Психологические реакции на диктатуру.

Объективно, жизнь в условиях тоталитарной диктату­ры ужасна. Мало того, что люди влачат нищенское существование — они не принадлежат себе. Государство контро­лирует их передвижения, может отобрать паспорта и удос­товерения личности, запрещает выезд за рубеж и регламен­тирует передвижения по стране.

Государство лишает подданных личного пространства. Например, в нашей стране неприкосновенность жилища была лишь одной из множества лицемерных деклараций, а кроме того, значительный процент населения не имел и сейчас не имеет своего жилья, проживая в общежитиях. Главное, здесь — даже не недостойные условия сами по себе, а то, что человек находится под постоянным контро­лем — он почти никогда не бывает наедине с самим собой, гости к нему могут приходить только с разрешения адми­нистрации общежития, которая имеет право на законных основаниях в любой момент войти в его комнату.

Конечно, самое важное, что гражданин тоталитарного государства не распоряжается даже собственной жизнью. В разных странах, оказавшихся во власти тоталитарных дик­татур, миллионы людей были арестованы и убиты по вздор­ным обвинениям или просто без всяких обвинений. Чело­век может быть убит и по каким-то понятным либо ему самому, либо репрессивному аппарату основаниям — ина­комыслие, нежелательная этническая или религиозная при­надлежность, неправильное социальное происхождение — и просто случайно, потому что органы безопасности хоте­ли продемонстрировать рвение и усердие в работе. Сме­лым и умным людям, понимающим, что аресты часто идут по случайным основаниям, это, иногда, давало шанс. В период сталинских репрессий бывали случаи, когда чело­век, которого приходили арестовывать, выпрыгивал в окно или, услыша ночной стук в дверь, убегал с заднего хода. Если той же ночью он уезжал из города, переезжал в со­седнюю область, то органы могли больше никогда о нем не вспомнить — ведь лично против него у них ничего не было, им нужно было просто набрать определенное число аресто­ванных и его с легкостью заменяли другим, столь же неви­новным, но не таким активным человеком.

Тоталитаризм — это сюрреалистический мир, где тебе не принадлежит ничего. У тебя нет ни дома, ни земли, ни свободы. Тебе не принадлежит и будущее. Каким бы скром­ным и незаметным человеком ты ни был, этой ночью к тебе могут прийти и жизнь твоя на этом закончится. Могут отобрать твою жизнь, а могут — жизнь жены или дочери, могут сослать, могут переселить, могут сделать с тобой, что угодно. И защиты нет.

Есть три варианта реагирования на такую жизнь.

Первый вариант реакции человека на тоталитар­ное государство — сопротивление, восстание. Это путь не­многих героев. История диктаторских режимов хранит свидетельства героического поведения тех наших сограждан, которые надеялись сокрушить систему или для которых чувство собственного достоинства и стрем­ление к свободе были дороже жизни. Почти все они, разу­меется, погибли. Государство, кстати, придумывая фиктив­ных террористов и шпионов в количествах, превосходящих всякое воображение, тщательно скрывало от своих поддан­ных реальные случаи сопротивления. Понимая, что власть их стоит не только на силе, но и на своего рода гипнозе, вожди боялись, что пример отдельных смельчаков может разрушить чары власти.

В классических экспериментах по конформности, про­веденных в США в конце пятидесятых годов, было показа­но, что когда группа давления, подсказывающая человеку неправильное, противоречащее очевидности решение зада­чи, не монолитна, когда находится хотя бы один, кто, не соглашаясь с большинством, дает правильный ответ, кон­формность падает почти до нуля. Да, есть шанс заставить человека поверить почти во что угодно — в то, что от Нью-Йорка до Сан-Франциско всего двести километров, и в то, что дважды два — шестнадцать, и в то, что люди, навлек­шие на страну чудовищные несчастья, -— мудрые и вели­кие вожди. Он может во все это поверить, но, если появля­ется хоть один несогласный, пелена с его глаз спадает, он вновь начинает видеть реальный мир, тот, в котором дважды два — четыре, а диктатор — преступник.

Были люди, которые пытались убить Сталина, Ким Ир Сена или Гитлера, были люди, которые в самые страшные годы создавали подпольные организации, надеясь разру­шить стоящую на терроре власть. Их не просто уничтожа­ли. Делали все, чтобы сограждане никогда не узнали о су­ществовании этих людей. Для сталинской диктатуры мил­лионы японских или германских шпионов не были опасны с пропагандистской точки зрения. Эти шпионы были столь фантастичны и искусственны, что люди никак не могли идентифицироваться с ними, принять их действия за обра­зец для себя. А вот информация о том, что простой солдат, желая отомстить Отцу Народов за все, что тот сделал для людей, залег с винтовкой в районе Красной Площади и лишь в последний момент был пойман охраной — это реальный случай — такая информация могла подтолкнуть к реши­тельным действиям и кого-то еще. И потому этого парня приговаривали не только к смерти, но и к забвению.

Диссидентам семидесятых удавалось расшатывать сис­тему не столько потому, что их лозунги уважения прав че­ловека и законности были столь популярными, сколько са­мой демонстрацией возможности ослушания, свободы, до­стойного человека поведения. Люди видели, что подчинять­ся не обязательно, что неподчинение в небольших масшта­бах может даже и не привести к санкциям — государство уже ослабело и не могло наказывать всех, кто оскорблял его своим скепсисом и нелояльностью, — и слепое послу­шание ушло в прошлое. Но это был уже не тот тоталитар­ный режим, при котором сформировалось наше старшее поколение. Тот режим не оставлял безнаказанным никого.

Второй вариант реакции человека на тоталитарное государство - непротивление, которое не требует самопожертво­вания. Человек может осознать преступность режима, полную непредсказуемость собственной судьбы и невозмож­ность повлиять на нее, но, понимая безнадежность борь­бы, ничего не делать, принимая мир таким, ка­ков он есть.

Мы все знаем как трудно человеку принять даже естес­твенные моменты человеческого бытия — неизбежность со­бственной смерти, непредсказуемость и негарантированность развития отношений с близкими людьми. Но во много раз труднее примириться с бессмысленной жестокостью диктатуры. Кому-то все-таки удавалось. Многие наши ин­теллигенты в тридцатые годы всегда держали рядом с вход­ной дверью “тревожный мешок” — запас еды и теп­лой одежды на случай внезапного ареста. Человеку могли и не дать времени на сборы, так что лучше было быть гото­вым заранее. Экзистенциальный принцип: “Каждый день как последний” – становился неизбежным для тех, кто осознавал реалии тоталитарного государства. Удивительно, что именно эти люди, понимавшие трагичность собственной судьбы и полную невозможность ее изменить, создавали прекрасную музыку, писали стихи, противопоставляя бе­зумию реальности мудрость своего воображения.

Но для того, чтобы, все понимая и принимая как неиз­бежность, продолжать жить, работать, воспитывать детей, требовалось мужество, не меньшее, чем для бунта, нужен был уровень личностного развития, доступный лишь не­многим избранным.

Наиболее естественным для человека, а зна­чит, и наиболее распространенным является третий вари­ант реакции на реалии тоталитарного государства — опре­деленные искажения в восприятии мира с тем, чтобы сде­лать его менее пугающим и более благополучным.

Можно, например, не замечать арестов и лагерей, не видеть нищеты и бесправия. В этом эффективно помога­ют органы массовой информации, которые при любой дик­татуре делают все от них зависящее для того, чтобы под­данные научились не обращать внимания на все, что, бук­вально, бьет в глаза на каждом шагу. Но добиться такого искажения реальности в массовом масштабе было до­вольно трудно. Люди не только читают газеты и присут­ствуют на торжественных собраниях, они еще и ходят по улицам, общаются с друзьями, работают. И весь их реаль­ный повседневный опыт не соответствует тому, что гово­рят официальные власти.

Необходимые искажения в восприятии мира легче осу­ществить не на когнитивном уровне, отрицая какие-то ас­пекты реальности или придумывая то, чего нет, а на аф­фективном, меняя не столько свое восприятие, сколько свое отношение к действительности. Да, идут аресты, исчезают люди, но это не пугает, а, наоборот, успокаивает меня, по­тому, что люди эти — враги, а я не враг и мне ничего не грозит. Все, что происходит вокруг, имеет своей целью благо мое и таких, как я. Наши руководители прекрасны и муд­ры, они никогда не совершают ошибок и всегда справедли­вы. Такое мироощущение позволяет сохранить уверенность в завтраш­нем дне хоть на палубе тонущего корабля.

Любят диктаторов и верят их слезам не мазохисты и не садисты, помешанные на насилии. Как правило, это вполне нормальные люди. Просто для тех, кому выпало несчастье жить при тоталитарном режиме, любовь к сис­теме была единственным доступным для них способом избавиться от парализующего страха перед будущим, вы­теснить ужас в подсознание. Невротическая любовь к ис­точнику насилия — не оптимальная, но, пожалуй, самая распространенная реакция людей при столкновении с пу­гающими и неподвластными им обстоятельствам и будь то жестокие и непредсказуемые родители или диктаторы, знающие рецепт всеобщего счастья и готовые заплатить за это чужими жизнями.

Люди хотят жить в уютном и спокойном мире, в кото­ром им ничто не грозит. Активисты экологических движений знают, как эффективно наши современники отторгают любую неблагоприятную информацию о состояния приро­ды, как трудно привлечь их внимание к катастрофическим последствиям их собственной деятельности. Заядлые ку­рильщики отвергают данные о вреде никотина, зато с ра­достью читают сообщения о долгожителях, которые, яко­бы, чуть ли не с рождения не выпускали трубку изо рта.

Аналогичным образом, люди, живущие при диктатуре, будучи не в силах ни изменить реальность, ни примирить­ся с ней, строят для себя иллюзорный мир, в котором во главе государства стоят не убийцы, а вожди, и ведут они страну не к гибели, а к процветанию и счастью.

У разных людей, переживших диктатуру, уровень психической деформации различен. Это зависит от личност­ных особенностей человека, и от его семейных обстоятельств. Некоторые семьи были буквально уничтожены террором, кого-то репрессии обошли стороной. После смерти Сталина и хрущевских разоблачений, когда была разрушена машина массовых убийств, многие люди смогли осознать свой прошлый страх, избавиться от унизительной психологической зависимости от системы и от любви к ней, которая, по сути, была не более чем симптомом болезни. Кому-то сделать это не удалось.

На индивидуальном уровне последствия психической травмы могут давать о себе знать долгие годы. Переживание трехлетнего возраста делает, иногда, человека больным на всю жизнь. Травмы, пережитые целыми народами, будут ощущаться еще не одно поколение. В Германии и в России, в Румынии и в Эфиопии, во многих других странах, переживших в двадцатом веке тоталитарные диктатуры, уже давно нет системы террора, уже давно в аду те, кто ее персонинфицировал и к кому были обращены сердца миллионов подданных, видевших в них воплощение гениальности и добра. Уже некого бояться, но кто-то так и живет с ужасом в подсознании и со словами любви к мертвой власти на устах. Слишком страшным было то, что им довелось пережить.