Эмоциональная поддержка диктатуры.

Стабильной может быть только та власть, которая устраи­вает людей, которая что-то им дает, или про которую они думают, что она им что-то дает. Это что-то может быть матери­альным — например, высокий жизненный уровень, это может быть ощущение защищенности или вера в справедливость со­циального устройства.

Идеальных обществ не существует. Однако замечание У.Черчилля о том, что демократия, хоть и ужасна, является лучшей из всех возможных форм правления, по-видимо­му, разделяется большинством наших современников. По крайней мере, даже критически относящиеся к своим пра­вительствам англичане или американцы очень редко пред­лагают установить вместо существующей и разочаровавшей их системы другую, основанную на принципах, апробиро­ванных в коммунистическом Китае или в Германии вре­мен нацизма. Стабильность демократических государств имеет не только экономическую или историческую, но и психологическую природу — люди, несмотря на высокий уровень критицизма, согласны с существованием этой сис­темы, согласны с тем, что при всех своих недостатках она выражает и защищает их материальные и духовные инте­ресы лучше, чем могла бы выражать система, построенная на других началах.

По-видимому, такое же, если не большее, доверие к го­сударству существует и в рамках диктатуры. Лидеры дик­таторских режимов прекрасно понимают, насколько важ­но, чтобы граждане верили, что государство выражает имен­но их интересы. А поскольку, на самом деле, хотя бы в силу отсутствия эффективных обратных связей и неизбеж­но более высокой, чем в демократических странах, корруп­ции, диктаторская власть не выражает интересы людей, для поддержания ощущения единства власти и народа необхо­димо содержать огромный и дорогостоящий идеологичес­кий аппарат. Задача этого аппарата — внедрять в сознание людей иллюзорную, искаженную картину мира, в которой государство и люди составляют единое целое и потому, даже сам вопрос о возможности поиска другой, более эффектив­ной системы правления, свидетельствует о злонамереннос­ти или неадекватности того, кто этот вопрос задает.

Уровень пропагандистского давления в диктаторских странах столь высок, что, вопреки очевидности, многие люди считают государство своим, заботящимся об их интере­сах и защищающим их от врагов и опасностей. Успеху про­паганды способствуют и прямая ложь об ужасах жизни в демократических странах, и сусальные рассказы о скром­ности и тяжелой работе вождей. Посмотреть своими глаза­ми на мир за пределами священных рубежей или на жизнь внутри заборов охраняемых государственных резиденций для подданного диктаторской системы одинаково невозмож­но. Контроль за информацией и передвижениями являет­ся необходимым условием выживания диктатуры.

Цель пропагандистского воздействия —- согласие, дости­жение легитимности диктатуры. Однако только согласия подданных для диктаторского режима недостаточно. Со­гласие — когнитивная конструкция. Для его достижения или для преодоления несогласия нужно обращаться к разуму человека, приводить аргументы и контраргументы, рассматривать доводы реаль­ных или воображаемых оппонентов. Даже если пропаган­да основана на лжи, она стремится принимать рациональ­ные формы, создавая иногда целые научные дисцип­лины, единственная цель которых — подтвердить нужную властям картину мира. Но поскольку диктатура по сути своей не просто безразлична к человеку, но глубоко ему враждебна, то такой рациональный или псевдорациональ­ный анализ рано или поздно может привести к пониманию реальности, а значит, и к разочарованию в базовых посту­латах режима и крайне нежелательным для него выводам.

Поэтому стабильность диктаторского режима подкреп­ляется еще одним психологическим механизмом, не обя­зательным для демократий — эмоциональным. Само государство и те, кто его персонифицируют, становятся объек­тами чувства любви. Интересно, что если слово любовь, практически, чуждо политическо­му словарю демократических стран, то в условиях диктату­ры оно одно из самых распространенных. Например, в СССР “любимой и родной” была не только Родина, но и вожди, в том числе, и местные, правительство, любой государственный институт, напри­мер, армия или школа, и, разумеется, партия как ум, честь и совесть. По отноше­нии к своему Отечеству подобные эпитеты используются во многих странах.

Диктатура нуждается в значительно большей психоло­гической поддержке граждан, чем демократия. Президента демократической страны могут не любить, могут смеяться над ним, но система будет оставаться стабильной и эффек­тивной. Рациональные механизмы, заложенные в ее ос­нову, не требуют сильного аффективного подкрепления. Диктатура же, существование которой полностью противо­речит интересам подданных, не может выжить без любви и священного трепета — только влюбленный может не за­мечать бьющих в глаза пороков своей избранницы. Дикта­тор, на которого рисуют карикатуры, обречен.

Понимание того, что режим стоит не только на стра­хе перед террором и уж никак не на уважении граждан к законности и правопорядку, а на иррациональных аффек­тах, во многом определяет внутреннюю политику дикта­торских режимов. Любое государство стремится, в из­вестных пределах, контролировать поведение граждан. Даже следящая за скоростью на дорогах милиция — одно из проявлений такого контроля. Но диктату­ра стремится контролировать чувства, наказывая людей за неправильные эмоции и поощряя за правильные. Пра­вильные чувства подданных — любовь, восхищение, бла­годарность — дают диктаторам ощущение безопасности. Их уже не страшит революция — лишь дворцовый пере­ворот. Они могут не так бояться террористов — предан­ные им подданные закроют их своими телами.

Номенклатура обязательных чувств выходит далеко за рамки безграничной любви к государству и ненависти к вра­гам. Кроме обязательных политических предпочтений, дик­татуры предписывают человеку, какая музыка должна ему нравиться, какие лите­ратурные произведения должны вызывать восхищение, а какие — справедливый гнев. Центральный Комитет КПСС, например, одновременно выполнявший функции Парламен­та, Правительства и Верховного Суда, не только рассмат­ривал весь комплекс проблем государственного управле­ния, но и издавал специальные постановления, направлен­ные на наведение порядка в отечественном искусстве, а ру­ководители партии лично давали указания скульпторам и музыкантам.

В наиболее жестких диктатурах контроль за чувствами является чуть ли не основным делом органов безопаснос­ти. В нашей стране, например, масса людей была репрес­сирована за описки, оговорки или за разбитый портрет вождя. Вряд ли деятели НКВД читали фрейдовскую “Психопатологию обы­денной жизни”, но интерпретировали действия сограждан именно в этом направлении. Разбил, значит желает смерти или, как минимум, не любит. А раз не любит, значит, враг. Мог ли этот “враг”, проживавший в глухой деревне за ты­сячи километров от Москвы, причинить реальный вред то­варищу Сталину, значения не имело. Аналогичные факты есть и в истории других диктатур. Гитлеровские юристы, например, объявили любовь к фюреру юридической кате­горией. Следовательно, те, кто фюрера не любили или по поводу кого можно было бы предположить, что они его не любят, нарушали закон — со всеми вытекающими отсюда последствиями.

Зафиксированы даже случаи репрессий за “неправиль­ные” сновидения. Женщине приснилось, что она была в постели с маршалом Ворошиловым, одним из высших чи­нов сталинского государства. Она рассказала об этом уди­вительном сне соседке, та — “кому следует”. Вечером жен­щину арестовали.

Крайне негативное отношение к любви и сексу, ха­рактерное для всех почти диктаторских режимов, тоже свя­зано с попыткой тотального контроля за чувствами.

Что же касается секса, то диктаторская власть никак не может легитимизировать его. Идеальный человек, прослав­ляемый официальным искусством диктатуры, сексуальных устремлений не имеет, как, впрочем, не имеет и пола, как такового. Теоретики советской педагогики, например, вполне серьезно говорили об “учащихся шестого класса” или о “детях пионерского возраста”, умудряясь ни в одном из учеб­ников не упомянуть, что речь идет о мальчиках и девочках, закономерности физиологического и социального созрева­ния которых весьма различны. Викторианская мораль в двадцатом столетии была не просто данью лицемерию и ограниченности вождей. Тоталитарная власть не может смириться с неподконтрольностью — сексуальные партне­ры сами выбирают друг друга, радость, которую они друг другу доставляют, тоже зависит только от них самих. А значит, секс следует либо уничтожить, что не удается в жизни, но зато блестяще получается на страницах высочайше одобряемых романов, либо подчинить государству, как об этом писали авторы антиутопий. Например, жена главного героя романа Орвелла “1984” называла секс “на­шим долгом перед партией” — он необходим для воспро­изводства населения, но удовольствия настоящему члену партии не доставляет. Герои замятинского “Мы” получали секс как награду от государства, которое указывало им их сегодняшнего партнера.

Диктаторское государство, основанное на лжи и наси­лии, стабильно и могущественно потому, что люди его искренне поддерживают. Этот вывод крайне неприятен для тех, кто в разных странах, переживших диктатуру, хотел бы снять со своего народа ответственность за все происхо­дившее, представив годы диктатуры как непрерывный акт насилия.

Конечно, диктаторская власть не может рассчитывать только на любовь подданных. Надо, чтобы люди не только любили, но и боялись. Поэтому репрессивный аппарат дик­татуры никогда не простаивает, выявляя не столько тех, кто против режима — они все уже давно обезврежены, — но тех, кто мог бы быть против. Одновременно осущес­твляется широкомасштабный подкуп тех, кто служил власти. Это не так трудно сделать даже в абсолютно нищей стране, лишь бы государство имело монополию на распределение всего и вся. Людям ведь не так важно жить хорошо, как жить лучше других.

К примеру, в советском обществе сложная система все­возможных привилегий была заложена еще при Ленине и с тех пор только расширялась, разделяя людей на катего­рии. Каждый, причастный к власти, даже уборщица, рабо­тавшая в здании райкома партии, или шофер из обкомов­ского гаража, что-то имел — особую поликлинику, более дешевые продукты, возможность без очереди приобрести билеты на поезд. В стране, где слово “купить” было анах­ронизмом и оказалось вытесненным более адекватным ре­альности — “достать”, все это было исключительно важ­ным. А на более высоком уровне начинались привилегии не столько материальные, сколько психологические, явля­ющиеся символом принадлежности к высшей власти. На­пример, дача, точно такая же, как и у чиновника рангом ниже, но расположенная в более “закрытом” поселке. Или кабинет, такой же, как раньше, но на другом этаже или с персональным туалетом.

Однако сколь широко ни были бы распространены сис­темы привилегий, большинство тех, кто поддерживает ре­жим, не может быть ими охвачено. Они не получают от диктатора ничего, кроме нищеты и страданий. Их любовь к диктаторскому государству выглядит патологией и дает не­которым исследователям основания говорить об особом че­ловеческом типе, который и является психологической ба­зой диктатуры и в иных, демократических условиях жить не способен.

Идея специфического социально-психологического типа, который соответствует политическому режиму диктатуры, нашла воплощение в концепциях как противников дикта­туры, так и ее апологетов. Примером концепции противников диктатуры может быть модель авторитарной личности Теодора Адорно. Положительное отношение к диктатуре содержится в идеологии “человека власти” Э. Шпрангера, “солдаткости” А. Боймлера, “рабочего” Э. Юнгера, “нордического человека” А. Розенберга.

Применительно к диктатуре в нашем отечественном варианте тезис об особом советском человеке, кардиналь­но отличающемся от всех, населявших землю ранее, вы­двигался и критиками системы, и ее сторонниками. На официальном уровне комплекс присущих советскому че­ловеку нравственных и социально-психологических харак­теристик был закреплен в “Моральном кодексе стро­ителя коммунизма”, принятом КПСС еще во времена Н.С. Хру­щева. Интересно, что диссиденты, говоря о советском че­ловеке как о порождении тоталитарной системы, опи­сывали примерно ту же феноменологию, что и авторы “Морального кодекса”, давая ей, естественно, диаметраль­но противоположные оценки. То, что, по замыслу авто­ров официальной версии советского человека, должно было восхищать и служить примером для подражания, у про­тивников режима вызывало гнев или презрение.

Действительно, создание нового человека в документах коммунистической партии было объявлено при­оритетной целью партийной политики. Ни экономика, ни расширение территории не интересовали основателей но­вой системы так, как человеческая душа. В первые годы советской власти они возлагали определенные надежды на психоанализ и различные варианты соединения психоло­гии с марксизмом. Потом, разочаровавшись в науке и в ученых, обратились к методам более понятным — тотальный контроль за каждым подданным, репрессии, школа, мак­симально приближенная по духу к армии. Сама армия провозглашалась школой жизни. Она была институтом не столько военным, сколько идеологическим, озабоченным выработкой “правильных” взглядов на жизнь и систему ценностей авторитаризма. До сих пор воспитатель­ная функция армии является одним из главных аргументов тех, кто выступает против сокращения сроков службы, вве­дения института альтернативной службы и перехода к про­фессиональной армии.

Тщеславное желание создать но­вого человека немало говорит о менталитете диктаторов. Но желание это имеет и практический смысл. Всякая власть опирается не только на тех, кто заинтересован в ее существовании по прагматическим соображениям, но и на определенный тип личности, на людей, которым именно такая система власти нравится, отвечает их психологичес­ким характеристикам. Причем, не так важно, много ли в обществе таких людей. Важно, чтобы именно они имели максимальный доступ к руководящим и влиятельным позициям в армии, системе образования, средствах мас­совой информации.

Диктатуре необходим особый человек. Но нет нужды создавать его специально. Он всегда существовал и сущес­твует в любой стране, хотя никогда и нигде не был в боль­шинстве. Это человек, которому нравится тоталитарная власть, который благоговеет перед ней и готов служить это­му порядку, даже и не имея от него выгод лично для себя. Описанные Адорно авторитарные личности поддерживают любую сильную власть, вне зависимости от того, какие ло­зунги она пишет на своих знаменах. Диктатура находит та­ких людей, опирается на них, открывает им “зеленую ули­цу”. Со временем именно такие люди начинают определять лицо общества. В результате складывается впечатление, что это, активное в силу исторических обстоятельств, меньшин­ство репрезентирует все население страны.

Если считать любовь к тоталитарной власти патоло­гией, болезнью, то надо сказать, что часть людей лишь притворяются больными. Они участвуют в устраиваемых властью спектаклях — в демонстрациях единства и энту­зиазма, либо считая, что так будет выгоднее для них са­мих и для их семей, либо автоматически — аналогично тому, как нерелигиозные люди могут ходить в церковь просто потому, что так поступают окружающие. Кто-то при этом, ненавидя власть, руководствуется принципом “Плетью обуха не перешибешь”, кто-то считает сложив­шийся порядок вещей единственно возможным и обраща­ет на него внимания не больше, чем на привычный пей­заж за окном. Когда происходит крушение режима, эти люди без всяких внутренних проблем отказываются от прежних ритуалов, перестав изображать веру в то, во что они, в сущности, никогда и не верили.

Такой сравнительно благополучный вариант не болезни, а лишь ее имитации получает распространение на поздних стадиях существования диктаторского режима, когда слабе­ющая власть может лишь иногда огрызаться, но уже не спо­собна ни на тотальный контроль, ни на массовые репрессии. Соответственно, такая феноменология легкого отказа от на­вязанной роли верноподданного характерна для сравнительно молодых людей, не имеющих опыта существования при жесткой диктатуре. У старших же поколений, которые этот опыт пережили, маска прирастает к лицу. Тоталитарное государство не оставляет своим под­данным места для игры и притворства.