СООБЩЕСТВО РАВНЫХ ТРУДЯЩИЙСЯ, ВРАТ (МОНАХ) И КОММУНИСТ

129

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

подвергаемом разделению, в труде как унитарном принципе.

Фактически труд и предлагает им это двойное ка­чество. С одной стороны, он образует идентичность. Времена излияния чувств, когда пели «все мы — ра­бочие», и времена конфликта, когда ужесточается противопоставление между трудящимися и празд­ными людьми, подтверждают одну и ту же непре­ложность: отныне труд — родовое имя человече­ской деятельности как таковой.

Тогда идея сообщества трудящихся-братьев может сложиться, включив в себя три идеи. Прежде всего, имеется некая arkhe сообщества, принцип № 1, ка­сающийся того, что общество обобществляет: трудя­щихся, рабочую силу и продукты труда. Затем есть некая точная мера, позволяющая принципу братства быть непосредственно принципом распределения функций и плодов труда. Наконец, существует идея добродетели, способной сохранять сообщество и во­площенной в некоем персонаже. Трудящиеся братья трудятся. Кто производит материю, которой владеют все, сохраняет в повседневном поведении верность закону.

Так под знаком трудового равенства складывает-

130

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

ся союз между принципом политической экономии и принципом братского сообщества. Теперь мы зна­ем, что труд, который производит то, что подлежит обобществлению, неизбежно приводит к солидарно­сти; что, работая на себя, мы производим для дру­гих. Радикальность эгалитарного коммунизма вти­скивается в чрезвычайно узкий интервал между соб­ственностью на труд в эпоху политической экономии и добродетелью преданности общечеловеческому де­лу у трудящегося-коммуниста. Но проблема сообще­ства братьев-трудящихся состоит в том, что, будучи основанным, оно тотчас же разрушает идентифика­цию. Трудящийся коммунист тотчас же разделяет­ся на трудящегося и коммуниста, на рабочего и бра­та. Эта драматизация образцово предстает в истории сообщества, которое Кабе располагает в США, что­бы основать там коммунистическую Икарию. И в одной странной статье газета икарийцев «Ле Попю-лер» резюмирует проблему в тех терминах, в каких ее воспринимают действующие лица истории: во всем человечестве существует всего-навсего три ти­па персонажей: трудящиеся, братья-монахи и воры.

Каждый термин и каждое положение здесь могут разверзнуться настоящей бездной под ногами рас­суждающих таким образом. Пока что обратим внима­ние на простой вопрос: кто судит о лени, которая да­ет основание отождествлять плохого трудящегося с вором? Может быть, брат-монах? Разве не напраши-

131

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

вается, что это, скорее, трудящийся: только он спосо­бен трансформировать меньшее, или меньшее благо в труде в не-труд или в антитруд, т. е. в кражу — ло­гический ход, который можно описать и как кражу братства? Выражаясь иначе, не является ли слово «вор» здесь именно способом обозначения глубин­ного раскола трудящегося и брата-монаха? С одной стороны, брат-монах принимает облик бездельника, для которого трудится трудящийся. С другой — тру­дящийся наделяется обликом эгоиста, жертвующе­го братством ради труда, производительности труда и дополняющего труд наслаждения. Лозунг, повто­ряемый на всем протяжении истории описываемого сообщества, учит икарийцев, что они приплыли для того, чтобы основать Икарию, а не для того, чтобы наслаждаться ею. Но кто наслаждается и кто осно­вывает? Что означает это «чтобы»? И для кого оно это означает? Подобные вопросы акцентируются распределением ролей, характеризующим икарий-ское братство. С одной стороны, существует большое семейство французских коммунистов-икарийцев. Су­ществует авангардный икарийский отряд, отправив­шийся в США основывать коммунистическую коло­нию. И существует отец Кабе, объединивший первое со вторым, обобщивший закон братства, учредивший солидарность малой общины в единстве с общиной большой. Получается так, что эта трехчастная струк­тура допускает непрерывную смену ролей основате­ля и пожинателя плодов, трудящегося и брата-мона­ха, вора и того, кого обворовывают.

С одной стороны, те, кто отправляется в Америку, сжигают свои корабли. Они покидают родину и отда­ют все имущество общине, чтобы основать Икарию на пустом месте. А те, кто остается во Франции, по-

132

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

лучают от этого двоякую выгоду. Они уже радуют­ся, так как видят, что их мечта о братстве осуществи­лась благодаря труду других. Если впоследствии они приплывут в Икарию, они будут пожинать плоды этого основополагающего труда. Значит, они всег­да будут в проигрыше по отношению к пожинаю­щим плоды их труда. Но эти отношения можно рас­сматривать и с другой стороны: те, кто отправляет­ся в Америку, бегут от нищеты и репрессий старого мира. Остающимся выпадает на долю быть комму­нистами и братьями в мире эксплуатации, а также трудиться там так, чтобы поддерживать субсидия­ми икарийских братьев до тех пор, пока те не достиг­нут таких трудовых успехов в своем братском деле, что смогут материально насладиться плодами своего труда. Эти обратимые отношения эксплуатации еще более осложняются, когда основатели Икарии пишут послание своим братьям во Франции, стремясь опи­сать икарийские наслаждения. Делая это, они вызы­вают энтузиазм и привлекают деньги новых осно­вателей. По прибытии в Америку, новые основате­ли обнаруживают, что реальность отнюдь не радует взор, и их обвиняют в том, что они приехали наслаж­даться, и что в своем эпикурействе они злоупотреби­ли братством икарийцев, чтобы ограбить их. Итак, перекрестные обвинения могут умножаться до бес­конечности. Но суть вещей не в том, что существу­ют ложные братья. Суть, скорее, в том, что труд сам по себе безразличен к братству; что с братством как с братством трудящемуся как трудящемуся делать нечего (что, разумеется, нисколько не препятствует тому, что в качестве коммуниста трудящийся может любить братство и даже умереть за него). Тем самым сообщество братьев-трудящихся приходит как раз

133

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

к разделению на партию труда и партию братства. В общине икарийцев партия труда представлена первопроходцами, осознающими, что они «отданы в рабство» своим предполагаемым братьям.

Кабе обнаруживает это, по-настоящему этого не понимая: он думает лишь о том, что недостаточ­но проповедовал братство своим сторонникам. Суть же вещей от него ускользает: логический скачок, за­ключающийся в простом выведении из труда как ме­ры сообщества трудящихся, в котором осуществля­ется правосудие. Будучи скорее оратором, чем фило­софом, Кабе не видит, что — по сути — здесь берет реванш старик Платон. Дела фактически склады­ваются так, как будто крах общины икарийцев а

134

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

contrario21 обосновывает организационный прин­цип платоновского полиса: радикальное разделение между действием, обосновывающим функцию стра­жей, и действием, способствующим возможности их содержания. Для того чтобы стражи осуществляли свою деятельность, необходимо, чтобы материаль­ные условия этого содержания полностью сохраня­лись независимо от них, не соотносясь с их деятель­ностью. И это не просто потому, что в хорошо упо­рядоченном полисе невозможно делать сразу больше одной вещи. Или же, скорее, эта невозможность зиж­дется на более основополагающем принципе: необ­ходимо, чтобы сообщество стражей, помимо всего прочего, было радикально защищено, по меньшей мере, от тех, кто полностью привязан к материаль­ному производству и к категориям «моего» и «не мо­его».

Платоновская радикальность позволяет увидеть то парадоксальное, что выводится из производи­тельного труда, и отмеряет богатство для рабочего-ремесленника, принадлежащего к сообществу. Цар­ство равноправных трудящихся — это не братская община, это — если снова заимствовать точку от­счета из «Государства» — окончательно не установ­ленная граница между олигархией и демократией, сингулярный момент, когда принцип необходимо-

135

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

сти и экономии начинает колебаться в неопределен­ности желаний; когда свойственное сыну трудяще­гося желание наслаждаться начинает рассеиваться во множестве предметов любви. А равенство, брат­ство и сообщество — тоже предметы любви. В сооб­ществе желание пожинать плоды его труда перепле­тается без всякой меры с наслаждением от речей о равноправии и с наслаждением от братской любви; и эти речи, и эта любовь могут быть искренними до самоубийства, до отвращения или до предательства. Коммунизм — не справедливость трудящегося, но его страсть и даже его крест, его воля к распятию са­мого себя.