ЧАСТЬ ВТОРАЯ СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

113

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

Существует два способа связывать ту или иную понятийную фигуру с историческими прибылями и потерями. Чтобы не отступать, вопрос, возможно, следует слегка переформулировать: уже не сводить наши счеты с сообществом равных, но поразмыс­лить о способе, каким оно само подводит свои сче­ты, или, точнее говоря, поразмыслить о типе счета, посредством которого порождается облик этого сооб­щества. Тем самым я имею в виду предпринять ис­следование двоякого рода.

Я оставляю этот сущностный вопрос в стороне, чтобы заняться здесь лишь тем, что из него следу­ет. Великие счеты Целого с утратой фактически раз­мениваются на ряд мелких счетов, счетов равенства, которые невозможно без принуждения свести к сче­там, основанным на правилах и уровне; это спосо-

114

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

бы подсчитывать, учитывать себя и быть учтенным, определять интересы, одинаково несводимые к про­стому подсчету удовольствий и бед: подсчитывать прибыли, каковые в то же время являются способа­ми быть-вместе — походить друг на друга и друг от друга отличаться, — определять те интервалы, в ко­торых Ханна Арендт усматривала сами правила по­литического интереса2; интересы, вписанные в боль­шее количество строк и книг, чем строки и книги, учитывающие отчасти двойную бухгалтерию реаль­ного и утопического, или науки и идеологии. Тогда исследования должны перестать быть множествен­ными: что всякий раз вкладывается в приобрете­ние или утрату такого-то интереса в такой-то или та­кой-то строке подсчета, если постулировать равен­ство или сообщество? Сколькими способами можно подсчитать равных? Каким образом они должны уже быть подсчитанными, чтобы произвести этот под­счет, а затем — и дальнейшие?

Следуя некоторым из этих подсчетов, мы будем вынуждены вновь поставить под сомнение идею, превращающую эгалитарную тему в принцип ком-мунитарного тела.

115

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ 1 ВОПРОС БУКВЫ: ПИР РАВНЫХ

Я буду исходить из примера, позаимствованного из одной из наиболее значительных конфигураций коммунитарной мысли, той, какую обычно называ­ют именем «утопического социализма». В 1838 году Пьер Леру публикует работу «О равенстве», а затем, в 1840 году, «О человечестве» — два сочинения, цель которых — обосновать современное сообщество рав­ных традицией столь же долгой, как и вся история че­ловечества, с привлечением и законов Моисея, и за­конов Миноса, опираясь на античный полис и Отцов Церкви. Доказательство осуществляется под знаком господствующего образа, образа братской трапезы, и под знаком господствующей фразы, фразы из По­слания к Римлянам, которое учит нас, что «так мы, многие, составляем одно тело во Христе, а порознь один для другого члены»3. Образ и фраза, способные в определенное время символизировать социалисти­ческий и коммунистический энтузиазм — ведь рабо­чая печать, социалистическая и коммунистическая, в изобилии заимствовала у Леру его цитаты, а то и мысль, — могут сегодня вызвать ужас перед фантаз-мом великого всепоглощающего Целого. Тем не ме­нее, когда мы увидим, как работают эти господству­ющие образ и формула, мы вскоре признаем их раз-деленность, необходимость какого-то пересчета, ремонта, переписывания.

Так, например, Леру обнаруживает уникальную проблему филологии в своем изложении античной традиции братской трапезы4. Он анализирует ин­ститут братской трапезы в его двойственном аспекте или в его двойственных истоках: как практику воен­ного братства или практику периодического перерас-

116

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

пределения богатств, где Моисеева традиция объеди­няется с греческой в непрерывной истории, которая находит кульминацию в общине ессеев5, откуда, по мнению Леру, вышел основатель евхаристии.

И это не просто вопрос удобства рассуждения. У Леру фактически имеется отчетливый теоретиче­ский замысел: он стремится найти в закрытом сооб­ществе пока еще закрытый — и односторонне реали­зуемый — принцип открытого сообщества. В неболь­шом спартанском братстве он ищет закон великого человеческого сообщества. Аристократическая ка­ста должна стать ограниченной и односторонней ре­ализацией братства, обществом равных или друзей, основанным на исключении, но исключении, облада­ющем совершенством в самом себе, — так что про-

117

1

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

рыв замкнутости становится необходимым и доста­точным условием для перехода от касты к человече­ству. Кроме того, Леру стремится к тому, чтобы не запятнать аристократическую касту скуповатой ти-мократией6. Это в то же время обязывает его игнори­ровать другое направление рефлексии, являющееся производным от убранной дельты и переносящее нас из Спарты в Афины, от отношения аристократия/ти-мократия к отношению сообщество/демократия.

Я хотел бы обозначить это направление, отправ­ляясь от одного абзаца «Риторики», взятого из гла­вы «Изящные и удачные выражения».

118

СООБЩЕСТВО РАВНЫХ

обстоять дела в политических рассуждениях: вклад той способности к рассуждениям, которой обладает совокупность незначительных разумов афинян, бу­дет всегда превосходить то, что может дать собрание ученых умов9.

Выбросив неудобную дельту, Леру выбрасывает линию размышлений о взаиморасчетах равенства с сообществом10. Он решает игнорировать тот укол, который тимократия наносит аристократии, а демо­кратия сообществу. Как тимократия — для аристо­кратии, демократия слишком скупа для сообщества. Она спутывает счеты сообщества. Демократия есть то, что запутывает идею сообщества. Демократия есть его немыслимое.

Платон пытается помыслить это немыслимое, раз­лад сообщества с демократией. Мыслители же Ново­го времени, как правило, отказываются делать это. Они перераспределяют распределения, меняют бук­вы, накладывают образы друг на друга. Так в по­литической традиции эпохи модерна складывается странная модель античного братства. Посредством взаимоналожения образов она показывает нам спар­танские Афины или афинскую Спарту: Афины более героические, братские и аристократические, чем на самом деле; Спарту более демократическую и куль­турную, чем на самом деле: в ней чаще произносят блестящие речи, чем совершают блестящие поступ­ки. Таковы, например, Спарта у Руссо или Леру, или же Афины у Ханны Арендт. Эта последняя извлека­ет небольшой отрывок из речи, которую произносит у Фукидида Перикл, и пренебрегает в ней как раз отмеченной Периклом и стержневой для отрывка оппозицией между афинской «свободой» и спартан­ским милитаризмом; она рисует образцовую полити-

119

СООБЩЕСТВО И ЕГО ВНЕШНЕЕ

ческую сцену: сцену, где подобные — homoioi — ста­раются отличиться прекрасными речами и поступка­ми, которые наделяют блистательным бессмертием хрупкость человеческих действий.