ВВЕДЕНИЕ В СРАВНИТЕЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ ИНДОЕВРОПЕЙСКИХ ЯЗЫКОВ[86]

(ИЗВЛЕЧЕНИЯ)

МЕТОД

Что такое индоевропейские языки

Языки хеттский, «тохарский», санскритский, древнеперсид­ский, греческий, латинский, ирландский, готский, литовский, древнеславянский, армянский представляют в своей граммати­ке и лексике явные сходства.

В отношении всех трех указанных случаев, а также многих других такое изучение вполне возможно. Наблюдение сходных черт языков санскритского, греческого и т. д. приводит к точным выводам. Иначе обстоит дело со всеми теми совпадениями, которые в других отношениях наблюдаются между разными народами. Так, например, несмотря на сходства, устанавливаемые между религиями индусов, иранцев, греков, германцев и т. д., не удалось построить цельное сравнительное учение о религии этих народов. Общие условия жизни языков дают лингвисту такие возможности, каких нет у историков нравов и религий. Впрочем, не все группы языков представляют в отношении сравнительной грамматики одинаковые возможности. Группы языков индоевропейских, се­митских и банту — это три благоприятных случая, однако доволь­но различных между собой и не вполне одинаково пригодных для построения сравнительной грамматики.

Следует с самого же начала договориться о некоторых общих принципах, распространяющихся, правда, не только на индоевро­пейские языки.

Эти принципы являются общими. Все же прежде всего они от­носятся к индоевропейским языкам; они были установлены имен­но благодаря изучению этих языков и полностью проверены как с лингвистической, так и с исторической точки зрения лишь в отношении языков этой группы. Условия, в которых находится даже семитская (в общем сравнимая с индоевропейской) языковая группа, все же настолько отличны, что оказалось невозможным построить сравнительную грамматику семитских языков, столь же строгую и полную, как сравнительная грамматика языков индо­европейских.

I. ПРИНЦИПЫ

1. Единичность языковых явлений

Между понятиями и словами, взятыми в какой-либо момент развития того или другого языка, нет никакой необходимой связи; тому, кто не знает приводимых ниже слов, ничто не может показать, что фр. cheval, нем. Pferd, англ. horse., русск. лошадь, новогреч. &\оуо, новоперс. asp обозначают одно и то же живот­ное. В противопоставлении лошадь и лошади ничто само по себе не обозначает единства и множества; в противопоставлении фр. che­val —«конь» и jument — «кобыла» ничто не отмечает различия самца и самки. Даже для слов экспрессивных невозможно a priori пре­дусмотреть форму; например, фр. siffler сильно отличается от нем. pfeifen или рус. свистеть. Отсюда следует, что текст, написанный на неизвестном языке, невозможно понять без перевода. Надписи Дария оказалось возможным прочесть только благодаря тому, что древнеперсидский язык, на котором они написаны, представ­ляет лишь древнюю форму новоперсидского языка, что он очень мало отличается от языка Авесты, переводы которой дают ключ к пониманию текста, и, наконец, что он близко родствен санскри­ту. Наоборот, в остатках этрусского языка, за отсутствием пояс­няющих двуязычных надписей, находят лишь кое-какие внешние особенности, и, несмотря на многочисленность надписей и обшир­ность текста, открытого на Аграмских свитках, этрусский язык остается в значительной мере непонятым.

Поэтому звуковая система, способы словоизменения, особые типы синтаксических сочетаний и лексика, характеризующие дан­ный язык, не могут быть воссозданы, если они видоизменились или исчезли. Средства выражения связаны с понятиями факти­чески, а не от природы или по необходимости, поэтому ничто не может воссоздать их, если их больше нет. Они существуют лишь однажды; они единичны; слово, граммати­ческая форма, оборот речи, сколько бы их ни повторяли, в сущ­ности всегда одни и те же.

Из этого следует, что два языка, представляющие в своих грам­матических формах, в своем синтаксисе и лексике целый ряд опре­деленных соответствий, являются в действительности одним язы­ком. Сходство языков итальянского и испанского происходит от­того, что они — две современные формы латинского языка; фран­цузский язык, хотя и менее на них похожий, все-таки не что иное, как латинский язык, только еще более изменившийся. Таким обра­зом, расхождения могут быть более и менее значительны, но сово­купность точных совпадений в грамматическом строе двух языков всегда предполагает, что эти языки представляют формы, приня­тые одним и тем же языком, на котором говорили в прежнее время.

Случается, что два языка, независимо один от другого, одно и то же понятие выражают одинаковым словом; так, по-английски и по-новоперсидски то же сочетание артикуляций bad означает «дурной», и тем не менее персидское слово ничего не имеет общего с английским: это чистая «игра природы». Совокупное рассмотре­ние английской лексики и новоперсидской лексики показывает, что из этого факта никакие выводы сделать нельзя. Сходства, ограничивающиеся общей языковой структурой, как это, напри­мер, наблюдается в отношении турецкого и финского языков — языков, несомненно, родственных — или в отношении китайского и дагомейского языков, у которых нет шансов быть в родстве,— ничего не доказывают. Но ничего не доказывают и изолированные мелкие факты.

Отсюда вытекает определение родства двух языков: два языка называются родственными, когда они оба являются результатом двух различных эволюций одного и того же языка, бывшего в употреблении раньше.

Но внутри одной и той же семьи язык, принявший форму, отличную от древней формы, может в свою очередь разделиться на несколько языков; так, в результате распадения Римской импе­рии, латинский язык Рима, представляющий одну из форм индо­европейского, разделился на итальянский, испанский, провансаль­ский, французский, румынский и т. д. Таким образом создалась романская семья языков, которая составляет часть индоевропей­ской семьи языков и члены которой теснее родственны между со­бою, чем с прочими индоевропейскими языками. Это значит, что языки романской семьи, представляющие все измененный латин­ский язык, начали расходиться в то время, когда иные индоевро­пейские группы уже обособились друг от друга. Это второе определение родства есть только следствие первого.

Наконец, когда язык развивается на сплошной территории, можно заметить, что те же самые новшества и те же самые черты старины наблюдаются независимо друг от друга в более или ме­нее обширных областях. Так возникают диалекты.

Говоры областей, соседних друг к другу, развившиеся в одина­ковых условиях, представляют и общие особенности. Мы будем иметь случай еще возвратиться к этим фактам, из которых вытека­ют важные следствия. Эти факты представляют явления совершен­но иного порядка сравнительно с фактами, характеризующими род­ство языков. Например, особенные черты сходства, наблюдаемые между французским и провансальским языками, объясняются не тем, будто в Галлии эпохи Римской империи в какой-либо момент говорили на языке, существенно отличном от народной латыни, представляемой другими романскими языками, но тем, что как на французской территории, так и на провансальской и новшества, и черты старины были начиная с римских времен от­части сходны, если не тождественны.

До сих пор удавалось построить сравнительную грамматику лишь в тех случаях, когда в отправной точке имеется некий общий язык, как, например, латинский в отношении романских языков. Иначе говоря, за неимением возможности предположить сущест­вование «общего галло-романского» или «общего французского» языка, мы не в состоянии построить сравнительную теорию гал- ло-романских говоров или французских говоров; у этих говоров определенные связи лишь с латинским языком.

Сравнительная грамматика есть система связей между исход­ным языком и развившимися из него языками.

Построить сравнительную грамматику — это значит сопоста­вить, описав их со всей возможной точностью, последовательные этапы развития какого-либо языка, дифференциация которого привела с течением времени к образованию различных форм речи.

Сравнительная грамматика возможна лишь постольку, посколь­ку последовательные и различающиеся состояния языка, рас­сматриваемые нами, могут быть сведены к определенным соот­ношениям. До настоящего времени это вполне удалось только в отношении индоевропейских языков.

2. Лингвистическая непрерывность

Рассматриваемый под углом зрения индивида, язык есть слож­ная система бессознательных ассоциаций между движениями ор­ганов речи и ощущениями, дающая ему возможность говорить и понимать слова других. Эта система составляет принадлежность каждого человека и не встречается в совершенно тождественном виде у прочих людей, но она имеет свою ценность лишь в той мере,

в какой другие члены той социальной группы, к которой при­надлежит данное лицо, располагают примерно схожими систе­мами; в противном случае это лицо не было бы понято и не могло бы понять другого. Язык существует, следовательно, только в нервных (двигательных и чувственных) центрах каждого отдельного лица, но те же ассоциации навязаны всем членам группы с такой силой, какой не знает никакой иной социальный «институт».

Язык существует лишь постольку, поскольку есть обще­ство, и человеческие общества не могли бы существовать без языка.

Система ассоциаций, каковой является язык, не передается не­посредственно от одного лица к другому; язык, как когда-то было высказано, не вещь, eQyov, а деятельность, svigyeia. Каждый ребе­нок,научаясь говорить, должен сам создать себе систему ассоциаций между движениями и ощущениями, подобную той системе, которой обладают окружающие. Он не получает от них готовых прие­мов артикуляции; он научается артикулировать, как они, ощупью и после многолетних усилий. Он не получает готовыми граммати­ческих парадигм; он создает каждую форму по образцу тех, кото­рые употребляют другие вокруг него; постоянно слыша, как гово­рят мы едим — вы едите, мы стоим — вы стоите, ребенок нау­чается, когда нужно, говорить вы сидите, если он уже слышал выражение мы сидим. И так для всех форм. Но, несмотря на на­пряженные и постоянные усилия, которые ребенок употребляет, чтобы приспособиться к воспроизведению того, что он слышит, ему при,восстановлении всей системы ассоциаций не удается впол­не точно воспроизвести язык членов той группы, к которой он при­надлежит; некоторые детали произношения не улавливаются его слухом, некоторые особенности словоизменения ускользают от его внимания, и вообще системы, которые он установит себе, не совпадают полностью с системами взрослых; каждый раз, как ре­бенок научается говорить, в язык вводятся новшества.

Если эти новшества являются индивидуальными случайностя­ми, они исчезают вместе со смертью того лица, у которого они возникли; особенности говора, являющиеся результатом таких новшеств, вызывают насмешки, а не подражание. Но есть новшест­ва, опирающиеся на общие причины и имеющие тенденцию прояв­ляться у всех детей, которые учатся говорить в одной и той же местности в течение определенного промежутка времени.

Начиная с определенного момента, у всех детей, привыкающих говорить в какой-то части территории, может обнаружиться не­кая артикуляция, отличная от артикуляции взрослых и всецело

ее вытесняющая. Так, например, в северной Франции, начиная о некоторого момента, различного для каждой местности, дети ока­зались неспособными произносить смягченное I и стали его заме­нять звуком у, который его ныне заменяет во французских говорах. Такого рода новшество является абсолютно регулярным: смягчен­ное I исчезло на всем севере Франции и заменилось через у.

Подобным же образом, начиная с определенного времени, дети могут обнаружить некое новшество в области словоизменения. Так, двойственное число сохранялось в Аттике до конца V в., но примерно с 410 г. до н. э. в надписях замечается небрежное его употребление; и действительно, авторы, родившиеся между 440 и 425 гг. и писавшие, как Платон и Ксенофонт, на аттическом диа­лекте, употребляют еще двойственное число, но не постоянно; затем оно перестает употребляться в именительном-винительном падеже, между тем как под влиянием 6rotv — «двух» сохраняет­ся в родительном падеже. Демосфен (383—322) говорит 65 opokot — «два обола», но SroTv opokotv—«двух оболов». Наконец, оно исче­зает окончательно даже и в родительном падеже и начиная с 329 г. не встречается более в аттических надписях. Здесь опять же регулярность полная: категория двойственного числа исчезла в греческом языке, и противопоставление в числе осталось только между единственным и множественным.

Изменения подобного рода, с определенного момента будучи общими всем детям, переходят к младшим поколениям; они, сле­довательно, накопляются и, смотря по быстроте их распростране­ния, изменяют язык через более или менее продолжительное вре­мя. В некоторых языках новшества в определенные моменты про­исходят быстро, тогда как в других случаях язык долгое время может сохраняться, вовсе почти не изменяясь.

Но во всех случаях налицо непрерывность: измене­ния, совершающиеся сами собой и не являющиеся результатом подражания чужеземному говору, происходят не от желания но­визны; наоборот, они происходят, несмотря на усилия ребенка точно воспроизводить язык взрослых, и притом никогда не бывают ни настолько велики, ни настолько многочисленны, чтобы поколе­ния, живущие одновременно, теряли ощущение того, что они говорят на одном языке.

С другой стороны, употребление языка необходимо приводит к его изменению. С каждым разом, как употребляется ка­кое-либо выражение, оно становится менее странным для слу­шателя, а для произносящего — еще более легким для нового воспроизведения. Таков нормальный результат привычки. Вы­разительное значение слов вследствие употребления ослабляется, их сила уменьшается, и они стремятся образовывать группы. Чтобы поддержать выразительную силу, в которой чувствуется надоб­ность, приходится подновлять выражения; именно поэтому имеют тенденцию выходить из употребления слова, выражающие пре­восходную степень, как очень, весьма, чрезвычайно и т. п., по мере того как их первоначальная сила уменьшается. Слова, первона­чально самостоятельные, путем употребления низводятся на сте­пень грамматических элементов; в латинском выражении habeo aliquid factum — «я имею что-либо сделанным»—habeo имело еще полное свое значение, но j’ai во французском выражении j’ai fait— «я сделал», неоднократно повторяясь, постепенно утратило свою самостоятельность; в настоящее время три первоначально самосто­ятельных слова (ego, habeo и factum), которые дали в результате фр. j’ai fait, составляют лишь одну грамматическую форму, рав­носильную латинскому feci и не имеющую больше выразительной силы. Слова, которые таким путем становятся простыми грамма­тическими элементами, привесками предложения, произносятся особенным образом, часто укорачиваются и в своем фонетическом развитии отличаются от главных слов; так, латинское указа­тельное местоимение illam в сочетании со следующим именем дает французский артикль 1а, тогда как развитие — совершенно иное — самостоятельной формы того же слова привело к француз­скому личному местоимению elle — она, которое в свою очередь сделалось грамматическим элементом.

Таков тип спонтанного развития языка. Оно ре­зультат естественной преемственности поколений, использования языка и тождества стремлений и склонностей, наблюдаемого у лиц данного ряда поколений в данный период времени. Хотя изме­нения этого типа происходят независимо в каждом из говоров дан­ной области, следует ожидать, что они произойдут в различные, но близкие моменты времени с незначительными уклонениями во всех местах, занятых в общем однородным населением, говорящим на том же языке и живущим в одинаковых условиях. Так, смяг­ченное I превратилось в у во всей северной Франции; двойственное число исчезло еще в доисторический период в эолийском диалекте, в ионийском диалекте Малой Азии и в дорийском диалекте Крита, а в IV в. до н. э. в аттическом, т. е. в говорах континентальной Гре­ции. Условия таких изменений (часто неизвестные, почти всегда не поддающиеся точному определению), если только они не свой­ственны какой-либо одной местности, действуют на обширных территориях.

Наряду с этими изменениями, проявляющимися особым обра­зом в каждом говоре, даже когда они и выходят за его пределы, существуют другие изменения, весьма различные по внешнему виду, но сводящиеся в основе к одному и тому же явлению — к заимствованию из других языков. Действительно, лишь только члены одной социальной группы вступают в торговые, политические, религиозные или интеллектуальные сношения с членами других групп и лишь только некоторые лица приобрета­ют знание чужого языка, тотчас является возможность введения в свой язык новых элементов.

Если данный язык существенно отличается от местного говора, то из него возможно заимствовать только отдельные слова; так* греческий язык заимствовал от финикийцев несколько торговых терминов, как название грубой оберточной материи — aaxxog, золота—XQ^5a°S> одного вида одежды —%iTu>v и т. д.; точно так же французский язык заимствовал английские слова. Как бы ве­лико ни было число таких заимствований, они нисколько не изме­няют структуру языка.

Иной результат получается, если дело идет о языке, настолько близком к местному говору, что основное единство того и другого легко сознается. Так как только парижский говор употребляется в сношениях между различными группами населения, говорящего на французском языке, то все другие французские говоры заимст­вуют все более и более парижских элементов не только в области лексики, но даже и в области произношения и словоизменения. Так, например, крестьянин, узнав, что слова ioi, moi, roi, произ­носимые на его диалекте twe, mwe, rwe, в правильном французском языке (в сущности парижском) звучат, как twa, mwa, rwa, даже не слышав никогда, как произносится слово loi, легко может вместо формы своего говора lwe употребить форму lwa. Такого рода под­становки одной формы вместо другой приводят к результату, сходному с результатом изменений нормального типа, и, раз они произошли, часто бывает невозможно различить, с какого рода изменениями мы имеем дело. Но от этого не уменьшается различие между ними, ибо во втором случае дело идет о заимствовании из другого говора. Все говоры северной половины Франции испыта­ли весьма сильное влияние общефранцузского языка, принадлежа­щего к парижскому типу речи; ни один из них не может рассмат­риваться как представляющий самостоятельное развитие латин­ского типа, на котором покоятся галло-романские говоры. От древней Греции сохранилось много надписей на диалектах, но почти во всех диалектальны лишь некоторые черты, и начиная с V в. до н. э. во всех них сквозит образец сперва аттической речи, а затем так называемого койне; только самые древние надписи представляют местные говоры в их чистом виде. Где бы это ни было, повсюду нелегко найти писаный текст, который бы представлял местный говор во всей его чистоте, безо всякого влияния со сто­роны какого-либо общего языка.

Под тем либо под другим из этих двух видов заимствование не есть явление редкое и случайное; это явление частое или, лучше сказать, постоянное, и новейшие исследования все более и более выясняют его важное значение. Ибо каждая из крупных языковых групп (германская, славянская, эллинская и т. д.) является резуль­татом распространения какого-либо общего языка на более или менее значительную массу населения. У нас нет возможности опре­делить, какая часть фактов, изучаемых нами и относящихся к периоду доисторическому, падает на долю заимствования. Но мы никогда не вправе предполагать, чтобы какой-нибудь говор являл­ся результатом одной только передачи языка из поколения к поко­лению и изменений, происходящих вследствие употребления язы­ка и его передачи. Всюду мы видим, как преобладающие говоры являются образцом для подражания и как люди стараются воспро­изводить речь тех, кто, живя в другой местности или занимая бо­лее высокое социальное положение, признается говорящими лучше. Если бы не существовало этой заботы воспроизводить господствующие говоры, то язык дифференцировался бы до беско­нечности и не был бы в состоянии служить средством общения об­ширных групп людей.

Все существующие говоры происходят в действительности из ряда последовательных сближений и расхождений.

Наконец, третий тип изменений происходит тогда, когда насе­ление меняетязык.

Когда население перенимает язык победителей, иноземных ко­лонистов или язык более цивилизованных людей, пользующийся особым престижем, взрослым представителям этого населения не удается в точности усвоить новый язык. Дети, начинающие гово­рить, когда новый язык уже распространился, успевают лучше, ибо учатся ему как своему родному и стремятся воспроизводить не ломаную речь своих взрослых сородичей, но правильный говор иноземцев, если только имеют возможность его слышать; и это им зачастую в достаточной мере удается. Так, ребенок, рожденный во Франции от француза и иностранки и воспитанный среди француз­ских детей, почти совсем не воспроизводит недостатков говора своей матери. Тем не менее кое-какие особенности речи сохраня­ются. Более того, если население перенимает язык, глубоко отлич­ный от своего прежнего языка, оно может вовсе не усвоить неко­торых его характерных черт. Негры-рабы, которые стали говорить по-французски или по-испански, не приобрели ни точного произ­ношения, ни правильного употребления грамматических форм как вследствие слишком большого отличия их родного языка, так в особенности еще и потому, что, не видя избавления от своего безнадежно низкого социального положения, они не чувствовали надобности говорить так, как их господа: креольские наречия сохра­нили черты африканских языков. Впрочем, в многочисленных сме­нах языков, которые происходили в исторические времена и про­исходят еще и теперь, многие народы выказали способность доста­точно усваивать язык друг друга...

Ничто не заставляет предполагать, что особенности, характери­зующие романские языки, ведут свое начало в большей своей части от самого момента проникновения латинского языка в об­ласть их нынешнего распространения. Не следует преувеличивать значения нынешнего распространения. Не следует преувеличи­вать значения этого типа изменений. Однако, по-видимому, этим можно объяснить некоторые значительные перемены в системе ар­тикуляции, подобные германскому или армянскому передвижению согласных; не случайно армянская система смычных тождествен­на с системой смычных в грузинском языке, языке не индоевропей­ском. В тосканском диалекте, на территории былого распрост­ранения этрусского языка, наблюдается особое произношение смычных, восходящее к произношению этрусского языка, в кото­ром, насколько об этом можно судить по древней передаче, были глухие придыхательные, но не было звонких смычных.

Кроме того, как только замена одного языка другим соверши­лась, мы имеем уже дело с нормальными изменениями непрерыв­ного развития. Все же особые свойства населения, принявшего новый язык, вызывают сравнительно быстрые и многочисленные изменения, могущие, впрочем, проявиться и много времени спустя после перемены языка.

Чтобы оценить важность факта смены языков, достаточно отметить, что во всех областях с более или менее древней исто­рией язык сменялся в историческую эпоху по меньшей мере раз, а то и два и три раза. Так, на территорию современной Фран­ции галльский язык проник лишь в первой половине последнего тысячелетия до хр. э.; затем в течение первого тысячелетия хр. э. он был сменен латинским языком. С другой стороны, языки изме­няются тем в меньшей степени, чем устойчивее говорящее на них население; чрезвычайное единство полинезийских языков объясня­ется устойчивостью населения Полинезии; в одной из областей распространения индоевропейских языков, в Литве, где населе­ние, по-видимому, почти вовсе не сменялось в течение весьма дол­гого времени, язык отличается исключительной в некоторых отно­шениях архаичностью. Наоборот, язык иранцев, чьи завоевания охватили обширную территорию, изменился быстро и относитель­но рано; иранские говоры с самого начала христианской эры дос­тигли уровня, который можно сравнивать с уровнем, достигнутым романскими языками лишь столетий десять спустя.

У каждого из индоевропейских языков свой собственный тип, произнршение и морфология каждого из них характеризуются своими особыми чертами; едва ли можно предположить иные при­чины этого своеобразия, к тому же довольно глубокого, кроме тех особенностей, которыми характеризовались языки прежнего населения, сменившиеся индоевропейским. Это влияние языков, смененных языком индоевропейским, называется действием субстрата. К несчастью, субстраты почти всюду нам неиз­вестны, так что приходится довольствоваться недоказуемыми гипотезами.

Возможно, что каждому населению присущи некоторые наслед­ственные тенденции, не меняющиеся в результате перехода лю­дей с одного языка на другой и определяющие в их новом языке значительные перемены. В областях, где прежде говорили по- галльски, произношение приняло некоторые черты, напоминающие то, что можно найти в языках бриттских. Только там и нигде больше на территории романских языков прежнее латинское и перешло в й (фр. и) и образовалась система средних гласных типа фр. ей; там же интервокальные согласные претерпели наибольшие изменения; все это объясняется тенденциями, которые есть и в бриттском. Едва ли возможно отнести эти изменения на счет того произношения, которое устанавливалось при постепенном пере­ходе с галльского языка на латинский, но понять их можно было бы, если признать наличие у населения одинаковых тенденций, действовавших как на бриттской, так и на галльской территории.

Кроме того, не следует упускать из виду ( и в большей степени, чем делали это раньше) такие периоды, когда одно и то же населе­ние пользуется одновременно двумя языками и когда, следователь­но, в сознании одной и той же группы говорящих совмещаются два средства выражения, относящиеся к двум разным языкам; это так называемые периоды «двуязычия». Люди, располагающие двумя различными средствами выражения зараз, порою вводят в один из двух языков, на котором они говорят, приемы, принадлежащие другому языку. Например, в латинском языке той части Галлии, где господствовали франки, утвердился по образцу германских языков прием выражения вопроса, состоящий в постановке подле­жащего после глагола; и доныне мы имеем по-французски вопроси­тельное: etes-vous venus? —«пришли ли вы?», противопоставленное утвердительному: vous etes venus—«вы пришли». Таким образом, этот прием французского языка есть, собственно, прием германс­ких языков, осуществляемый с помощью романских элементов.

3. О закономерности развития языков

Изучение развития языков возможно лишь постольку, посколь­ку факты сохранения старого и введения нового представляются закономерными.

Есть два вида сохранения старого и введения нового. Один из них касается звучащей материи, служащей для языкового выраже­ния, со стороны звучания и артикуляции; это область фонетики. Другой связан с выражаемым смыслом; это область морфологии (грамматики) и лексики (словаря).

Правила, по которым сохраняются старые и вводятся новые моменты произношения, называются фонетическими законами. Если какая-нибудь артикуляция сохраняется в одном слове, она сохраняется также во всех словах того же языка при одинаковых условиях. Так, закрытое и «народной латыни» сохраняется в италь­янских словах nudo — «голый», duro—«твердый», fusto—«ствол» и во всех подобных словах; во французских же словах nu, dur, fflt и подобных оно переходит во фр. и (и). В тот момент, когда ново­введение появляется, оно иногда обнаруживается сперва только в некоторых словах, но, поскольку оно касается способа артикуля­ции, а не того или иного слова, оно вскоре распространяется на все случаи, и для тех больших периодов, которые изучает сравни­тельная грамматика, неприметны эти колебания первых поколений при введении новшества. Было время, когда древние индоевропей­ские р, t₉ k превратились в германском в ph₉ th₉ kh₉ т. е. в р, f, k₉ отделенные от последующей гласной придыханием; в таких смыч­ных с последующим придыханием смык бывает слабый; он был уст­ранен, и в результате в германских языках появились /, р, х (х обозначает здесь гуттуральный спирант, т. е. фонему того же ка­чества, как современное немецкое глухое ch)\ следовательно, су­ществовал ряд германских поколений, для которых р> t, k были непроизносимы, и действительно, индоевропейские р, t, k, началь­ные или между гласными, в готском языке никогда не отражаются через р, t, k, а всегда через /, р₉ h (или соответственно через звон­кие Ь₉ d_y у при определенных условиях). Таков принцип посто­янства фонетических законов, что точнее было бы называть регулярностью фонетических соответствий.

Эта регулярность часто полная. Если латинскому octo соот­ветствует французское huit, итальянское otto и испанское ocho — «восемь», в тех же языках старому nocte(m) соответствуют nuit, notte и noche — «ночь». Если лат. factum соответствуют фр. fait, ит. fatto и исп. hecho— «сделанный», таким же образом соответст­венно лат. lacte мы имеем фр. lait, ит. latte, исп. leche—«молоко». Кто знает, что ит. figlia, фр. fille (из лат. filia) соответствует исп. hija—«дочь», догадывается, что ит. foglia, фр. feuille (из лат. folia) соответствует исп. hoja—«лист», ибо судьба лат. Ї здесь так же, что в ит. filo, фр. fil, исп. hilo от filum— «нить», а судьба б та же, что в ит. voglia, фр. veuille из древнего *voliat.

Если бы не привходило никаких других факторов, можно было бы, зная фонетические соответствия, выводить из данного состоя­ния языка его состояние в последующий момент, кроме, конечно, изменений грамматических и лексических. Но в действительности это не так. Количество всех особых факторов, которые, не нарушая действия фонетических законов, затемняют их постоянство, без­гранично; необходимо отметить здесь важнейшие из них.

Прежде всего формулы фонетических соответствий приложимы, как явствует из их определения, только к артикуляциям, точно сравнимым между собою. Слова, имеющие особое произношение, поэтому отчасти не подчиняются их действию. Так, детские слова вроде папа, мама и т. п. занимают особое положение. Термины вежливости и обращения подвергаются таким сокращениям, что становятся неузнаваемы: фр. msyo не представляет регулярного фонетического изменения сочетания mon sieur; то же относится ко всем словам, на которые достаточно намекнуть, чтобы они были поняты, и которые поэтому нет надобности артикулировать со всею отчетливостью; др.-в.-нем. hiutu (нем. heute— «сегодня») не есть нормальное отражение сочетания hiu tagu—«этот день». Как общее правило, тот же звуковой элемент более краток в длинном слове, нежели в коротком (а во фр. patisserie—«пирожное», короче, чем в pate—«пирог»), более краток во второстепенном слове предло­жения, нежели в главном; поэтому и изменения их могут быть раз­личны. Некоторые артикуляции, как артикуляция г, склонны пред­восхищаться (например, во фр. tr£sor из лат. thesaurum—«сокро­вище») или переставляться (например, вновогреч.ядіиод из т xgog— «горький»), причем не всегда возможно свести такие изменения к общим формулам, так как они могут зависеть от особой структуры или от специальных условий употребления тех слов, в которых они встречаются. Другие же артикуляции длятся слишком дол­гое время; так, нёбная занавеска, опущенная при произнесении п в нем. genug—«довольно», остается в том'же положении, в резуль­тате чего это слово диалектально звучит genung, и т. п. Бывают также действия на расстоянии: лат. с перед е и і дает в совр. фран­цузском языке s (пишется с), например в сер—«лоза», сії—«ресни­ца», cendre—«зола», cire—«воск», а перед а дает s (пишется ch), на­пример в char—«повозка», cheval—«лошадь», choc—«толчок», chan- tier —«мастерская», но начальное с лат. circare ассимилировалось внутреннему с перед а, и по-французски получилось chercher— «искать». Фонетическое новшество является обычно результатом совместного действия нескольких различных и самостоятельных факторов; сочетание этих факторов иногда настолько сложно, что встречается только в одном слове.

Далее, изменения могут происходить от ассоциации форм; так, в аттическом, где интервокальное а исчезает, такие формы, как гр. іт!|лт|аа—«я почтил», єкша—«я развязал» и подобные, не объясня­ются непосредственно, но, поскольку такие формы, как єбеі£а— «я указал», єтдіфа — «я растер», Ia%iaaa (ia%iaa) —«я разорвал», вполне допустимы, окончание -ста могло сохраниться в формах етчр/паа, ekuaa и подобных. Это называется изменениями по аналогии. Таким образом, на сцену выступает смысл и нарушает регулярность фонетического отражения; морфология и лексика взаимодействуют с фонетикой.

Наконец, некоторые отклонения вызываются заимствованиями. Так, в Риме старое ои переходит в й, а старое *dh после и переходит в Ь перед гласной; лит. raudas, гот. rau£s, др.-ирл. ruad— «крас­ный» и т. д. должно было бы, следовательно, соответствовать * rubus, но в других латинских говорах ои переходит в о, например в Пренесте. Поэтому rdbus, во всяком случае в отношении своего д, не есть римское слово. В некоторых латинских говорах *dh между гласными дает- /; отсюда rufus. Ожидаемое римское слово *riibus непосредственно не засвидетельствовано, но оно отражено в производных rubigo (наряду с robigo) — «ржавчина» и rubidus— «(темно)красный». Когда исторические условия вызывают много таких заимствований, фонетика языка становится в конце концов непоследовательной; так дело обстоит с латинским языком, вклю­чающим много сабинских элементов, а из современных языков — с английским, в образовании которого участвовали разные диалек­ты, в том числе и древнесеверный (древнескандинавский), а также значительные элементы романской лексики. Другим источником расхождений являются в историческую эпоху заимствования из письменного языка; так, французский язык множество слов ус­воил из латинской письменности. Например, лат. fragilem— «хрупкий» дало во французском frele, а впоследствии из латинской письменности заимствовано было то же слово в виде фр. fragile. И трактовка этих заимствований различна, смотря по эпохе; так, начальная согласная слова caritas, заимствованного весьма рано французским языком, трактована в charite— «милосердие» так же, как в традиционном слове cher—«дорогой», тогда как та же соглас­ная слова canticum, заимствованного позже, передана во фр. cantique—«песнопение» не так, как в традиционном французском chanter— «петь» из лат. cantare. Эта последняя причина расхожде­ния, существенная для нового времени, не действует в отношении доисторических периодов, рассматриваемых сравнительной грам­матикой.

Чем более углубляем мы свое исследование, тем более мы убеж­даемся, что почти у каждого слова своя собствен­ная история. Но это все же не мешает вскрывать и опреде­лять те изменения, которые, как, например, передвижение со­гласных в германском или армянском, охватывают артикуляцион­ную систему в целом.

Ничто из всего этого не противоречит принципу постоянства фонетических законов, т. е. изменений, затрагивающих артикуля­цию безотносительно к смыслу; этот принцип сводится только к тому, что, когда при усвоении языка младшими поколениями ка­кой-либо артикуляционный прием сохраняется или видоизменяет­ся, это его сохранение или видоизменение имеет место во всех тех случаях, где данная артикуляция применяется одинаковым образом, а не в одном каком-либо слове. И опыт показывает, что дело происходит именно так.

Действие «закона» может, правда, уничтожаться через некото­рый промежуток времени в результате изменений, затрагивающих отдельные слова, воздействием аналогии или заимствованиями, но «закон» из-за этого вовсе не перестает быть реальностью, ибо его реальность имеет преходящий характер и сводится к тому, каким образом говорящие в определенный период времени стали артику­лировать. История языка рассматривает не результаты, могущие всегда исчезнуть, а события, имевшие место в определенный мо­мент. Но «закон» может ускользнуть от внимания лингвиста, а это значит, что есть неустановленные фонетические изменения, кото­рые навсегда останутся таковыми даже в хорошо изученных язы­ках, если только, как это обычно бывает, у нас нет непрерывного ряда документов.

Редко, однако, удается наблюдать действие, вызвавшее те соответствия, которые формулируются в виде фонетических законов. Мы можем установить, что французское е соответствует латинскому ударяемому a (pater:pere— «отец», amatumiaime—«лю­бимый» и т.п.), что начальное греческое