какъ бы одна непрекращающаяся попытка Левина уподобиться Каратаеву. Мягкій, круглый Каратаевъ есть, пользуясь математическимъ сравненіемъ, тотъ „предѣлъ", къ которому постоянно стремился многогранный, остроугольный, колючій Левинъ. Великій художникъ, счастливый семьянинъ, оригинальный дѣятель на поприщѣ педагогіи, религіозный и соціальный реформаторъ, моралистъ, мудрецъ — все это различные этапы одного и того же пути, все это различныя превращенія, различныя приближенія Левина къ предѣлу. И вся сила Толстого, все то, чѣмъ онъ насъ покорилъ, вытекла изъ этого, не знавшаго отдыха, устремленія исключительной индивидуальности „округлиться", нивеллироваться, уравняться, обезличить себя. По своеобразной діалектикѣ своего развитія Толстой въ стремленіи „сгинуть" и уничтожиться раскрывалъ все иныя и иныя стороны своего существа; онъ не округлялся, а развертывалъ все новыя и блестящія грани своего духа, и изъ геніальнѣйшаго русскаго художника сталъ тѣмъ особеннымъ, тѣмъ единственнымъ человѣкомъ, искателемъ правды, къ голосу котораго прислушивался весь міръ. Міръ, правда, не принялъ той цѣли и того идеала, къ которымъ шелъ и звалъ Толстой; но онъ преклонился передъ неутомимымъ бореніемъ духа, котораго не останавливали ни годы, ни неизбѣжная инерція собственной мысли. Міръ не принялъ того абсолюта, на который му указывалъ Толстой, но онъ оцѣнилъ все то неабсолютное^ бездогма^ноо, вѣчно ищущее и преодолѣвающее самого себя, что было въ яснополянскомъ мудрецѣ.

Вся жизнь Толстого есть какъ бы исполненіе чуднаго завѣта Августина: „будемъ искать такъ, какъ если бы мы должны были найти, и будемъ находить такъ, какъ если бы мы должны были искать*. Посреди многихъ и многихъ ищущихъ, но не могущихъ найти, обреченныхъ не найти, посреди другихъ, нашедшихъ и не желающихъ, не могущихъ уже искать, Толстой былъ тѣмъ, кто упорно искалъ и находилъ, находилъ и снова искалъ. Онъ былъ и оставался всегда — не „круглымъ*, а „многограннымъ" — воплощеніемъ всего ищущаго, правдиваго, человѣческаго.