ЧАСТЬ 1 УТОПИЯ НОВОЙ РОССИИ

Если государство есть ,

то существуют два стиля, позволяющих его . Условно говоря, и . проект легитимирует государство через универсальные характеристики общественного порядка, абстрагированного от конкретики

и .

. российское государство в чисто манере - как

, как ,

как - в самом настоятельном смысле невозможно. Пространство локализации в принципе . Но пространство нашей страны является слишком большим и странным, чтобы непринужденно выглядеть в этом качестве. Когда Россия абстрагируется от вопросов своего географического смысла, ее тут же оказывается

пространством: неуклюже раскинутым полудохлым медведем, которому не остается ничего иного, кроме как стать символической добычей других концентрически оформленных - .

17

День общенациональной скуки*

Между прочим, старожилы утверждают, что именно в эти осенние дни в нашей стране когда-то произошла революция... - стершийся

иероглиф, блуждающий свет погасших огней, времен, когда не все были согласны, что . Теперь все согласны, у нас

есть праздник согласия - и вопреки всему, вопреки минорной процессии ноябрьских туч, мы надеваем наш торжественный бело-сине-красный бант

и умываемся бабьей слезой умиления.

Национальные праздники - это ритуал, посредством которого мы циклически повторяем историю, давая ей пребывать в нас как в настоящем.

Это некая форма присутствия нации в людей. С праздниками дело обстоит иначе. Они,

скорее, суть некая форма отсутствия, даже двойного отсутствия: отсутствия на работе, во-первых,

и отсутствия всякого интереса к поводу этого первого отсутствия, во-вторых. Я совсем не хочу сказать, что праздники лишены всякого консолидирующего смысла. Напротив, в своем двойном отсутствии россияне делаются вполне

едины.

того и истинная почва того , которые мы отмечаем 7-го числа.

Консенсус по умолчанию

Времена действительно изменились. Раньше, чтобы выразить волю, мы шли брать Зимний и лет

пять бились в судороге гражданской войны. Те

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 16 ноября 2001 г.

18

перь мы нажимаем на кнопки, и согласие, по

принципу зеркальной проекции, возникает по обе

стороны голубого экрана, 7-го числа все, как обычно, включили телевизор, и праздничному, отсутствующе-безразличному согласию населения подмигнул его зеркальный близнец - своеобразный,

но глубокий консенсус политического класса.

Этот факт можно оплакивать, можно им наслаждаться, но он налицо: наша политическая элита, вопреки всей карусели ее мелких амбиций и

больших ставок, существует в режиме консенсуса. Ей есть что делить, но ей не о чем спорить. Политический класс не содержит в себе идейно-политической матрицы размежевания. Он аморфен

и, значит, субстанциально един. Иными словами,

его консенсус определен неким единодушием идеологической немоты, негативностью всестороннего отказа от ценностного размежевания позиций.

Это консенсус по умолчанию, это зеркальный

близнец нашего всенародного отсутствующе-безразличного согласия.

Зеркальные близнецы отражают друг друга, и

не важно, кто кого отразил первым. Важно, что

оба существуют лишь на правах отражения. Население, уставившись в ящики, смотрится в свою

элиту, видит, что все одинаковое, все никакое и,

значит, все равно. Отраженным светом голубого

экрана бессмысленно мерцают зрачки, бессмысленные зрачки коллективного суверена. С другой

стороны политический класс всматривается в эти

зрачки, чтобы, в свою очередь, отразить бессмысленность их отраженного света. Конечно, голубые

экраны работают только в одну сторону, и не вполне пригодны для обоюдного всматривания, но зато

есть выборы, есть предвыборная демоскопия. Ее

методы позволяют на обширных статистических

массивах и на разные лады установить, что в принципе люди хотят одного и того же - порядка и безопасности, свободы и зрелищ (главным образом

совокупно: как свободы зрелищ), немного просвещенного патриотизма, много докторской колба

19

сы...

будьте мнительны: этот взгляд - без задней мысли. Он лишен затаенной ухмылки макиавеллиста,

лишен двойного дна, вообще лишен дна - он плоский. Он отразил то, что вы от него ждали, и он

обещал это вам. Не надо спрашивать, выполняется

ли обещанное. Демократия - это обмен сигналами. И здесь все по-честному: вся сигнальная система политического класса в принципе исчерпывается однообразием предвыборных посулов и наказов (разве что переложенных на жаргонизмы партийных программ) и вполне изоморфна тем сигналам скуки и отчуждения, которые политический

класс получает в порядке обратной связи.

Да, если поставить два зеркала, два отражения

друг против друга, с обеих сторон не замедляет воцариться пустота. Можно назвать эту пустоту консенсусом. Я предпочту назвать ее деполитизацией.

Разве не деполитизацию мы чтим в эти ноябрьские дни под псевдонимом Согласия?

Не подумайте, я совсем не выталкиваю согласие из области политического, я лишь настаиваю,

что политическое согласие интенсивно. Между

прочим, благодаря этому в нем всегда в унисон с

неким звучит некое .

Полковник

Итак, наш демократический процесс представляет

собой порочный круг деполитизации. Отчуждение и замыкание в будничное (деполитизация) овладевает массой перед лицом политического ничтожества политического класса. Нивелирование

и отказ от интенсивной осмысленности борьбы

(деполитизация) овладевает политическим классом перед лицом аполитичности массы. Это, в своем роде, факт, но факты не говорят сами за себя, и

20

всегда ведь можно возразить: да, деполитизация!

Да, нам это нравится...

, ,

- кто из нас не

внимал, а то и не вторил им, этим маленьким истинам? Ручьи ходячей мудрости часто грязны, их воду надо отстаивать.

атмосферу благоглупостей, элиминировать отзвуки либеральных ли, марксистских, анархистских

ли чаяний относительно преодоления политических отношений как порядков господства. Элиминировать затем, что нет задора и, главное, смысла

ниспровергать их: история всегда сделает это

изящней, насмешливей, беспощадней. За вычетом

этой хилиастической утопии, в порах наших маленьких истин остается другая утопия - технократическая. Остается то почтенное ныне воззрение, согласно которому политика представляет собой род деятельности, либо просто тождественный управлению, либо вспомогательный, либо избыточный по отношению к нему.

Эта бюрократическая концепция политики сегодня от нее нельзя отмахнуться, как от толстой

осенней мухи. Эта концепция тем в большей степени заслуживает внимания, чем выше риск того, что

она окажется преобладающей. И здесь налицо все

предпосылки: по мере крушения шумливой демократии спектакля, которая царила у нас до последних пор и которая, безусловно, претендовала на то,

чтобы производить впечатление политической

борьбы, - по мере того, как эта система симуляции, по отвратительному недоразумению называвшаяся политикой, дискредитирует себя и уходит в

прошлое, именно бюрократическая концепция становится естественным претендентом на заполнение возникающих пустот. После расточительной

травестии спектакля возникает естественное желание просто и без лишних слов .

21

Без лишних слов - да! - делом - да! - но может ли это быть ? не в смысле

- в любом случае ясно, что это будет нелегко - а в ином смысле: эдак ненавязчиво, без

шума, . Просто заняться делом можно тогда лишь, когда дело уже состоялось,

когда , просто приди и займись им. Таково ли оно теперь, государственное дело России?

Да, бюрократическое мышление специфично

именно тем, что вступает в свои права лишь в нормальной, конституированной, рамочно очерченной ситуации.

может быть и, стало быть, делом

технократов. Но (Карл Шмитт) дело политики, в узком смысле - миссия суверена. Чиновник не понимает этого, верховная власть

для него является просто высшей управленческой

инстанцией, и политика запредельна исповедуемой им тактике жизни: по словам Манхейма, ^.

Политика живет в трещинах, разломах, промежутках институциональной рутинности управления. В своем существе политика внерутинна и необыденна. Кстати, через категорию Вебер пояснял существо харизмы. Политика харизматична, а не бюрократична.

Ловлю себя на мысли: а что если постановка

вопроса о существе политики спекулятивна, умозрительна и, значит, не политична? Досадное подозрение... Но нет, это было бы так, веди я речь об

универсалиях, о каких-либо образцах, которым

^Манхейм Карл. Идеология и утопия // Манхейм Карл. Диагноз нашего

времени. М., 1994.

22

сущее по идее должно подражать. Тогда разговор

о подлинной политике свелся бы к ригористической позе идеалиста, проповедующего некоему существованию, что оно должно отвечать своему

понятию - не ясно кем и на каких правах установленному. Это и впрямь в высшей степени не

политично. Я же, со своей стороны, подразумеваю нечто обратное и хотел бы иметь в виду не

столько , сколько

структуры той фактичности, к которой они относимы, - поскольку эта фактичность может переживаться непосредственно, поскольку она вообще может переживаться. И вопрос о настоящей

политике - он обращает нас не к миру идей, а к

неустранимой действительности некоторого рода

ситуаций - ситуаций, требующих политической

реакции, нетривиальных ситуаций, в которых

контраст политического и неполитического образов действия приобретает остроту и недвусмысленность. Умный и желчный Доносо Кортес говорил, что либерализм - то есть неполитический

образ мысли и поведения - существует лишь в

тот краткий момент, когда на вопрос: - можно ответить учреждением

комиссии по расследованию...

Коль скоро возникает политическая ситуация, то

есть обыденная ситуация становится чрезвычайной, тому же чиновнику достаточно всего лишь оставаться чиновником, чтобы провести эту межу чтобы доказать, что политика не бюрократична.

Предположим безумное - например, в полку

Ракетных войск стратегического назначения отключают электричество за неуплату долгов. Что

делать полковнику? Полковник становится истцом, идет по инстанциям, в суд искать правды?

Ждет дня слушаний, подает кассацию, апелляцию? Примерно так должно вести себя нормальное ; и так должен вести себя

чиновник; наконец, именно так должно вести себя

в правовом государстве с его процедурной гарантией справедливости, с его ригоризмом: закон лю

23

бой ценой. Даже ценой РВСН. Вы думаете, наш

полковник с этим согласен?.. Я думаю, народ, чьим

первым (документированным) опытом теоретической мысли стало , этот народ отвечает на такие вопросы, не дожидаясь вопросительных знаков. Этот народ - изнутри! - прикажет полковнику взять под контроль

электрическую подстанцию и удерживать столько, сколько это будет необходимо. А полковник безусловно, от себя лично - прикажет это полковому спецназу.

Такие ситуации обнажают бытие политического и удостоверяют бытие политиков, подобно тому, как обнаруживает

... Наш полковник поступил политически. Ситуация вышла за рамки институциональной, нормативной регламентации (соблюдение правовой процедуры иска было существенным образом бессмысленно), то есть перестала

быть нормальной. Он принял метаправовое решение, решение о праве, о том, что он имеет право,

он принял это решение от себя лично и использовал власть для его исполнения.

Кстати, вам не кажется - в самом звании (...) есть некая многообещающая двойственность. Есть нечто такое, что, вынуждая быть

чиновником, все же оставляет шанс и даже иррациональным образом располагает к большему идти на риск, делать политический выбор: выбор

в пользу политики.

Политический экзистенциализм

Я не могу не согласиться с Сергеем Земляным в

том, что сегодняшний день России является именно ^. Я добавил бы к этому, что наше историческое положение не только в

целом погранично - оно складывается из множе

^Земляной Сергей. Quo vadis, или Куда идешь, Россия? Русский журнал

(www.russ.ru), 19 октября 2000 г.

24

ства локальных точек чрезвычайности, оно кишит

и вызревает чрезвычайными ситуациями, которые обещают во все большей степени определять

облик грядущего. И это значит: политика, политика, превосходящая повседневный смысл управления, является в равной степени историософской и

тактической необходимостью.

Если смотреть исторически, то пограничность

нашей ситуации означает необходимость, освободившись от коросты обыденности и от всякого

старого тряпья, ощутить, стоя на грани, непреложность своего существования, с тем чтобы выбрать

себя, изобрести себя, спроектировать себя - себя, то есть Россию, - заново.

Если смотреть операционально, тактически, то

чрезвычайность наших ситуаций означает необходимость сильных, креативных, рисковых, спорных, ценностных и метаправовых решений.

Наша способность к политическому ответу на

вызовы чрезвычайности является именно вопросом жизнеспособности. - в своем роде тест на то, не являемся ли

мы, часом, ходячими мертвецами, и вся ее соль

вполне явствует из слов Ортеги-и-Гассета: . ^.

Любопытно: в сделанном мной наброске оказалась сродни экзистенциалистской

. Той непреложной,

необыденной действительности себя, которая открывается нам в вблизи смерти, войны, в тошноте тоски, в темноте

ужаса... Этот опыт выхода из границ повседневного (на экзистенциалистском языке - ) равным образом необходим народу и человеку, потому что тот и другой отчуждены от себя

^Ортега-и-Гассет. Старая и новая политика. // Полис, 1992. #3.

25

в рутине, потеряны в пустоте буден и забыты в пустоте государственных праздников.

^, - в этом фрагменте Камю говорит о начале пробуждения отчужденного человека.

Вы слышали?.. Оно может начаться даже со

скуки!

^Камю Альбер. Миф о Сизифе. Эссе об абсурде // Сумерки богов. - М., 1989.

Проснуться в Истории*

В своем приуроченном к 19-му августа выступлении лидер отечественного Алексей Кара-Мурза сетует на беспамятство

: .

! Не правда ли,

смешно звучит из уст всех тех, кто не устает называть события 17-го года ... Но в самой констатации Кара-Мурза прав: именно она, и

не что иное, является осевым временем нынешнего государства. Вопрос лишь в том, насколько тактично снова и снова напоминать об этом. Ведь если что и придает нынешнему государству тень

жизнеспособности, то лишь его согласие не быть

слишком откровенным на счет своего происхождения. Его готовность быть вульгарно-синкретичным и непоследовательным во всем касающемся

истории. Поэтому всякий, кто в эти августовские

дни, дни рождения , вздымает

вверх праздничный флаг, оказывает ей весьма

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 14 декабря 2001 г.

26

медвежью услугу. Если, конечно, он хочет оказать

именно услугу...

Я, со своей стороны, хочу совершенно обратного. Поэтому, вопреки вкусу, спешу запоздало поучаствовать в юбилейном хоре поздравлений.

Пусть каждый залп торжественного салюта, каждое произнесенное напомнит

вам, дорогие граждане , о вашей

низкой генеалогии.

Именно в этом одно из отличий настоящего

русского консерватизма от : первый склонен видеть

вкупе со всем, что ее обрамляет, не осевым историческим временем, а осевой черной дырой во времени новейшей русской истории. И нам нужно

лишь слегка вооружиться метафизическим пафосом, чтобы вообразить все эти подводные лодки,

десантные роты, грузовые вертолеты, станции метрополитена, жилые дома и даже кредитные облигации уносимыми властным ветром небытия, что

дует из той самой не залатанной дыры , осевого времени русского безвременья.

В этом смысле мы допускаем определенную неточность, говоря о .

В представлении русского консерватизма или, если угодно, русского исторического сознания ее

как таковой не существует. Именно постольку,

поскольку она концентрически выстроена вокруг

оси августовского обморока.

Здесь я рискую заслужить упрек в методологической крамоле, норовящей превратить историю

из знания о действительном в чисто мифическую

конструкцию. Однако нет уверенности, что между

тем и другим существует качественная разница,

ибо вопрос решается в области мифа. И если пытаться воссоздать мифологический комплекс, который позволяет нам настаивать на не-событийности, не-историчности , то мы должны будем обратиться к

той консервативной концепции истории, где время не раскрепощено, а связано и опосредовано

27

пространством. Заметьте: в самом факте, что всякая история должна быть чьей-то, содержится

скрывшаяся от глаз логика , готовая держать историю в узде,

поверяя все происходящее на событийность как

на причастность

нации (выражение Х. Фрайера).

История это не тот дух, который . Всякая история сопринадлежит своему , и в нашем случае не может

быть сомнений относительно его мыслительной

конфигурации. Наша империя - это и есть та форма пространства, которая соответствует нашей истории как форме времени. Причем, рассматривая

империю ^, мы можем

обнаружить, что историческое время и имперское

пространство вообще не представляют для нас ничего субстанциально различного, но являются разными аспектами общей смысловой перспективы.

Тот же Филиппов фиксирует: .

И если верно, что с дело

обстоит именно так, то выхолощенную конструкцию следует признать чем-то в

высшей степени неисторичным. Прежде всего,

она лишена пространственно-смыслового измерения, поскольку артикулированный

невольно будет для нас имперским. Ее государственность, восходящая к моменту иллюзорной

эмансипации от имперской перспективы, не может легитимировать себя иначе, чем по принципу

. Ее идентичность выстроена как жест отказа от пространственно-временного протяжения русской судьбы - именно этот

факт микшируется болтовней на тему или демагогией на тему его сохранения. Ничто в этой не является

событием, поскольку ликвидирована смысловая

перспектива, само судьбическое пространство, в

котором события только и могут происходить.

- это, конечно, не совсем

точное слово: смысловое пространство нельзя разровнять бульдозерами. Толпа может смести с Лубянки Феликса, но не оставшуюся после него ось.

Вообще, вряд ли судьба есть то, от чего можно отказаться. Ее можно лишь подвергнуть забвению.

Поэтому на смену экстатической ,

чей жест отказа от судьбы был еще слишком нарочитым, то есть провоцирующим и , необходимо приходит похороненная толщей забвения Россия смертной скуки. Безразличие является

аутентичным способом чествовать все ее новые

праздники, каждый из которых классически симулятивен, отослан к своего рода псевдо- или же анти-событию. является днем

его утраты; является

днем аффектированного отрицания советского

флага; отсылает к ложной и

антиисторичной претензии на учреждение государства правом; это вообще праздник забвения в чистом виде. Словом, речь о вехах новейшей истории русского небытия, которая становится титульной историей

русского .

По отношению к собственно русской истории,

открытой отныне лишь через опыт консерватизма

радикального, она предстает своего рода изнаночной версией. Если когда-нибудь выполнят (содержащийся в упомянутой

статье) призыв г-на Кара-Мурзы и распространят

свой образ России-десятилетки на все временное

протяжение России исторической, то для них

судьбой станет все то, что было наваждением, и наоборот. Можно допустить, что когда-нибудь противоположные интерпретации сомкнутся внутри

более обширного диалектического процесса. Но

29

он все же слишком невообразим, чтобы иметь к

нам, нынешним, отношение. То, что можно сказать

о соотношении истории с анти-историей здесь и

сейчас, подобно скорее даосского стиля опытам о

сне и яви. Засыпая в одном мире, мы просыпаемся

для другого.

или ?*

Основной вопрос консерватизма, формирующий

присущий только ему способ политической оценки вещей, звучит так же, как основной вопрос мифа (в исполнении Петера Козловски): дышали огнем. Собственно, наиболее глубокий смысл революционных празднований именно в этом напоминании: революция важна как бесценный документ,

как особого рода доказательство, посредством которого народ вновь и вновь убеждает себя, что он

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 9 ноября 2001 г.

33

существует. День революции - это волшебное

зеркало, заглядывая в которое, народ видит себя

молодым. А видеть себя молодым - значит отчасти быть им. Поэтому способность праздновать революцию можно толковать как жизнеспособность.

Но день революции - это не только народный

праздник. Это и праздник власти. Нет, сказать,

что она почитает в этот день свою генеалогию, явно недостаточно. Равным образом, недостаточно

сказать, что она чтит в нем свое memento mori... По

существу, для нее революция тоже является памятным и торжественным доказательством - доказательством ее решающего верховенства. Для

власти, которая сомневается в собственном бытии, не может быть лучшей психотерапии, чем

вспоминать эти огненные дни, когда история ничто не брала в расчет, кроме чистой воли к власти,

и повторять про себя ленинские мантры. . Это

давно стало трюизмом, но, если вглядеться, здесь

свернута целая политическая философия.

Немецкий мыслитель Гюнтер Рормозер однажды сказал, что в XX веке только Ленин и Шмитт

понимали, что такое политика. Ленин - гениальным инстинктом революционера, Карл Шмитт систематическим тактом теоретика. Оба, отталкиваясь от революционной ситуации, зафиксировали верховенство политики и ее тотальность. Когда

действуешь в революционной ситуации или размышляешь о ней, качественное преобладание политического отношения над всеми прочими мыслимыми формами социальных связей делается до

предела обнаженным, бесспорным. И не только

потому, что вся совокупность исторических ожиданий фокусируется в этот момент в точке власти

и что судьба общественного порядка решается

именно в ней. Суть в том, что вся система существовавших в обществе моральных, религиозных,

экономических и иных напряжений достигает в

этот момент высшей степени интенсивности и

конвертируется в универсальную валюту полити

34

ческого отношения: противостояние враждующих лагерей, каждый из которых осуществляет

свое различение и . Естественно, что система привычных барьеров и классических разграничений между политикой и хозяйством, публичностью и бытом делается в этот момент неуместной и опасной, как комнаты дома, готового рухнуть. Из русских наблюдателей революции это лучше всего поняли евразийцы: (Карсавин, ).

Иными словами, освобожденная энергия революционной утопии представляет собой лучший

способ расправиться с утопией , не

политических областей. Она возвращает общество и человека к их целостности. По меньшей мере, именно в этом смысле революция осуществляет то, о чем так много говорят ее теоретики: снятие отчуждения. С той лишь разницей, что происходит не в обществе, созданном революцией, а исключительно в самом революционном акте. Революции не учреждают ни , ни ,

ни . Вообще, празднование революций - абсурдная вещь, если мыслить его в

тех категориях, в которых революция сама себя

мыслит. Но нам нет никакого дела до этих категорий. Чтобы придавать празднику революции

смысл, нужен особый консервативный такт. Искусство циклически воссоздавать в ритуалах государственного почитания однажды пережитый

нами опыт подлинности.

*

Как же может страна, за плечами у

которой деспотизм и бесконечные

амбиции, убежденность в том, что

она является носительницей особой

судьбы, которая делает Россию непохожей на все другие державы, - как

же может она спокойно согласиться

стать нормальной нацией?

того, чтобы объявить виновным - показанный на табло агрессивный ролик. Пустившая

его на экран компания была уличена в безответственности и стала объектом широкого возмущения,

возбудив подозрения в провокации. Зло самым

комфортным образом оказалось локализовано.

В действительности, одним большим провокационным роликом служило в эти дни - все общенациональное информационное пространство,

выстроенное как осмысленная попытка заколдовать страну пластмассовыми побрякушками гражданского культа. Здесь и подоспевший к месту

на фоне пресловутой накачки, и слащавые восторги

по поводу , и официальные напутствия, и деланный оптимизм по поводу , чье новое патриотическое чувство, как бомж, поселилось на зеленом газоне но вскоре было изгнано и оттуда... С тех пор ему

нечем прикрыть свою бездомность.

А посреди Манежной площади - на фоне ощетинившихся зубцов Кремля - эта бездомность,

не правда ли, переживается особенно травматично. И вот, прямо в руках, пластмассовые побрякушки превращаются в куски битого стекла. Теперь, кажется, тебе больше некуда идти. Так что

иди вперед, Россия.

Утопия Конституции*

Размышления о принято начинать на педагогической ноте. Привести статистику, суммировать процентики, получить общее чис

*Опубликовано: Русский журнал (www.russ.ru), 25 августа 2002 г.

38

ло всех тех, кто затруднился ответить, впервые

слышал, не разделял праздничного настроения,

видел конституцию в гробу... Сумма выходит

столь значительная, что дает повод с чистой совестью произнести слово , между строк подмигнуть образованному читателю: мол, какой он у

нас все-таки дремучий. И, выдержав паузу, внести

свою скромную лепту в воспитание правовой

культуры рассуждением о том, что уважение к Основному закону - альфа и омега .

Вот именно в такие минуты, скажу честно, хочется быть к своему народу ближе: романтически

благословить его темноту, нарочито разделить его

предрассудки. И дело не только в том, что поза

Просветителя сама по себе никчемна. Просто в известных контекстах не-понимание имеет свой позитивный смысл. Безразличие к празднику конституции можно, конечно, отнести на

счет тривиальной аполитичности. Но по-моему,

вернее увидеть в нем признак здорового государственного инстинкта.

- это форма непосредственной

достоверности, которая не нуждается в , но вполне может быть обоснована его

средствами. Рационализировать конституционный скепсис масс можно при помощи хорошо известного аргумента: конституция представляет собой тавтологическое описание уже существующего единства, а не его фундамент, как это пытаются представить.

Ситуация тавтологического самоописания в общем виде относится ко всем учреждающим документам, которые, с одной стороны, предполагают

уже наличным провозглашающего субъекта, с другой - сами конституируют его субъектность. Деконструкция Деррида здесь бьет в самую точку,

когда он - по поводу американской декларации

независимости - задает вопрос: кто ставит подпись под всеми этими уполномочиваниями на право подписи? () С равным успехом и мы, читая преамбулу

своей конституции (), можем задать вопрос: а откуда взялся этот , если Российская

Федерация как государство определена актом принятия настоящей конституции? Конституция регистрирует своего суверена задним числом.

Причем нельзя сказать, чтобы в этом качестве

она не имела своего смысла. Тавтологическое описание единства является одним из способов его

фиксации. И эту политическую функцию конституция 93-го года как раз выполнила, поскольку

принималась в тот момент, когда угроза расторжения государственного статус-кво - грубо говоря,

развала федерации - была вполне реальна. Конституция сыграла свою инструментальную роль и

в каких-то отношениях может, вероятно, играть ее

в дальнейшем. Однако, в силу самой логики понятия, она не может ею ограничиваться, отчего делается претенциозной.

Конституция не просто содержит в себе наиболее общие принудительно действующие нормы,

но придает этим нормам конститутивный характер, настаивает на их учреждающем, по сути, государство- и правообразующем статусе. Конституция - это не просто Закон, а идеологический статус Закона. Это его . Ибо

необходимо содержит в себе претензию быть causa sui, претензию на фундаментальность - претензию, которая во всех случаях

необходимо ложна.

Наибольшая смысловая опасность состоит

именно в этом: принять идею конституции всерьез. То есть увидеть в конституции государствообразующий акт. Ведь в таком случае тавтологическое самоописание национально-государственного единства рискует предстать в качестве его

последнего основания. Конституционное мышление лишает нас возможности артикулировать до

40

правовые, то есть настоящие основания политического сообщества. Если говорить о действующей Конституции РФ, то она делает просто немыслимыми некоторые решающие для нашей исторической судьбы вопросы. К примеру, вопрос о

разделенном положении русских как нации... С

этим связана возможность очень мощного кризиса легитимности национального государства. Кризиса, от которого нас спасает только дремотная

недоверчивость нашего и его глухота к

проповеди конституционализма.

Однако здесь, кажется, самое время кивнуть на

. Разве нет у нас перед глазами

примеров того, что культурный статус конституции может быть очень высок, а конституционализм может быть действительно сильной идеологией и эффективной легитимацией общественного порядка? Наиболее ярким из таких примеров

является, конечно, Америка. И нет сомнений, что

пафос конституционного просвещения темных

народов вдохновляется именно ее опытом.

Но тем важнее видеть присущую этому опыту

уникальность. Америка - это страна-проект. Ее

генезис, как ничто другое в истории, соответствует

утопии . Причем, говоря

об , я имею в виду не уничижительный оттенок слова, а, собственно, его этимологически

буквальный смысл. Утопия - это образ общественного порядка, абстрагированный от всякого конкретного . Это , отвлеченный от

своего места, даже вернее сказать, - социальность, оторванная от истории и от

почвы. И именно в силу этого - способная проектировать и самою себя. Конституционализм требует мышления.

Рациональный порядок, который организовали американские поселенцы - , который они заключили, логически безграничен как в пространстве, так и во

времени. Он ограничен лишь фактически, но граница и сам факт его локализации носят как бы слу

41

чайный характер. Они не несут собственной смысловой нагрузки в самосознании общества и в конструкциях политической легитимности. (Это связано не в последнюю очередь с чисто отношением поселенцев к и земле.) Исключительно по этим причинам

американский государственный проект способен

адекватно эксплицировать себя в терминах универсального права. Все эти идеи о том, что только

здесь, в этом выхолощенном пространстве, могут

обладать своей исторической достоверностью.

Нет нужды пояснять, что Россия обладает существенно иным типом генеалогии. Но Россия - не самый наглядный пример. Настоящей антитезой Америке как утопической стране-проекту является другая : Израиль - где конституции

нет. То есть существует набор основных законов, который государство не сочло нужным снабдить идеологической, конституционной претензией.

Этот факт более чем характерен: проект государства Израиль не может быть выражен средствами конституционализма. Он не может быть

обоснован в терминах универсального права (всем

ясно, что гражданские права можно реализовывать где-нибудь в Нью-Йорке, не подвергаясь радостям интифады); не может быть абстрагирован от

и . Напротив, именно

время и пространство составляют его непосредственный

смысловой фокус. В противном случае этот проект

следовало бы признать не просто никчемным, но и

чудовищным в своей никчемности.

Кстати, израильская конституция в свое время

писалась. Причем ее разработчики, судя по свидетельствам, сохранившимся в письмах, делали

большую оглядку на Карла Шмитта. Хороший советчик. И как знать, не

стало ли это тонкое решение - не делать конституции - тайным плодом их заочного сотворчества с опальным немцем?..

Погибнуть за статус-кво!*

Убеждение, что является

идеологической формулой российской

власти, успело стать общим местом экспертных

комментариев. Это клише можно при желании

счесть ошибочным или малоосмысленным, но ни

коим образом не случайным. В любом случае, стоит понять, что именно его использование могло

бы значить, если бы значило хоть что-то.

Очевидно, что теоретические и

находятся в весьма напряженных отношениях, однако саму возможность их действенного синтеза следует иметь в виду как, по меньшей мере, исторический факт. В XIX веке национализм и

либерализм шли рука об руку, и наиболее радикальным критикам это давало повод заподозрить, что они и не представляют собой

ничего существенно различного. Константин Леонтьев писал с желчью, что . Он приводит

пример греческой борьбы за независимость: героика национально-освободительного движения, вместо того чтобы, в полном соответствии с окружавшим

ее романтическим ореолом, явить миру невообразимую реинкарнацию эллинов, исчерпывает себя и находит свое полное удовлетворение в том, чтобы учредить еще одно локальное пространство либеральной унификации, еще один маленький филиал . Эта уничтожающая саморедукция к характерна не только для

политики, но и для

ее антипода. .

Одним словом, гора родила мышь: серую мышь

либерального индивида. Националистическая мобилизация (будь то для или целей) обретает свой последний

смысл в том, чтобы построить ей отдельную норку с

институциональным евроремонтом. Именно так выглядит основной пафос либерального национализма.

Этим, однако, еще ничего не сказано о том, каков его предмет: собственно, какова та нация, к

которой он относится? Ответ звучал неоднократно: это нация. То есть нация, истолкованная в английском смысле слова: как сообщество граждан. Но разве не таким должен быть

единственно подход к делу? - наиболее надежная, осторожная, безобидная, наконец, либеральная формула

решения национального вопроса. И слава богу,

что у нас нет недостатка в людях, посвятивших ей

свою лиру!.. Однако боюсь, что своим всеобщим

обаянием эта идея слишком обязана искусству политического конформизма: искусству вовремя останавливать мысль. Продумывать понятие гражданской нации опасно - сделав несколько шагов,

тут же обнаружишь, что попал в замкнутый круг.

Что значит определить нацию как сообщество

граждан государства? Это значит утверждать, что

границы нации производны от юрисдикции государства, то есть, в широком смысле, от правового

оформления его границ. Иными словами, это значит признать, что данная нация учреждена данным

государством (или, если угодно, правовыми положениями о его границах). Чем же тогда учреждено

государство? Ирония в том, что конституционная

претензия современных государств состоит в том,

что они учреждены своими нациями. Которые

предварительно учреждены ими. Этот акт взаим

44

ного учреждения трудно назвать иначе, чем тавтологией, то есть нулем, то есть пустотой.

Нация не может предшествовать государству, потому что такую нацию придется мыслить ; государство не может предшествовать нации, потому что такое государство придется

обосновывать . И то, и другое

совершенно неприемлемо для идеологов . Чтобы концепция сохраняла тень убедительности, она должна приобретать черты почти

мистические - ибо не существует лучшего способа

камуфлировать пустоту. Мы должны предполагать

существующим некое , в котором нация и государство друг друга как бы

одновременно или как бы по очереди, но, поскольку

все эти понятия предполагают предшествование,

лучше сказать - . В категориях национального либерализма это вневременное время

следует почитать как . Не сложно понять, что

российского национал-либерализма и российской является

тот момент исторического обморока, который высокопарно назовут . Так что в требованиях утверждать трудно видеть что-либо иное, кроме атрофии

исторического мышления - и исторической воли.

Итак, в политическом смысле идеология гражданской нации выглядит вполне однозначно. Она

вытесняет националистическое содержание нации

как культурно-исторического континуума ее либеральным содержанием как правового континуума.

Но тем самым она выбивает из-под государства его

основную легитимирующую фигуру. Нет, не изпод государства вообще -

может легитимироваться на либеральный манер,

как гарант правового порядка. А из-под данного

конкретного государства, которое представляет

собой, говоря языком Шмитта, единство порядка и

локализации. Вот именно эту локализацию концеп

45

ция безотчетно делегитимирует. Государство больше не может тематизировать смысл своей обособленности и значимость

своей границы. Почему, например, государство

должно быть локализовано в качестве России, если

атрибуты либерального правового (и экономического) порядка, которыми оно себя конституционно

обосновывает, - универсальны?

Вам не кажется, что такой вопрос может однажды повиснуть в воздухе и раздавить нас, если

мы не дадим на него ответа?..

Разумеется, те, кого называют , могут ссылаться в критическом случае на

, , , но тем самым они

лишь восполняют свою мобилизационную нищету

своей риторической нечестностью. Логика предполагает, что все пересечения

гражданства с этничностью (, , , ) случайны, то

есть не имеют отношения к сути гражданства. есть нация формальных граждан, которые и мобилизованы могут быть только формально.

Впрочем, не верно было бы утверждать, что эта

концепция вообще никак не обосновывает легитимность государственной локализации и не призывает к защите границ. Просто она санкционирует их явочным порядком. Честный национал-либерал в момент, когда его государство поставлено

под вопрос, должен был бы говорить согражданам

что-нибудь в таком роде: да, всякое государство

существует для того, чтобы поддерживать условия

реализации универсальной свободы; так получилось, что вы являетесь гражданами этого государства, а не другого; но именно потому, что так получилось, вы должны быть верными гражданами своего государства и отстаивать его до самой последней капли крови...

Так умрем же за статус-кво!