КЛАССИЧЕСКАЯ ЭКОНОМИКА: ОСЕНЬ МАЛЬТУСА И РИКАРДО

Полстолетия спустя после книги «Богатство народов» был открыт закон уменьшения прибыли. Забавно, но точно так же как Промышленная революция компенсировала Западному миру ужасные последствия этого мрачного закона, его Преподобие Т.

Однако ключевой фигурой этого века был не столько Мальтус, сколько Давид Рикардо (1772-1823). Немногим писателям была дана удачливость Роберта Фроста, которого любили и люди с примитивными вкусами, и эстеты. Давид Рикардо был одним из этих счастливчиков. Ученые классического, неоклассического и посткейнсианского направлений — все ведут свою родословную из его окружения. То же самое можно сказать и о марксистах-социалистах. Как мы увидим далее, Карл Маркс не очень пригодился вульгарным буржуазным экономистам классической школы. Рикардо, однако, был заговоренным исключением, авторитетом, развив взгляды которого, как думал Маркс, можно добраться до истины.

Давид Рикардо никоіда не учился в колледже. Родившись в преуспевающей семье испано-голландских евреев, приехавших в Англию, он был изгнан своим отцом с 800 фунтами за женитьбу без благословения. Через 12 лет он бросил занятие биржевого брокера, положив начало своим миллионам. Когда он уже обосновался и разбогател, ему попалась книга Адама Смита. Очарованный, Рикардо, однако, предположил, что в анализе Смита присутствуют фундаментальные ошибки, а в лекциях по макроэкономике — пробелы. Если бы не настоятельные советы Джеймса Милля, отца не по годам смышленного Джона Стюарта Милля (1806-1873), Рикардо .стал бы не более, чем памфлетистом и членом парламента от какого-нибудь захолустья (rotten borough)¹. Старший Милль буквально угрозами заставил Рикардо написать его «Принципы политической экономии и налогообложения» (1817), и это составило славу Рикардо^{[445] [446].}

Благодаря изысканности логики Рикардо и загадочности его стиля, он стоит как-то особняком. Он более популярен по сравнению со Смитом и Кейнсом и со своими современниками, такими, как Мальтус, Дж. С· Милль, или более поздними авторами — Джевонсом, Вальрасом, Маршаллом и Викселлем. Джордж Дж. Стиглер, который уж во всяком случае неравнодушен к экономике Рикардо, справедливо отметил, что его логика «была скорее строгой в своем упрощенчестве, чем величественной в своей строгости».

В работах Рикярдо отчетливо проступают как пороки, так и добродетели классической экономики. Он придерживался слишком простой и пустой версии закона Сэя, в соответствии с которой предложение всеїда рождает собственный спрос, и поэтому проблема пере- или недоэкономии просто немыслима. Он считал, что результаты имеют одинаковую силу как в долгосрочном плане, так и Ь краткосрочном. В нерешительности он постоянно менял свои взгляды на рабочую теорию стоимости. Его пример вдохновил более мелких экономистов попытаться превратить экономику в неэмпирическую, чисто умозрительную науку. Многие согласятся с Джевонсом и Кейнсом в том, что Давид Рикардо направил экономику на ложный путь.

Предсказания стагнационной заработной платы и классовые возможности. C 1820 по 1870 гг., т. е. целые полвека, экономисты и политики были загипнотизировайы Рикардо. Как и Мальтус, он поставил не на ту лошадь — на уменьшение прибылей — как раз в разгар Промышленной Революции, развенчавшей этот закон. В наступающем новом столетии, когда важность землевладельцев померкла (вспомните цитаты из Денисона, приведенные в четвертой части книги, относительно того, что арендная плата за землю снизилась до менее 5% современного ВНШ), Рикардо полагал, что рента возрастет и недающая прибыли, неработающая земля удавкой повиснет на шее экономического роста.

Мрачный взгляд на экономику как на силу, приготовившую свидание с нищетой большинству людей, — вот что мог вынести из Рикардо «человек с улицы» и светский лев. Важно также, что для Рикардо квинтэссенцией экономики был закон распределения национального продукта среди основных классов общества: зарплата рабочих, прибыли капиталистов и рента землевладельцев.

Ничего удивительного, что капиталисты любили Рикардо. Они тщательно отыскивали у него тексты, доказывающие, что профсоюзы и реформы ничего не дадут массам. Неудивительно, что и социалисты любили Рикардо. В нем они находили подтверждение тому, что капитализм будет уничтожен, если рабочие получат право на весь продукт. По иронии судьбы, то же самое своекорыстие, предугаданное Смитом и Рикардо, в XX в. привело (как «невидимая рука») пролетариат, движимый целью — посредством конституционного действия вырвать для себя большую долю ВНП, — к урнам для голосования.

Упадок. Томас Кун в своей истории физики — «The Structure of Scitntific Revolutions» (University of Chicago Press, Chicago 1962, 1970) — анализирует бесконечный процесс развития науки. Умирает старая школа — нарождается новая. У нее новые модели и теории — новые «парадигмы», как их называет Кун. Новая школа объясняет целый спектр фактов со своих позиций.

Однако школы, как и люди, постепенно умирают. Студенты познают устаревшие истины от своих учителей и из священных учебников. «Розовые мухи», в которых рождаются новые идеи, остаются вне их поля зрения. Несовершенства ортодоксальных доктрин залакировываются как несущественные, если, конечно, их вообще все еще замечают. Наступает упадок, если не угасание. Так, Джон Стюарт Милль, признанный авторитет в научных кругах, чьи исследования выходят за пределы технической экономики (и недооцененный в этой области экономики), написал в своем классическом труде середины XIX столетия «Принципы политической экономии»: «По счастью, в законах стоимости не осталось ничего, что можно было бы подправить в настоящем или будущем...»