3 АРИСТОТЕЛЬ И ЦЕНТРИСТСКАЯ УТОПИЯ

31

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

ствует существованию чего-либо похожего на «поли­тическую философию».

Может быть, больше, чем в радикализме его пла­тонического переоснования, этот раскол являет свою сложность в более замаскированном напряже­нии, одушевляющем «Политику» Аристотеля. Внеш­не простая цель подчинения множественного зако­ну Единого оказывается фактически затушеванной из-за никогда не устраняемого разрыва между дву­мя способами помыслить политическое искусство, подходить к вопросу множественного: и как к орга­низации человеческого сообщества согласно telos'y разумного существа, и как к средству борьбы с са­мим фактом социального разделения.

32

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

средств, и небольшого количества euporoi, тех, у ко­го они есть. Всякому полису ведомы эти два несво­димых компонента, всегда находящихся в состоя­нии виртуальной войны, всегда представленных и репрезентированных самим себе через имена, каки­ми они себя называют, и через принципы, в каких они узнают друг друга и которые они извлекают из этих имен: свобода (eleutheria) для массы бедняков, добродетель (arete) для небольшого количества бога­чей. Итак, богачи и бедняки постоянно берутся за об­щее дело, за дело их среды, находясь в тисках при­были и почестей, материальных интересов и вообра­жаемых денежных вложений.

Таков факт. После того как Солон отменил в Афи­нах долговое рабство, всякий полис стал включать в себя массу бедняков, которые непригодны для того, чтобы быть законниками и властвовать, но которые, тем не менее, живут в полисе и являются свобод­ными людьми, сохраняя за собой общее имя, общее право на политическую общность, свободу. Отсюда второе определение политического искусства, пред­ставляющего собой — в современных терминах — искусство иметь дело с непримиримыми компонен­тами, с этим соприсутствием богачей и бедняков, от которых никогда невозможно избавиться и которые остаются связанными с центром полиса.

Эту первую задачу политики можно очень точно описать в современных терминах политической ре­дукции социального (т. е. распределения богатств) и социальной редукции политического (т. е. распреде­ления властей и связанных с ним воображаемых ин­вестиций). С одной стороны, речь идет о том, чтобы посредством распределения прав, нагрузок и контро­ля умиротворить конфликт между богачами и бедня-

33

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

нами; с другой — речь идет о том, чтобы в спонтан­ности социальных действий найти умиротворение страстей, касающихся занятия центра. Идеальное решение, идеальное сведение политического к со­циальному идет от омонимии к изоморфности: нуж­но, чтобы центр был в центре, чтобы политический центр (meson) полиса был занят средним классом (to meson), классом тех, кто не являются ни богаты­ми, ни бедными, ни aporo'i, ни euporo'i, кто не дол­жен перемещаться, двигаться между своим социаль­ным пространством и политическим центром. Тогда центр — уже не центр напряжений, распространя­ющихся от края или в сторону края. А нагрузки — arkhai — между которыми распределяется arkhe (власть над полисом) — уже не добыча, на которую набрасываются одни, и не бремя, от которого бегут другие. В этом решении, изложенном в Книге TV, со­вершенная политика тяготеет к самоустранению. Совпадение между центром и серединой приво­дит к тому, что становится «совсем легко» слушать­ся логоса, логоса, который тем самым предстает не столько как топос дискуссии, сколько как некая си­ла, которой мы подчиняемся подобно тому, как жи­вое существо подчиняется законам своего организ­ма. К несчастью, это позитивное решение остается идеалом. Такого режима мы не находим нигде или почти нигде. Но и на это у Аристотеля есть позитив­ное, социологическое объяснение. Полисы слишком малы. Нет места, где бы развивался средний класс. Можно сказать, что здесь мы имеем дело с интуици­ей будущего. Идеалу полисной демократии Аристо­тель противопоставляет подлинное будущее демо­кратии, режим среднего класса, свойственный госу­дарствам-нациям современной эпохи.

34

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

здесь и утопия, утопия реалистическая: не преслову­тая утопия далекого острова, места, которого нигде нет, но неприметная утопия, которая состоит в нало­жении двух разделенных пространств: пространства среднего социального и пространства политического центра. Но ведь мы прекрасно знаем, что наши об­щества в изобилии производят и средние классы, и третичный сектор. Однако мы всегда ищем центра, совпадения центров. Центристское правительство остается утопией нашей реалистической политики. И дело здесь в том, что реализм — тоже утопия; и Аристотель это образцово нам показывает.

Ведь утопия не есть иное место или будущее неу­толенной грезы. Она представляет собой интеллек­туальную конструкцию, способствующую совпаде­нию места мысли с интуитивно воспринятым или воспринимаемым пространством. Реализм не яв­ляется ни здравым отказом от утопии, ни забвени­ем telos'a. Это один из утопических способов конфи­гурировать telos, находить розу разума в кресте на­стоящего. Способствовать наложению философской идеи среды на средний класс и гражданское про­странство — это опять-таки реализовывать платони­ческую программу: подчинять множественное зако­ну Единого, устанавливать царство меры вместо де­мократического апейрона. Философия кладет конец политическому разделению, подверстывая собствен­ную разделенность к политическому, пользуясь ме­тафорическим ресурсом, который в то же время ре­шительно выбрасывает философию за пределы по­литической эмпирии и позволяет этой эмпирии в точности совпадать с самой собой.

Разумеется, с той оговоркой, что середина всегда недостаточна для того, чтобы занимать центр. Если

35

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

социальное не может умиротворять политическое, то вещи следует поменять местами и изменить полити­ческое, чтобы урегулировать социальный конфликт. Но политическое может это сделать, лишь организо­вав собственное вычитание, устранив образ центра и воображаемые напряжения, направленные к нему или от него.

Такова главная цель Книг IV и VI «Политики» — сравнение хороших форм демократии с дурными. Дурная демократия есть та, что совпадает с ее име­нем, та, при которой демос осуществляет власть, ког­да он обитает в центре полиса и ему надо сделать лишь несколько шагов, чтобы начать заседать в со­брании и притязать на arkhai. Напротив того, хоро­шая демократия, та, что по мере возможности при­ближается к идеальному режиму polite'ia, принима­ет дистанцию по отношению к демосу. Она отдаляет от центра aporoi — с помощью ценза или какого-ли­бо другого средства. «В такого рода демократии вла-

36

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

ствуют законы, потому что для необходимого досуга не хватает доходов» (prosodon)12.13

Prosodos — примечательное слово. В первом смыс­ле оно означает подступ, точку, где путь подходит к своему концу. На политическом языке этот подступ наделяется более точным смыслом: это факт пред­ставления себя с целью выступления перед народ­ным собранием. Но prosodos обозначает еще и избы­ток, позволяющий представить себя, отправиться в дорогу; некий плюс по отношению к труду и к жиз­ни, которые он обеспечивает. Необязательно, чтобы это недостающее дополнение было денежным. Оно может касаться попросту времени или досуга. Что­бы добраться до центра, досуга недостает, потому что центр далеко и нам приходится отказаться ехать туда, так как мы должны работать и зарабатывать хлеб насущный.

Таковы — изложенные в Книге IV — преимуще­ства сельской демократии, особенно там, где поля до­статочно отдалены от города. Хорошую демократию, и даже хорошую роШеш можно иметь в сельской местности именно по той причине, что у земледель­цев не будет времени на то, чтобы проводить мно­го собраний, не будет времени занимать центр. Они предпочтут скорее работать, нежели терять время на занятия политикой. У них есть возможность (ехои-sia) заниматься политикой, но сами они предпочтут поручать это тем, у кого есть ousia, богатство, позво­ляющее посвящать время политике. Совершенство достигается тем, что отходят от центра, оставляя его. Необходимо, чтобы граждане находились далеко от центра своего суверенитета. Чтобы режим функци­онировал, требуется некое качество (poion tina). Но это не качество граждан, но лишь свойство их про-

37

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

странства. Необходимо, чтобы поля не доходили до городских стен, чтобы подступы были поделены между социальным и политическим, между гражда­нами и местом их гражданства. Необходимо, чтобы у края политического была пустота, промежуток.

Само собой разумеется, эта по man's land14 — опять-таки утопия. На агоре всегда люди, всегда толпа, чернь (ох/юс), толпящаяся вокруг места на­родного собрания. Отсюда неукоснительное прави­ло, которое должно обеспечивать гражданство для отсутствующих. В тех демократиях, «где народная масса бывает вынуждена селиться на полях, если да­же и имеется городская чернь (охлос), она все-таки не может получить преобладание в народных собра­ниях... без народной массы, живущей на территории государства»15. Скажем проще: не следует проводить собраний без тех, кого на них нет. Превосходное пра­вило полностью «самовычтенной» демократии, иро­ническая инверсия принципа середины. Здесь речь идет о том, чтобы гарантировать центр не через при­сутствие, но через отсутствие, посредством функции интервала, способствующего дисперсии интересов. Но такой реализм является опять-таки утопическим. Не существует класса, который — посредством свое­го присутствия или отсутствия — мог бы умиротво­рить место политического, выделив подступы к не­му. В таком случае на долю хорошего политика вы­падает предусмотреть соглашения, регулирующие подступы в двойном плане реальных диспозиций и воображаемого восприятия. Ради этого, распреде­ляя места, необходимо перераспределить аффекты, устранить в том, что дают одним, его желательный характер для других. Наилучший пример здесь — бесплатный характер магистратур. Последний по-

38

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

зволяет предоставить всем exousia, сохранив приви­легии ousia. Благодаря последнему каждый удовлет­ворится причитающимся ему местом. Бедняки не захотят мест в магистратурах и не станут завидовать тем, кто их занимает, потому что эти места не прино­сят прибыли. Они по собственной воле пожертвуют публичной страстью честолюбия ради частной стра­сти получать прибыли. Богачи будут работать в ма­гистратурах, не обогащаясь. Наверное, им придется даже слегка порастрясти свое богатство. Ради удо­влетворения собственной страсти, «коллективной че­сти», они заплатят: поскольку они «лучшие», они не должны быть управляемыми «теми, кто хуже». Тем самым частные и публичные страсти распределятся должным образом. Кроме того, бедняки, aporoi, бес­препятственно посвящая себя труду, найдут возмож­ность самостоятельно стать богачами, euporoi. Под­водя итоги, можно было бы сказать, что тем самым они, в свою очередь, смогут участвовать в прибы­лях и убытках arkhai. Аристотель же этого не дела­ет, будучи убежденным, что прибыль — подлинная страсть черни и что чернь интересуется политикой лишь из-за невозможности получить прибыль. А вот современные мыслители обещают беднякам — сто­ит лишь им начать обогащаться — доступ в богоспа­саемый средний класс. И все-таки Аристотель доду­мывается до основного: до «модернизации», полити­ки конца политического, конца, совпадающего с его рождением: таково искусство упразднения социаль­ного посредством политического и упразднения по­литического посредством социального. Перераспре­деляя места и страсти, имеющие их в виду; перерас­пределяя восприятие мест и аффектов, связанных с этим восприятием, политическое искусство органи-

39

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

зует дефляцию политики; оно создает социальное, которого не хватает для естественного осуществле­ния этого конца. В конфликтности совместной жиз­ни политическое искусство создает интервалы рас­ходящихся и сосуществующих интересов. Оно про­буждает такое социальное, где частное и публичное взаимно гармонизируются на расстоянии — в раз­дельном проявлении публичных страстей чести и частных страстей прибыли.

Остается лишь проблема другого предела: совер­шенство самоустранившегося политического в кон­це концов начинает весьма напоминать то отрица­ние политического и ту абсорбцию общественного пространства в область частного распоряжения, ко­торые называются деспотизмом или тиранией. Не задействует ли лучшая из демократий, и даже хоро­шая politem — та, где масса граждан удовлетворяет свое предпочтение прибыльной деятельности над де­ятельностью гражданской, словом, тот хороший по­литический режим, что согласуется с хорошим режи­мом аполитичного удовлетворения граждан — те же пружины, что служат тираническому уничтожению общего могущества, а именно: microphronem, мелкие мыслишки индивидов, замкнувшихся в мелочности, в идиотии частных интересов; adynamia, немощ­ность тех, кто утратил энергию коллективного дей­ствия? Мелкие мысли, вероломство и немощность граждан — таковы средства тирании, тем более спо­собные походить на средства хорошего правитель­ства, что существуют и хорошие тираны, по своей во­ле расположенные применять должные средства со­хранения общества, которые перечислены в Книге V. Образец хорошего тирана — Писистрат, чьи сред­ства управления, упомянутые в «Афинской поли-

40

КОНЕЦ ПОЛИТИКИ, ИЛИ РЕАЛИСТИЧЕСКАЯ УТОПИЯ

тии», до смешения похожи на правила хорошей сель­ской демократии. Из собственного кармана он аван­сировал бедняков, чтобы те покупали земли — ради двух целей: чтобы они не тратили время на дорогу в город, но оставались рассеянными по сельской мест­ности; чтобы тем самым, получив богатство по своей мерке (euporountes ton metrion) и занявшись своими частными делами, они утратили бы и желание, и до­суг заниматься общими делами.

Политика рассеяния, распыления... Тем, кого мо­жет смутить сходство двух «завершений» политики, Аристотель протягивает руку с успокаивающим объ­яснением: Писистрат правил скорее как политик, не­жели как тиран. Даже если это отсылает нас к па­радоксу! Деполитизация — вот древнейшее занятие политического искусства, то, что добивается дости­жений, приближаясь к своему концу; достигает со­вершенства у края обрыва.

Это политическое подавление политики — еще и средство для философии реализовать образ, наибо­лее близкий к политическому Благу, под сенью бес­порядка эмпирической политики, демократического беспорядка. Такая реализация проходит через осо­бое опосредование: между трансцендентностью te-los'a и политическим урегулированием Аристотель оставляет место для реалистической утопии цен­тра, для утопии такого социального, которое может привести в порядок само себя; которое в то же время устранит собственную разделенность и разделения между страстями, нацеленными на овладение поли­тическим центром. В философской реализации поли­тического искусства эта утопия представляет собой исчезающий момент. Но современные усилия, воз­можно, состоят в том, чтобы сделать ощутимым это

41

ОТ ПОЛИТИЧЕСКОГО К ПОЛИТИКЕ

исчезающее третье. Такова утопия современности — часть философской утопии, отделенная от нее, или освобожденный от нее средний член; социологиче­ская утопия, полагающая собственную эмансипацию как эмансипацию социального; утопия рациональ­ности, имманентной социальному, возвещающему в свой срок общий конец философии и политики.