ЧАСТЬ 2 УТОПИЯ НОВОЙ ЕВРОПЫ

Когда Шпенглер патетически отрицает за русскими

возможность внутренней , настоящим

объектом его отрицания служит вовсе не петербургская Россия, а скорее уж... брюссельская Европа.

Европа, которая говорит о себе как о чем-то таком, чем

можно , а не родиться. Куда можно даже

. Несмотря на то, что в языке Шпенглера

выражения и в принципе синонимичны, я бы позволил себе сказать, что весь пафос тех огненных пяти страниц, которые в огромном он отвел для России, заострен не против русских, а против - европейских западников. Ибо надо же

как-то поименовать всех тех, кто внутри Европы формулирует Европу как , как проект, как вневременной идеал, абстрагированный от истории. В том

числе - от европейской истории. Внутреннее раздвоение Европы, ее самоотчуждение (отслоение универсальной сущности от единичности исторического существования) только и делает возможным феномен внеевропейских идеологий европеизма.

Словом, если стала болезнью , то

не оттого ли, что прежде сама для себя стала болезнью? Русское западничество немыслимо без европейского. Именно поэтому наиболее сильной позицией, которую русские могут занять в отношении Европы, является - европейское почвенничество.

47

Сквозняк*

Политический оптимизм - это безвкусная манера

ставить восклицательные знаки на месте вопросительных. Еврооптимизм не исключение. Когда вы

слышите слово (не правда ли, его принято

произносить с ударением), попытайтесь, прежде

всего, стереть этот восклицательный знак - он мешает думать. Серьезный разговор о Европе должен

начинаться примерно так:

Итак, что остается от евроинтеграторов за вычетом риторической прибавочной стоимости? К чему, в конце концов, пристегивается эта

стоимость?.. Надежду найти европейскую идентичность на путях географии можно отмести сходу.

Что может быть условней этой разметки, выхватывающей кусок от Атлантики до Урала? Да и вообще,

голая география не повод для риторики.

геополитика - но Европа в лице своих интеграторов не склонна мыслить в этой стилистике. Остается, конечно же, : - такой

перечень столпов европейской культурной традиции дает один аристократически настроенный испанский дипломат. Если добавить в этот список элементы, произвольно им опущенные (скажем, элевсинские мистерии, средневековую схоластику, постановления Вселенских соборов, идеалы Великой

октябрьской революции и что угодно еще), то феноменология выйдет вообще столь цветистая, что

обобщить ее под знаком целостного наследия будет

*Текст опубликован в (www.russ.ru) 25 октября 2000

г. и 30 октября 2000 г. (в двух частях).

48

слишком уж нетривиальной задачей. При дотошном взгляде назад рассыпается. Впрочем, это относится к любой другой

. - фуко не прав тут только в одном: в пафосе.

Как бы то ни было, душу искать все-таки нужно.

И если ее непосредственная очевидность утрачена, то реконструировать культурные основания

единства способен только сильный, отчетливо фундаменталистский дискурс. Фундаментализм - подчеркнутая апелляция к происхождению, форма сознательного возобновления истоков. Но это именно

то, чего еврооптимизм избегает в первую очередь. В

сотнях преамбул, протоколов, воззваний брюссельская бюрократия и парижская интеллигенция готовы вновь и вновь зарекаться от

по культурно-цивилизационному признаку и повторять, что и, значит, права на надлежит понимать . . Эти

слова, хоть и принадлежат частному лицу, вполне

могут служить формулой еврооптимистического

кредо. Итак: не общая , а общие .

Но разве эти ценности по своей претензии не универсальны?.. Спору нет,

свято чтит их как свой символ веры, но это еще не

значит, что они могут составить то специфическое

качество, которое делало бы европейскую интеграцию - европейской. Эти ценности не формируют

никакой локальной идентичности.

Впрочем, здесь я соврал: любой универсальный

дискурс служит выражением неких локальных

амбиций.

49

ное слово, выражающее идею пространственной

локализации универсальных ценностей: .

Однако ясно также, что фокус этой пространственной локализации уже давно сместился в сторону от романо-германской колыбели, и теперь религиозный канон либерализма никоим образом не

специфицирует позицию Европы внутри западной ойкумены. Европейцы могут разве что вспоминать о своем первородстве...

После этих слов следует пауза, и в воздухе повисает старомодная интонация сдержанного достоинства, по которой мы догадываемся, что возвышенно-риторическим значением слова не в последнюю очередь имелось в виду и это чисто археологическое, по правде сказать, - обстоятельство. Но оно идет в расчет разве что при

начислении пенсионных бонусов, и еврооптимисты, конечно, не были бы сами собой, если бы согласились на такую музейную конструкцию европейской идентичности. , в конце концов, - футурологическая установка...

Как бы то ни было, субстрат, к которому относится этот евроинтеграционный оптимизм, нами

все еще не найден. Возможно, читателю достанет

терпения продолжить поиск, но я, признаться, готов предположить худшее. Предположить, что с

некоторых пор словосочетание стало contradictio in ajecto, противоречием в терминах. И, соответственно, риторическое употребление слова классически

симулятивно, то есть отнесено лишь к самому себе, косвенно - к некоторым другим аналогичным

знакам и, возможно, также - к самому акту отказа от значения... Еврооптимизм торжествует по

поводу своего отказа от идентичности!

В интеллектуальном смысле отказ от идентичности, отказ от того, чтобы опосредовать свое Я

50

какой-либо смысловой, символической конструкцией заявил о себе уже давно. Он является респектабельной европейской позицией, естественным

итогом диалектики эмансипации и философии толерантности. Всякая идентичность, в качестве целостной и ограниченной, вводит в игру фигуру Чужого и делает возможной его дискриминацию.

Единственной возможностью избежать репрессивности на этом базовом уровне является вывод,

проговоренный Кристевой: ты должен принять

разорванность своего Я (собственно, идентичность есть то, что служит снятию этой разорванности) и наконец-то понять, что , , прежде всего, чужие самим себе.

И у нас есть Европа - чужая самой себе.

Этот пафос самоотрицания выходит наружу в

симптомах европейской политики, излюбленным

мотивом которой стал - подчеркнутый отказ от

. На днях бросился в глаза поразительный

фрагмент из интервью Шредера в .

Разговор шел об участии Германии в текущих военных акциях США. Немецкая газета озабоченно

спрашивает: Немецкий канцлер разделяет озабоченность: , но здесь они совершенно беспочвенны, ... Где еще такое возможно?!

Нет сомнений, что именно в Германии европейская

тенденция самоотрицания достигает апофеоза.

И в этом смысле Германия - не только экономический, но и идеологический локомотив европейской интеграции. В новой европейской идее

она сублимирует свою новую безродность, надеясь превратить свою слабость в силу, свою идентитарную ущербность - в форму общеевропейского легитимного порядка. Кстати, в прошлом году имел место занятный скандал, из которого следует, что остальные европейцы отчасти догадываются об этом подтексте. Йошка Фишер обнародо

51

вал смелые федералистские мечты о Европе, а

французский министр внутренних дел Жан-Пьер

Шевенман прокомментировал их в том ключе, что

.

Разумеется, слова французского министра (которого потом отчитали по полной программе)

можно считать просто эксцессом, а

Шредера - просто маской. Но боюсь, это действительность... Опыт Югославии и Македонии

вполне достаточен, чтобы убедиться: политическая Европа не отождествляет себя с европейскими

политическими интересами, она не способна даже

артикулировать их в качестве особенных, то есть

артикулировать их эгоистически. Разумеется,

Прежде чем артикулировать свои интересы, нужно артикулировать себя.

Ну а нам, я полагаю, прежде чем заниматься

, необходимо, как минимум, чтобы Европа была - налицо. Пока мы лишь

смотрим на то место, где ей положено быть...

И чувствуем .

Червя нельзя раздавить*

Я за то и люблю затеи

Грозовых военных забав,

Что людская кровь не святее

Изумрудного сока трав.

Николай Гумилев

Цивилизации гибнут от извращения своих базовых добродетелей. Это, кажется, говорил Розанов,

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 15 августа 2001 г.

52

добавляя при этом, что Европа непременно погибнет - от сострадательности.

В 20-х числах июня прошла первая всемирная

конференция за отмену смертной казни (не правда

ли, странно, что только первая?) и следом за ней открылась очередная сессия ПАСЕ на ту же тему. Оба

съезда принимал Страсбург - на правах привычной

столицы европейских политических карнавалов.

Карнавал - стихия экстатическая и досуговая.

Именно так: Парламентская ассамблея Совета Европы и Европейский суд по правам человека, конференция против смертной казни и конференция за

свободу чеченского народа - во всех этих и им подобных институциях Страсбург воплощает экспрессивную функцию европейской политики, контрастно дополняя Брюссель: деловой, силовой, черствый.

Европейцы любят свои карнавалы, но в отличие от карнавалов южноамериканских, где узорчатым танцующим языком разговаривает инстинкт, их экспрессивность выражает нечто иное.

А именно - то единственное, что осталось у европейца: благие намерения.

Сейчас, когда пресса не перестает комментировать российский визит Ширака, в редкой статье

не встретишь чего-нибудь вроде: . Это так привычно, что смехотворность происходящего все чаще ускользает, и фраза закрепляется в ряду международно-политических трюизмов: яблоком раздора между Индией и Пакистаном является проблема Кашмира, между Россией и Японией - проблема Курильских островов, между Израилем и

Палестиной - проблема Иерусалима, между Россией и Францией - проблема Чечни...

продолжить: между Европой и США - проблема

смертной казни.

Не правда ли, забавный логический ряд? Беда в

том, что сама ткань международной политики сегодня плетется из клубка таких вот бредовых цепочек, потому что у Европы больше нет интересов,

53

а есть идеалы. Ей и раньше было присуще стремление делать историю в белых перчатках. Теперь,

когда стремление делать историю ушло, остались

только белые перчатки. И европейцы жеманно натягивают их на своих левиафанов.

Вопрос о применении смертной казни ничтожен как проблема, но весьма значителен как симптом. Место, которое отводится ему в конструкции

новой Европы, заставляет задуматься о культурных

корнях политики. То есть о ее культовых корнях.

Собранные на конгрессе жрецы европейской

общественности часто произносят слово , и, вероятно, свой культ хотели бы назвать

культом человека. Но - это звучит двусмысленно... Как обычно, призову в свидетели Ницше: Это, в

своем роде, приветственное послание Заратустры

участникам .

Да, сказать - без сомнения,

слишком общо. Цивилизации гибнут от извращения фундаментальных добродетелей, и коренной

европейский культ человека, право же, имел много лиц и претерпел печальную диалектику: от античного культа его мудрости, рыцарского культа

его доблести, ренессансного культа его творческого могущества, просветительского культа его разума к постисторическому культу его шкуры.

Спору нет, людям любых культур свойственно

дорожить своей жизнью, но речь о том, что делать

ее предметом культа свойственно не всем. Пафос

священного трепета перед собственной жизнью,

на который обречен европеец в своем дотла расколдованном космосе, является не , а вполне уникальным

54

культурным явлением. Его можно считать такого

же рода этнографическим курьезом, как пресловутые индийские коровы или почитаемые китайцами медведи панды, убийство которых карается

смертной казнью.

То, что мы имеем дело именно с феноменом

группового культа, покажет самый незамысловатый дискурс-анализ. Интересно, нашелся ли хоть

один участник конгресса, который не аранжировал бы тему инвективами насчет ? Ну

а слово , понятное дело, является не

чем иным, как указанием на всех тех, кто не причастен культовым представлениям сообщества, к

которому принадлежит говорящий.

Вывернуть наружу эту шовинистическую подкладку европейского протеста против смертной

казни (заметьте, в отличие от шовинистов, считающих шовинизм явлением презренным, я использую

слово в совершенно не шовинистическом ключе) под силу любому деконструктору-самоучке. Но вот ведь парадокс: в первом всемирном

конгрессе против смертной казни участвовал сам

деконструкции - Жак Деррида! Разве не задумывал он как

безотказное средство против ? Как

интеллектуальный вирус, почти автоматически

разбирающий на части все культурные тексты,

построенные по принципу ,

, и создающий

вокруг себя особое неупорядоченное пространство, где невозможно репрессивное различение

. Впрочем, всегда оставался вопрос:

а может ли при этом сам носитель этого вируса занимать какую-либо позицию? Ибо занять позицию - значит структурировать пространство, и

непременно репрессивным образом.

Деррида показателен: никакая система мысли не может существовать без

культовых ингредиентов и ускользающих от собственного взора абсолютных полаганий. Это значит, между прочим, что всякая система мысли иде

55

ологична. И даже деконструкция. Выросши на

традициях , возведя их в квадрат, не оставляя камня на камне от всех смысловых абсолютов, которые могли бы подчинить себе

человека, то есть эмансипировав человека от вертикалей вплоть до чисто горизонтального измерения, до состояния червя, она все же оставляет миру этот последний непререкаемый завет: червя

нельзя раздавить!

В принципе, всегда было подозрение, что доведенный до предела культурный релятивизм в постмодерной форме неспособен тематизировать собственную культурную ограниченность.

Неужели они не понимают, что, выступая с гневливыми воззваниями о всеобщей отмене смертной

казни, они выглядят ни на йоту не убедительнее,

чем китайцы, которые вдруг потребовали бы ввести повсеместно смертную казнь за убийство панды?! Но заметьте, китайцы этого никогда не сделают: и не потому, что панды не водятся за пределами

Китая, а потому, что китайцы всегда были свободны от миссионерских комплексов в отношении

своей периферии.

Словом, европейская постановка вопроса о

смертной казни должна нами восприниматься в

сугубо культурологическом контексте. Надо сказать, местами признаки именно такого восприятия

налицо. Отечественные сторонники упразднения

смертной казни аргументируют свою позицию

ссылкой на культурную позицию Европы, неизменно воспроизводя дискурс периферии, которая

стремится к центру: - это слова Олега Миронова. Что ж, если уполномоченный по правам

человека самой логикой своей должности принужден чувствовать себя культурной периферией, то

для массы его сограждан отнюдь не закрыта дорога освобождения от этого шовинизма наизнанку.

56

Нам нужна стратегическая психотерапия, и

здесь все средства хороши: и смертная казнь, и даже деконструкция.

Кстати, смертная казнь причастна психотерапии

не только в культурном смысле (возобновление

смертных казней как эмансипация от сознания периферии), но и, скажем так, в социологическом.

Дюркгейм основательно настаивал на том, что целью уголовного наказания является не перевоспитание, не нейтрализация опасного элемента, не возмещение урона, не запугивание - в этом смысле все

апелляции к тому, что применение смертной казни

не улучшает статистических показателей борьбы с

преступностью, бьют мимо цели. Ибо целью наказания служит компенсация оскорбления, нанесенного

обществу (институтам его нравственности).

И разве вам не известно, что некоторые оскорбления могут быть смыты только кровью?

Блаженны миротворцы*

Оруэлл

Этим летом в эпицентр глобального миротворчества попала Украина. В конце июня - понтифик с

посланием братской любви. В конце июля - Хавьер Солана с миссией обуздания македонского милитаризма...

Хавьер Солана - вечное возвращение того же

самого, судьбическое deja vu Европы. Признаюсь,

в памятные дни белградских бомбардировок меня

не оставляли страшные подозрения. Он говорил о

правозащитной миссии... Так вот, я думал: а что,

если он говорит это всерьез? Что, если в своих

действиях НАТО и в самом деле руководствовалось схоластической метафизикой и гротескной мифологией ?! Моим сомнениям вторил голос по

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 5 июля 2001 г.

57

чтенного Юргена Хабермаса: .

Замечание донельзя характерное. Для многих

поколений европейских моралистов, последнему

из которых принадлежит и доктор Хабермас, важнейшим референтом этической оценки служила

структура намерения. Этому принципу оценки

соответствует особый род действия, преследующего не результат как таковой, но призванного

подтвердить моральное качество субъекта. Так

разве не этой кантианствующей Европой рождено

и то последнее слово военно-политической толерантности, которое стало решающим в косовской

: ? Отказом НАТО подтвердило свое моральное качество - в ущерб качеству политическому, если верить Хабермасу, и

качеству правовому - если верить своим глазам.

Да, последняя война в Югославии стала опытом

беспрецедентной экспансии морального сознания

в политическую сферу. Что, между прочим, не замедлило отозваться неожиданным распределением

ролей в полемике локальных западных идеологий.

, адепты и , всегда имевшие вкус к алармистской риторике, геополитическим мотивам, гегелевской и не чуждые подспудного

духа милитаризма, более чем сдержанно встречали

эту войну, даже после того, как она оказалась относительно маленькой и относительно победоносной.

, либералы, гуманисты, в душе

склонные верить кантовскому и

третирующие политику моральными принципами,

напротив, на этот раз едва не рукоплескали. При

58

чем заметьте: особо рефлексирующие из апологетов аргументировали вооруженное вмешательство

не столько необходимостью установления , сколько необходимостью поддержания . Вопрос о результате был заведомо отодвинут на задний план.

Кстати, не потому ли и нынешние откровения запоздалого знания: - скорее бьют мимо цели, не затрагивая

моральную сердцевину просвещенной Европы?

Если наши обличители, в которых нет недостатка, говорили в 99-м о цивилизационной аморальности Запада, то я бы изъяснился иначе: Запад морален. Но именно потому безответствен. Результат лежит вне компетенции морального субъекта, уделом которого, как я не устаю повторять,

остаются лишь благие намерения: фигура, чреватая извечным комизмом. Достоинство (моральное

достоинство) субъекта определено его способностью обманываться относительно последствий

собственных жестов (если угодно, оно задано тупостью его мины). Важно не столько состояние

мира, сколько состояние сознания и выражение

лица миротворца в момент действия.

Блаженны миротворцы, ибо не ведают что творят! Или иначе: блаженны миротворцы, ибо миротворчество - удел блаженных.

Итак, прошла пара лет; на сцене снова Солана.

Снова миссия миротворца, исполненная морально

безупречных реприз: . Когда идут переговоры, пушки должны молчать. А от греха подальше,

лучше, чтоб их и не было совсем. Ergo, .

Не знаю, сможет ли европеец снова и снова принимать со всей серьезностью эти вкупе с мажорными реляциями

натовского пресс-центра об успехах миротворчес

59

кого процесса... Лично мне кажется, что эта серьезность потребовала бы почти недоступной для современного горожанина наивной чистоты веры.

- здесь так мало спасительной тупости миротворца (Македонию даже демонизировать толком

не успели...), так мало улыбки блаженного... И так

много - холодной, ответственной (то есть, аморальной) логики .

Впрочем, оставим эту коллизию неискренности и безверия цивилизационным психотерапевтам Европы и коммуникативным гуру, подобным

доктору Хабермасу. В конечном счете, какое нам

дело до состояний сознания и выражений лица?

Нам, которые и так слишком долго платят дань

эгоцентрике западного субъективизма (читай философии субъекта). Вслушайтесь в шпенглеровскую герменевтику мировых душ: .

В точности так: суетно и достойно презрения.

, ... - вопросы, которые столь

же существенны в плане рефлексии морального

сознания, сколь никчемны перед лицом этой принудительной логики фактов (или бессознательной

логики идей), которой с некоторых пор отмечена

историческая поступь Запада: производство мира

как форма воспроизводства войны.

Формула перестала быть секретом, по меньшей мере, со времен шмиттовского уравнения:

есть . Коль

скоро требует вооруженного принуждения, возникает феномен особой войны: она

a priori не знает ограничений, ибо противник низведен на низшую моральную ступень , почти нелюдя. Шмитт истолковывал тотальность этой войны в смысле ее интенсивности:

60

против нелюдей хороши и самые бесчеловечные

средства. Эта характеристика как нельзя лучше

предвосхитила вторую мировую, где каждая из

сторон на свой лад исключила противника из области человеческого. Сегодня кажется более актуальной вторая характеристика тотальной войны: ее вездесущность. Если потенциальная бесчеловечность вытекает из качества врага (враги человечества, лишенные человечности), то потенциальная вездесущность непосредственно следует из его

качества. Статус не образует никакой фиксированной группы людей и в свое время

может настигнуть каждого.

Есть ли нужда пояснять? В полном соответствии с этой логикой, Запад в качестве агента тотального миротворчества является и агентом тотальной войны. Исповедуя (повторяю: субъективная исповедания не имеет для нас

никакого значения) идеологию , он не может не мыслить себя потенциальным

участником любого мыслимого конфликта.

Впрочем, , о которой я веду речь,

все еще не вполне тотальна... Она образует причудливое сочетание с локальностью нынешних войн:

трудно спорить с тем, что современные войны не

нацелены на уничтожение противника и полную

нейтрализацию его военного потенциала, но ограничиваются формами политической нейтрализации (достижение необходимого градуса сговорчивости), которая требует подчас лишь весьма применения силы. Тотальная миротворческая война Запада разворачивается в формате

войны локальной, непосредственным горизонтом

которой является учреждение некоего заведомо

шаткого мира с весомым долевым участием западных государств и корпораций. Война, тотальная по

(претензия миротворца на вездесущность) и локальная по (ограниченность средств и задач), может быть прочитана как

своего рода добавка к нашему

61

уравнению. Конвертации мира в войну сопутствует конвертация войны во влияние.

Это, разумеется, не новость, что в подполье всякой этики может быть найдена некая экономика

(, ). Между прочим,

и требование прекратить украинские поставки в

Македонию было местами истолковано в контексте борьбы за рынки вооружений. Что, пожалуй,

призвано несколько тривиализовать ситуацию, переводя ее из плана недобросовестной морали в

план недобросовестной конкуренции. Однако нет

никаких признаков того, что эти планы представляют собой и в самом деле нечто различное. Проповедник и маркитант рука об руку вступают на

военно-политические поля и затем по совести делят моральную и торговую прибыль. Нельзя отказать в доверии одному, не отказав другому: точно

так же, как нельзя отказать Хавьеру Солане, не отказав Иоанну Павлу Второму; как нельзя пресечь

грязную диалектику взаимных конвертаций войны и мира, не поставив под окончательное сомнение моральное право миротворчества.

Да и всякое вообще.

Предвзятые размышления об этничности

в компании одного европейца*

Альтерматт Урс. Этнонационализм в Европе. Пер. с немецкого С. В. Базарновой. - М.: Российский государственный гуманитарный университет, 2000. - 367 с.

Размышление первое. Табу

Нет, не значит . Но , и для какогонибудь Ларошфуко - что ж, вполне допускаю,

что значит. Вообще, европеец вот уже лет двеститриста все больше напоминает существо, в столь

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 19 октября 2001 г.

62

высокой степени наделенное духом объективности и чувствительной кожей, что, понимая, не избегает тем же разом прощать.

Акт понимания, в самом деле, интимен: зиждимый на общности ,

он предполагает взаимопроницаемость сторон,

некое узнавание в и наоборот.

Всякое понимание другого есть также понимание

того, что и ты, в возможности, есть другой. Понять

и не простить означало бы сказать: да, другой, но

всего лишь в возможности - и, приняв как судьбу

случайность бытия тем, а не иным, настаивать на

однажды сделанном выборе себя. Нужно поистине упорствовать в предвзятости, чтобы не прощать, понимая. Упорствовать в идентичности! А

европеец не хочет упорствовать, то есть не может. ^

Итак, . Но есть вещи и у европейца их ничуть не меньше, чем у всех прочих, - которые прощать небезвредно, недопустимо. Значит, и понимать небезопасно. Отсюда некое

ощутимое среди

табу на полноценную аналитическую, феноменологическую реконструкцию определенного ряда

духовно-политических содержаний - коль скоро

такая реконструкция потребовала бы понимания.

Взять феномен нацизма: исписаны тонны бумаги,

и лишь редкий исследователь присовокупляет к

нечто, превосходящее праведность собственного негодования и ходовые вариации на тему коллективного помутнения рассудка (которые

суть манифестация отказа от понимания в смысле:

). Причины нацизма разоблачаются гласом , и - правы Повель и Бержье - создается

впечатление, ^. Понимающее истолкование феномена нацизма опасно, феноменов правого радикализма - как минимум, неприлично. Это

защитная реакция леволиберального бессознательного на тот дефицит предвзятости, ввиду которого чревато .

Блюсти табу понимания позволяет тезаурус заклинаний, набор стереотипных концептуальных реакций, слов, само произнесение которых словно бы

что-то объясняет и успокаивает подобно тому, как

очерченный на полу меловой круг охраняет от злых

духов. , - научитесь к

месту произносить эти слова, и вы будете как рыба

в воде в мире новейшей демонологии. Книгу доктора Альтерматта можно по праву считать ее очередным документом. Именно - ведь демонологическую литературу человеку современному читать всерьез было бы затруднительно, а вот

как документ, памятник некой эпохи и культуры,

или там, субкультуры, - даже весьма интересно.

Объяснительный трафарет, который субкультура леволиберальных интеллектуалов раз и навсегда

изготовила для написания книг о правом радикализме, различим здесь до мельчайших деталей.

Исходным для любого демонологического опыта

является, конечно, удостоверение в существовании

сил мрака и эдакая триллерная тревога. ^. Пожалуй, этот пассаж,

представляет самое развернутое описание феноменов правого радикализма во всей книге. И коль скоро оно дано, дело, как это водится в науке, уже не

может обойтись без объяснения. И здесь, опять же,

как водится, у доктора несколько ответов. Во-первых, конечно, . Ну что делать,

если ? В этом пункте Альтерматт мыслит скорее с поверхностным оптимизмом homo economicus - ведь

кризисные явления экономики суть, в конечном

счете, вещь преходящая. Но увы, этнонационализм

имеет и более глубокие корни: социально психологические. Не знаю, как вам, а мне уже в печенках

сидят эти вульгарные перепевы адорнианского

анализа . А доктор Альтерматт, уж он не упустит лишний раз ввернуть

что-нибудь об о границах. , - ничего подобного о границе либерального национального государства

сказать нельзя. По отношению к внутренней логике легитимации правового государства государственная граница является сугубо случайным феноменом. Нация - , - Альтерматт не раз замечает нечто в таком роде. Согласитесь, с точки зрения () конфигурация сосуда, в общем-то, не важна. Смысл альтерматтовского мессиджа, пожелай мы истолковать

его по существу, состоит именно в этом. Нация вовсе не нация, а сосуд. Какая-либо приверженность каким-либо границам, кроме разумной лояльности существующим, отныне должна быть отписана на счет этнонационализма.

Вопрос о границе относим не только к формам

территориальности, но равно и к культурной идентичности. И этот вопрос время ставит ребром. К

примеру: является ли колоссальный наплыв угрозой идентичности европейских

наций? Вопрос снимается: . это технический вопрос, социальный, какой угодно, но не национально-политический, и приводимые в книге слова Хабермаса недвусмысленно ставят акценты на этот счет:

Коль скоро молчание нарушено - компромисс

исчерпан. Нация есть сосуд, и национальная форма государства не имеет никакого касательства к

его существу, к его основной задаче - обеспечению права. Раз это сказано, государство уже не

может рассчитывать на ту лояльность, точнее ту

более-чем-лояльность, которой оно было обязано

своему статусу национального. Как же быть с

государственности, с

мотивацией пограничных войск? Кажется, Альтерматт и Хабермас намерены предложить согражданам очередные вариации на тему , которые они назовут ().

как раз и знаменует предвкушаемый переход .

Хабермас и Альтерматт элементарным образом

последовательны в качестве наследников леволиберальной философии государства. - действительно, та единственная форма лояльности, на которую может рассчитывать государство, перемолотое метафизикой

. Метафизика - нельзя не видеть этого - по

сей день и, может быть, сегодня, как никогда, является парадигмой самопонимания европейских национальных государств (достаточно открыть любую из конституций или, если этого мало, вскрыть

черепную коробку любого из правящих полити

68

ков). Если эти государства все еще представляют

собой нечто большее, чем , а их - нечто большее, чем ночного сторожа и

участкового полицейского, то лишь в силу того

кардинального обстоятельства, что историческое

существование не тождественно теоретическому

самосознанию. в исполнении

доктора Альтерматта -да и в любом другом исполнении, ведь Альтерматт исполняет по нотам - является именно проектом редукции одного к другому: исторического существования к той модели легитимации, той правовой идеологии, которую они исповедуют. В этой

действенной редукции к современное национальное государство как уникальный симбиоз и феномен спасительной непоследовательности .

И именно здесь ревизующие проект национального государства левые интеллектуалы оказываются замечательным образом близки своему антагонисту: этнонационализму. Вместе они замыкаются

в некую симметрическую фигуру, построенную по

оси устаревшей двусмысленности старого национального государства, оба намеренные определиться: чем же оно должно быть в дальнейшем или цитаделью абстрактного права. Альтерматт симпатичен

именно тем, что не изощряется в лукавой диалектике, дабы подняться на уровень соперника, а просто становится по другую сторону баррикад. И когда он возвещает: , - этнонационалист, право же, может лишь приветствовать эту определенность тона как очередной гвоздь в крышку

гроба дурных компромиссов, как очередной штрих

к собирательному портрету .

Да, авторская полемика с этнонационализмом

строится именно симметрично - и значит, не взирая на всяческую интеллигентскую брань, по-манихейски уважительно. Эта симметричность ко

69

ренится в самой методологии книги. Ее теоретическая часть состоит, собственно, в несистематическом развертывании нескольких бинарных оппозиций, и в каждом случае одну сторону антитезы

автор оставляет себе, с тем чтобы связать с ней будущее мира и демократии, а другую - отдает на

откуп этнонационализму.

Пускаясь в обзор дефиниций и подходов к этничности, он дает голос ставшему хрестоматийным

раздору между и с их дилеммой: считать ли этническую

общность или ,

или , или ? Автор симпатизирует

- и, надо думать, как всякий добропорядочный европеец, считающий своим долгом поднять голос против . Дискурсам принадлежности

с их современное общество должно, по замыслу автора,

противопоставить свободную циркуляцию идентичностей. В гибком формате . Автор впечатлен американским опытом:

. В конечном счете, все для человека: религиозные рынки, рынки идентичностей - здесь каждый может

купить себя или купить себе бога. Купленные боги

не так взыскательны. Выборные нации не так опасны. - и значит, сама

она является конвенциональной величиной.

В этой связи вспоминается ренановская , и сам Альтерматт недвусмысленно возводит отстаиваемый им проект

к понятию нации. Французы . Как нация они складывались

70

на основе уже существующего государства. И в

этом пункте очевиден контраст с немцами и итальянцами. Водном случае нация выводима из государства, во втором - , чье единство конституировано средствами культуры. Понятно, что это различие исторических судеб имеет проекции в . и понятия нации оказываются наиболее востребованной автором концептуальной дихотомией, и уже из приведенной цитаты ясно, что он склонен эксплицировать ее как противоположность и

концепций.