ОБЩИЕ УСЛОВИЯ ИЗМЕНЕНИЯ. СИСТЕМНАЯ И ВНЕСИСТЕМНАЯ ОБУСЛОВЛЕННОСТЬ. УСТОЙЧИВОСТЬ И НЕУСТОЙЧИВОСТЬ ЯЗЫКОВЫХ ТРАДИЦИЙ

1.1. От универсальной проблемы языкового изменения (то есть от проблемы изменчивости языков) существенно отличается общая проблема изменений, то есть проблема, встающая при установлении того факта, что изменения внутренне присущи языку.

1.2. Поскольку язык создается и то, что называется «изменением», есть именно само создание языка (ср. III,

5.1) , общая проблема изменений будет состоять в опреде­лении правил и условий этого создания. С другой стороны, поскольку язык создается языковой свободой говорящих, та же проблема, поставленная в плане речи, состоит в определении условий, благодаря которым языковая сво­бода обычно обновляет язык. Если же поставить эту проблему в плане готового языка, то она будет состоять в определении того, как именно язык приспосабливается к потребностям выражения говорящих, иначе говоря, как и в каких условиях созданное языковой свободой прини­мается и распространяется, то есть включается в языковую традицию и в свою очередь становится традицией. По­этому данная проблема также не является проблемой «причинности» в натуралистическом смысле. Не следует также считать, что перечень многих соответствующих решений может дать нам «решение» ложной проблемы причинности языкового изменения. Объяснение, разу­меется, идет дальше простого описания, и с помощью его пытаются мотивировать или оправдать изменения (то, что они происходят в данный момент и являются именно такими, а не другими), найти, как говорят, их «резоны»; но, с одной стороны, найти мотивы конкретных изменений еще не значит найти мотивы изменений вообще, а с другой — указанные «резоны» — это не причины (в том смысле, какой этот термин имеет в плане необходи­мости), а условия, обстоятельства или ограничения, в пределах которых действует языковая свобода говоря­щих^[243]. Эти ограничения и обстоятельства не вызывают, а лишь обусловливают изменения и могут способствовать ускорению или замедлению того, что не совсем удачно на­зывается «эволюцией» языков (ср. VI, сн. 7).

1.3. Следовательно, если общая проблема изменений является проблемой их «обусловленности», то она влечет за собой в равной степени законную проблему относительной устойчивости ЯЗЫКОВЫХ систем. Объяснить, почему некоторые языки изменяются меньше, чем другие, или почему определенные традиции сохраняются дольше, так же важно, как объяснить изменения.

2.1.1. Что касается второй проблемы языкового из­менения, то не будет ошибкой, если мы станем говорить о «внешних» и «внутренних», о структурных и историче­ских факторах — обстоятельствах речи и исторических ограничениях языковой свободы, а не об активных факторах— «причинах», определяющих изменение*

2.1.2. Необходимо, однако, заметить, что в действитель­ности все эти факторы в качестве условий речи являются «внутренними». Так называемые «внешние» факторы (на­пример, смешение народностей, роль культурных центров и т. д.²) — это факторы второстепенные, непосредственно не определяющие языковую деятельность. Ими опре[244] деляется конфигурация языковых навыков, которая в свою очередь является условием речи. Таким образом, обстоя­тельство, с которым сталкивается языковая свобода,— это не смешение населения, а состояние межиндивидуаль- ных языковых навыков как результат такого смешения. То же самое можно сказать и о «модификациях в струк­туре общества», которые выдвигает прежде всего А. Мейе⁸ в качестве исходной причины языкового изменения. Мо­дификации в структуре общества не могут отражаться как таковые на внутренней структуре языка, поскольку обе эти структуры не параллельны. Структура общества соответствует внешней структуре языка, его социальной Стратификации, а это есть факт культуры. Социальное, несомненно, является важным косвенным фактором язы­ковой «эволюции», однако лишь в той мере, в какой оно обусловливает разнообразие и иерархию языковых навы­ков, то есть в качестве культурного фактора.

Аналогичное замечание можно сделать относительно различия между «историческими факторами» и «структур­ными факторами». Структурные факторы являются одно­временно историческими; ведь тот факт, что данная систе­ма именно такова,— это факт исторический. Если под «историческими» факторами понимать так называемые «внешние» факторы, то их нельзя будет связать со структурными факторами, поскольку, как уже указыва­лось, это факторы разных уровней.

2.1.3.

2.2. Таким образом, эти оба ряда факторов принадле­жат языку, хотя и не в одном и том же смысле. Следова­тельно, мы приходим к явно парадоксальному выводу: факторы «изменения языка» существуют в самом языке. Этот вывод был бы даже абсурден, если бы «факторы», о которых мы говорим, действительно являлись опреде­ляющими «причинами» изменения. В самом деле, наш вывод означал бы, что язык есть «причина» своего собст­венного изменения; а поскольку изменение — это появ­ление нового элемента в языке, то наш вывод был бы рав­носилен утверждению, что язык есть «причина» самого себя. Однако данный вывод не абсурден и не парадоксален если помнить, что указанные факторы не «причины», а условия или ограничения свободы и что изменение как становление новой языковой традиции, замещающей предшествующую традицию, должно найти себе «место», возможность и интенсивное и экстенсивное (функциональ­ное и культурное) объяснение в рамках уже устоявшихся традиций, то есть в «языке», понимаемом как системная техника и культура. Впрочем, все это является выводом из того факта, что, поскольку изменение есть распро­странение инновации, для последней в данном состойнии языка должны быть найдены условия, благоприятные для ее межиндивидуального принятия.

2.3. Из сказанного вытекает, что «условия» изменения являются исключительно культурными и функциональ­ными и могут быть засвидетельствованы в любом «состоя­нии языка».

2.4. Следует, кроме того, подчеркнуть, что, поскольку изменение внутренне присуще самому существованию языка, в действительности мы всегда оказываемся перед лицом совершающихся изменений. Поэтому изменения обя­зательно отражаются также и в «состояниях» языка, хотя они и не могут быть обнаружены как таковые при наблю­дении со строго синхронической точки зрения (ср. I, 2.3.3). В самом деле, изменения проявляются в синхронии с точки зрения культуры в «спорадических» формах, в так называемых «типичных ошибках» по отношению к установленной норме и в иносистемных особенностях, наблюдаемых в речи, а с функциональной точки зрения они проявляются в наличии внутри одного и того же типа речи факультативных вариантов и изофункциональных элементов.

3.1. Что касается культурной стороны, то известно, что условиями, благоприятными для изменения, явля­ются разнообразие (региональное или социальное) языко-

⁴ Ср. интерпретацию, к которой пришел Мерло-Понти (М. М е г- 1 е а u-Р о n t у, Sur la phenomenologie du langage, стр. 94): «Если язык при рассмотрении одного из его поперечных срезов оказы­вается системой, то он должен быть системой и в своем развитии... Другими словами, диахрония охватывает синхронию. Если же язык,, рассматриваемый на продольном срезе, характеризуется случайными особенностями, то и система синхронии должна в каж­дый момент иметь пробелы, где может найти себе место внезапное событие». Однако мы имеем дело не со «случайными особенностями» и не с «внезапными событиями» (здесь Мерло-Понти следует за кон­цепцией Соссюра). «Инновация» как таковая может отвечать мгно­венной потребности и случайной возможности, но «изменение» может зависеть только от общих потребностей и возможностей.

вых навыков — в пределах одного и того же исторического языка — и слабость этих навыков в эпоху культурного упадка или в социальных группах низкой культуры. В так называемой «вульгарной латыни» большинство изме­нений, приведших к распаду общероманского языка, являются по происхождению деревенскими, региональ­ными или провинциальными (т. е. происходят от коллек­тивов, недостаточно знакомых с римской нормой) и рас­пространяются в эпоху, когда начинается упадок латин­ской культуры, а Рим постепенно теряет вместе со своим политическим и экономическим могуществом также и роль культурного центра империи. Напротив, условиями относительной устойчивости (сопротивляемости по отно­шению к изменениям) являются однородность и четкость языковых навыков, а также вообще приверженность го­ворящего коллектива к своей языковой традиции.

3.2. Следует по этому поводу заметить, что языковая культура (язык как культура) не должна смешиваться с культурой вообще, хотя часто они совпадают. «Самый образованный» слой общества может быть подвержен иностранному влиянию, и в таком случае наиболее чистый национальный язык можно скорее найти в «народ­ных» говорах. Известно также, что консервативными в отношении языка обычно бывают не только общества с развитой внеязыковой культурой, но также и общества, для которых язык является един­ственным или почти единственным культурным богатством, посколь­ку для этих последних защита языковой традиции совпадает с за­щитой своей собственной индивидуальности^[245]. Так обстоит дело с маленькими языковыми коллективами, которые подвергаются «куль­турной осаде» со стороны обществ с более высокой культурой. С этим связан также тот доказанный факт, что территории, «на ко­торых особенно развиты межнациональные связи», вместо того чтобы быть склонными к инновациям (в соответствии с известным неолин- гвистическим тезисом), оказываются консервативными, когда их язык вступает в контакт с другими языками^[246]. Далее, следует отли­чать изменения-расщепления от изменений-унификаций, которые про­исходят в эпохи распространения культурной нормы. К этому пос­леднему типу принадлежат изменения, приведшие от аттического диалекта к эллинистической койне, а также, возможно, фонетиче­ские изменения, составившие так называемую «фонологическую революцию» в испанском языке Золотого века.

3.3. Межъязыковые контакты также принадлежат, с культурной точки зрения, к разнообразию языковых навыков в одном и том же коллективе. Эти контакты приоб­ретают особую важность в эпоху двуязычия или в отдель­ных случаях двуязычия, когда «иностранные» слова могут употребляться как Fremdworter, то есть не приспосаб­ливаясь к системе родного языка говорящего^[247]. Так, в латинском языке архаические грецизмы, например pur­pura и gubernare, приспособились к латинской фоноло­гической системе, в то время как грецизмы, заимство­ванные в классическую эпоху людьми, знавшими грече­ский язык, сохранили свою греческую форму. Румынский язык в определенную эпоху принял некоторые славянские элементы с ударным о в позиции, где румынская норма требовала оа, например: рорй «поп», torba «охотничья сумка», soba «печка» и т. д., что затем привело к фоноло- гизации дифтонга оа, прежде являвшегося вариантом /о/. Все это было возможно лишь в условиях двуязычия, так как в противном случае эти слова приспособились бы к системе румынского языка. Однако это известные вещи, и нет необходимости останавливаться на них подробнее^[248].

4.1.1. Таким образом, необходимо более тщательно рассмотреть то, что относится к «системным» или «функцио­нальным» условиям. Мы начнем с наиболее общего и наи­более важного условия, которое состоит в том, что язык постоянно создается. Языковая система, поскольку она уже реализована в традиционных формах, далека от того, чтобы быть «по определению в устойчивом равновесии».

Эта система по своей, природе «несовершенна» (в смысле «не завершена»)⁹. Соссюр упоминает о «повреждениях», которые производятся изменениями в «механизме языка»¹⁰. В послесоссюровской лингвистике часто говорится о «воз­мущениях», которые якобы вызываются «внешними фак­торами» в языковых системах (ср. I, 1.1). В таком случае приходится либо допустить, что системы, выделяемые в синхронии, являются иногда «уравновешенными» систе­мами, а иногда «поврежденными» или «возмущенными» системами, либо признать, что любая языковая система всегда находится в неустойчивом равновесии.

4.1.2. В действительности имеет место последнее. По отношению к системе как технике языковой деятельности всякий функциональный элемент имеет положительное определение (он является тем или этим) и отрицательное определение (он не является ни тем, ни этим), и между тем, чем элемент является, и тем, чем он не является (но чем он может являться, не затрагивая функционирования системы), всегда лежит свободная зона, представляющая собой поле возможных реализаций этого элемента: вспом­ним о диапазоне реализаций фонем и о диапазоне «значе­ний» означаемых. В некоторых случаях указанное поле может быть очень широким, например в случае латинских велярных взрывных (k, g), которые в позиции перед е, і могли реализоваться даже как с, g, причем это нисколько не затрагивало функционирования системы, поскольку речь шла о поле реализации[249] не используемом другими фо­немами. В русском языке jV I может реализоваться как [ts'], [с'] (ср. аффектированное произношение таких слов, как «тетя»), не смешиваясь при этом с фонемами /ts/, /с/, которые не допускают палатализации. В французском /г/ может реализоваться как [х] без опасности смешения, тогда как это невозможно ни в испанском (где х является фонемой; ср. аго «обруч» — ajo «чеснок»), ни в немецком (где были бы возможны ошибки в понимании, например, Dach-stellung «установка крыши» как Darstellung «пред­ставление» или наоборот).

Далее, оставаясь в области фонетики, мы напомним, что в системе обычно бывают неустойчивые корреля­ции и даже «пустые клетки», соответствующие неполным корреляциям. Так, в уругвайском варианте испанского в корреляции по звонкости отсутствует глухой коррелят фонемы /2/. Таким образом, мы имеем «пустую клетку» /J7, которая может «заполниться». И она действительно заполняется спорадическими реализациями фонемы /2/, что делает возможными такие реализации, как[|ог] из англ. shorts «шорты», которое без этой «пустой клетки» могло быть заимствовано только в виде [бог 1 (ср. болыиевик> >bolchevique). Аналогично в латинском языке фонеме /f/ соответствовала (в той же самой корреляции, однако из-за отсутствия звонкого коррелята) пустая клетка /у/, которая в конце концов была занята реализациями фонемы /и/, что оказало существенное влияние на грамматиче­скую систему (ср. 4.5.5).

4.1.3. Равновесие системы оказывается еще менее устойчивым, если принять во внимание варианты реали­зации и нормальные реализации. Так, даже в испанском (пиренейском) стандарте фонема /j/ реализуется иногда как [2] и [d2] (в начальной позиции и после носовых и 1: yugo «иго», inyectar «впрыскивать», conyugal «супруже­ский»); такой реализации требует, в частности, корре­ляция с /с/^[250]. Поэтому в южных говорах и в различных областях Латинской Америки Щ превратился в /2/. В случае с [wl и [gw] общенародная и литературная норма удерживает в более или менее неустойчивом равновесии две обязательные различные реализации ([weko], т. е. hueco «пустой, полый», но [agwa], т. е. agua «вода»), ко­торые, однако, не соответствуют никакому различитель­ному противопоставлению в фонологической системе ис­панского языка. Точно так же в уругвайском варианте наличие многочисленных реализаций, допускаемых фоне­мой jsj, указывает на критическую точку в фонологической системе и предвещает серьезные изменения в граммати­ческой системе, поскольку /s/ имеет большое значение в ка­честве именной и глагольной морфонемы^[251]. В самом деле, варианты реализации представляют собой, как уже ука­зывалось (ср. 2.4), проявление изменения в синхронии. То же самое верно относительно взаимодополняющих или изофункциональных элементов, которые всегда могут быть найдены в одном «состоянии языка». Так, например, в глагольной системе латинского языка господствует ка­тегория времени, но существуют также и видовые оттенки; латинское существительное склоняется посредством из­менения окончаний, однако в то же время широко ис­пользуются предлоги; в склонении многочисленных су­ществительных имеются две различные парадигмы и т. д. В известном смысле, даже когда речь идет о языках, за­крепленных литературой и имеющих фиксированную норму, все то, что в обычных грамматиках обозначается как «другая возможность» или «исключение», является отражением диахронического в синхроническом — либо как становление какой-нибудь новой особенности, либо как сохранение старой — и представляет собой «крити­ческую точку» реализованной системы¹³.

4.1.4. Другой аспект «незавершенного» характера ре­ализованных систем заключается в том, что большая часть возможных в функциональной системе противо­поставлений остается неиспользованной. Так, например, в испанском языке, если мы оставим в стороне формы с префиксами и суффиксами, мы обнаружим немного слов, отличающихся друг от друга одной и только одной фоне­мой: слову puerta «дверь» не противопоставляются, на­пример, *cuerta, *duerta, *nuerta и т. д. Это значит, что большое число «возможных» означающих в действитель­ности в языке не существует. Отсюда следует, с одной стороны, что в конкретной языковой реальности мини­мальные различительные единицы часто многофонемны и, с другой стороны, что амплитуда «допустимых» реали­заций и восприятий часто выходит за пределы различи­тельных противопоставлений, заданных в абстрактной фонологической системе. Во многих случаях, для того чтобы понимать и быть понятым, бывают «достаточны» —

¹* Фрей (Н. F г е i, La grammaire des fautes, Paris—Geneve— Leipzig, 1929, стр. 32) с полным основанием замечает, что иннова­ция в языке не обязательно бывает «ошибкой», неправильной фор­мой; действительно, возможны инновации, которые представляют собой необходимые оЬразования, соответствующие данной системе (ср. III, 3.2.1 и сн. 38).

даже если не говорить о внеязыковых факторах (ср. III,

4.2) — «общие контуры» слова, более или менее искажен­ного. Этот факт является постоянным условием «неустой­чивости», особенно для языков с многосложными словами.

4.2.1. С последним фактом связана еще недостаточно изученная проблема функциональной нагрузки различи­тельных противопоставлений^[252]. В абстрактном инвентаре фонем все различительное как бы лежит в одной плоско­сти, поскольку хотя бы в одном случае оно служит для различения. Однако в реальных языках наблюдаются значительные различия по «функциональной нагрузке». Одни противопоставления гораздо важнее других. Для одного и того же противопоставления существуют разли­чия по функциональной нагрузке в разных позициях и словах. Поэтому определенные различительные противо­поставления могут «исчезать» (то есть говорящие могут пренебрегать ими), и это нисколько не затрагивает функ­ционирования системы. Так, в испанском противопостав­ления /6/ — /э/ и /Я/ — Ш (caza «охота» — casa «дом», сосег «варить» — coser «шить», cebo «корм» — sebo «сало», ciervo «олень» — siervo «раб», сеггаг «закрывать» — ser- rar «пилить», zueco «деревянный башмак» — sueco «швед», halla «находит» — haya «чтобы имелось», callo «замолчал» — сауб «упал», mallo «молот» — mayo «май», polio «цыпле­нок» — роуо «завалинка») ненамного важнее некоторых других, уже совершенно исчезнувших противопоставле­ний, таких, как /ks/ — /s/ (ехріаг «искупать (вину)» — espiar «шпионить», expirar «скончаться» — espirar «вы­дыхать») и особенно /Ь/ — /v/ (baron «барон» — varon «мужчина», basto «грубый» — vasto «обширный», rebelar «ссорить» — revelar «разоблачать», acerbo «терпкий» — acervo «имущество»). В литературном итальянском языке противопоставления /о/ — /о/ и /е/ — /е/, хотя они и вхо­дят в систему, не имеют такого функционального значе­ния, как, например, противопоставления /о/ — /а/ и /о/ — /е/, поскольку первые имеют место только под ударением и часто лишь в качестве «нормальных» (при этом даже допус­каются такие нормальные варианты, как lettera — lettera); противопоставление /s/ — /г/ встречается лишь в несколь­ких случаях, например /fuso/ «веретено»—/fuzo/ «расплав­ленный», и только в интервокальном положении.

4.2.2. С другой стороны, функциональная нагрузка некоторого противопоставления часто оказывается мнимой: оно зафиксировано в словаре, но в действительной речи не встречается. В соответствии со словарем мы могли бы ввести в испанский язык противопоставление /gw/ — /w/, несмотря на такие реализации, как [awa] (вместо agua «вода») и [gwefJo] (вместо huevo «яйцо»), и на такие до­пускаемые нормой варианты, как guaca «клад, копилка» — huaca, guasca «ремешок» — huasca, исходя из пар слов с различными значениями: guello— huello, guero — huero; однако формы, в которых встречаются последние противо­поставления, принадлежат совершенно различным говорам.

В других случаях противопоставление может иметь место в одном и том же говоре и тем не менее его функ­циональная нагрузка может быть практически равной нулю, так как противопоставленные слова обычно не встречаются в одном и том же высказывании и в одном и том же контексте. Так обстоит, например, дело в слу­чаях zueco «башмак» — sueco «швед», cebo «корм» — sebo «сало». Кроме того, слова различаются не только своим фонемным строением, но и другими признаками. Так, верно, что совпадение /X/ — /j/ в /2/ приводит к «смешению» слов polio и роуо, callo и сауб, halla и haya; однако это случается только в абстракции, потому что в конкретной действительности эти слова различаются сво­ими синтагматическими связями^[253].

4.2.3. Именно поэтому утверждение, что ‘фонетическое изменение считается с различительными противопостав­лениями', следует понимать с ограничениями (ср. III, 4.4.8). На самом деле фонетическое изменение, как и лю­бое другое системное изменение, приобретает характер того, чтоЭ. Сепир назвал drift,тоесть«движение»,«дрейф»¹⁶. Это, впрочем, всего лишь метафора, означающая, что язык создается системно и что в создании языка системная целе­направленность преодолевает частную различительную целенаправленность, точно так же как общая системная целенаправленность преодолевает частную системную целенаправленность. В случаях, когда изменение дейст­вительно затрагивает определенные важные и необходи­мые противопоставления, «ущерб» возмещается посредством других, частных изменений (например, с помощью слово­образования, введения нового слова, расширения значе­ния какого-либо существующего слова, если требуется сохранить различие между словами и т. д.). Так, когда исп. cama (ccamba) «нога» совпало с сата «кровать», то саша в значении «нога» было замещено словом pierna; в уругвайских говорах сосег «варить», совпавшее с coser «шить», замещается глаголом cocinar. С точки зрения си­стемности в широком смысле слова можно сказать, что задолго до выпадения какого-либо элемента из системы в норме языка уже существуют те элементы, которые возьмут на себя функции выпавшего элемента. Задолго до того, как противопоставление долгих и кратких гласных исчезло из системы латинского языка (в качестве разли­чительного сопоставления), в латинском уже существо­вали силовое ударение и различие гласных по тембру, которые заменили различие по долготе — краткости. В тех уругвайских говорах, где утрачивается конечное -s, этот согласный замещается в своей морфонематической функции корреляциями гласных по тембру и по коли­честву^[254]. Точнее говоря, в настоящее время конечное jsj представлено в указанных говорах открытым тембром (е, о) или долготой (а:) конечных гласных. Если бы когда- нибудь перестала осознаваться возможность выбора между этими явлениями и -s, тембр и количество автоматически приобрели бы собственную фонологическую значимость, как это произошло в андалусском диалекте^[255]. Изменения не наносят языку таких «повреждений», которые так или иначе не были бы исправлены заранее или для которых бы не существовала возможность исправления (ср. 4.3).

4.2.4. То, что было сказано выше относительно различий по функциональной нагрузке, не означает, однако, что «бесполезное»

противопоставление или противопоставление с малой функциональ­ной нагрузкой обязательно должны исчезнуть. Они могут неогра­ниченно долго поддерживаться культурной нормой и даже найти оправдание в системе, например благодаря высокой функциональной нагрузке соответствующих различительных признаков¹⁹.Так, в италь­янском противопоставление /dz/—/ts/ функционирует только в от­дельных, типично «словарных» случаях: /radza/ — /ratsa/ и /bodzo/— /botsoI (в других случаях, как, например, /medzo/—/metso/, это про­тивопоставление не является единственным различителем). Однако данное противопоставление сохраняется в норме гораздо лучше, чем противопоставление /z/ —/s/ (которое не существует в говорах Севера и Юга Италии), поскольку противопоставление глухих и звонких последовательно проводится в итальянском языке для всех взрыв­ных и аффрикат, но не для всех щелевых (/J*/ не имеет звонкого со­ответствия) и поскольку противопоставление /dz/ — /ts/ не локализо­вано в слове, тогда как противопоставление /z/ — /s/ возможно только в интервокальной позиции.

4.3.1. Постоянная возможность «исправлять» так на­зываемые «повреждения», производимые изменением в языковых системах, объясняется тем, что в языке в те­чение длительного времени сосуществуют старое и новое — не только экстенсивно, но и интенсивно (в форме «вариан­тов» и «изофункциональных элементов»), то есть тем, что, как уже говорилось, одно из условий изменения — это само изменение (ср. 2.4). Перефразируя знаменитый тезис Соссюра об отношении между «языком» и «речью», мы можем сказать, что — за исключением межъязыковых принятий и редких образований ex nihilo — «в системе не появляется ничего такого, что до этого не существовало бы в норме», и, наоборот, ничто не исчезает из функцио­нальной системы иначе, как путем длительного отбора, осуществляемого нормой. С другой стороны, любой сдвиг в норме (вч реализованном языке) происходит лишь как историческая конкретизация определенной возможности, уже существующей в системе.

4.3.2. В этом отношении примеры из области грамма­тики являются более очевидными и убедительными, чем примеры из области фонетики, хотя несомненно, что и в фонетике дело обстоит так же, как в грамматике. Так, сравнительная конструкция с magis была в латинском языке грамматическим «вариантом» (изофункциональным элементом), прежде чем приобрела то значение, которое она имеет в настоящее время в испанском и других ро­манских языках. В самом деле, сравнительная конструк­ция с magis существовала уже в классическом латинском не только для прилагательных на -eus, -ius, -uus, но также и для «адъективированных существительных» (magis ami­cus «больший друг») и для сравнительных оборотов с гла­голами и числительными (magis quam quadraginta «более чем сорок»). Этот оборот использовался в качестве факуль­тативного варианта также и с наречиями (magis audacter «более смело» — Цицерон). В так называемой «вульгарной латыни» произошло постепенное смещение нормы посред­ством выбора между magis и окончанием сравнительной степени (что, впрочем, согласуется с постепенным распро­странением перифрастических способов выражения по всей грамматической системе латинского языка). Только после длительного отбора magis оказалось (по крайней мере в некоторых говорах) единственно допустимым сред­ством выражения для сравнения и перестало быть «ва­риантом»: таким образом, в системе произошла мутация^[256]. Точно так же указательное местоимение ille, употребляв­шееся со значением, весьма близким к значению артикля (ср. у св. Августина: ubi veniemus ad illam aeternitatem «когда мы придем к вечности»), превратилось в собственно артикль (т. е. стало простым актуализатором) только посредством мутации: это произошло в тот момент, когда для того, чтобы сказать «тот», стали говорить не ille, а, например, eccum ille. Конструкция с de была в латинском языке синтагматическим вариантом генитива, прежде чем генитив исчез, вытесненный перифразой. Уже в класси­ческом латинском эта конструкция часто выступала в функциях, аналогичных функциям генитива: signum de marmore «мраморное изображение», aetas de ferro «желез­ный век» (Овидий), fama de illo «его слава», unus de illis «один из них» (Цицерон); кроме того, конструкция с ad могла функционировать как вариант датива^[257]. Известно также, что перифрастические глагольные формы перфекта и будущего времени существовали — с видовым или «мо­дальным» значением — задолго до того, как они утвер­дились в «вульгарной латыни» в собственно временном значении: ср. habeo absolutum «у меня решено» (Цезарь); dictum habeo «у меня сказано» (Цицерон); habeo pactam sororem meam «у меня обручена сестра» (Плавт); haec habui dicere «я должен был сказать это» (Цицерон). В ис­панском форма habia + причастие прошедшего времени в течение длительного времени была вариантом более древней формы на -ага, -era (gritara «он крикнул», saliera «он вышел»). Однако, когда формы на -ага -era стали фор­мами конъюнктива (что объясняется их употреблением в условных конструкциях), вариант habfa + причастие прошедшего времени стал единственным регулярным спо­собом выражения плюсквамперфекта индикатива. Напро­тив, формы на -ase, -ese (gritase «чтобы он крикнул», saliese «чтобы он вышел»), которые прежде были нерегу­лярным средством для выражения имперфекта конъюн­ктива, в силу указанного выше изменения оказались «вариантами» и в настоящее время находятся под угрозой вытеснения со стороны вариантов на -ага, -era ".

4.4.1. Другим постоянным условием «неустойчивости» является внутреннее противоречие, существующее во вся­кой реализованной языковой системе. В самом деле, норма зачастую требует избыточных реализаций или же реализаций, оправданных с точки зрения парадигматики и бесполезных в синтагматическом плане. В силу стремле­ния к парадигматическому единообразию норма может даже требовать реализаций, противоречащих системе. Таким образом, в конкретном всегда наблюдается кон­фликт между синтагматическим и парадигматическим, поскольку в речи говорится в известном смысле больше того, что является функционально необходимым.

4.4.2. Посмотрим, что происходит в случаях скопле­ния изофункциональных морфем (на этот раз в речевой цепи, а не в системе). Например, в латинском языке упот­ребление предлогов привело к тому, что во многих слу­чаях падежные окончания оказались ненужными. Это и была в действительности одна из главных причин по­следующего функционального ослабления окончаний. В испанском языке парадигматическое единообразие (т. е. то, что обычно называется нормой «индивидуальности» слов) требует множественного числа артиклей и в тех слу­чаях,когда оно функционально избыточно (поскольку число выражено в самом имени), и даже в тех случаях, где это приводит к противоречию с законами сочетаемости фонем испанского языка. В самом деле, в испанских лексических единицах не встречаются группы ss, s%, sbl; но, поскольку в речи артикль образует единое фонетическое слово с последующим именем, эти группы появляются обязатель­но, когда слова с начальными s, X, Ы употребляются с ар­тиклем во множественном числе: los senderos «тропки», las llanuras «равнины», los bloques «блоки». Именно здесь происходит «падение» звука s перед другим s, а это, быть может, первый шаг к падению конечного s в андалусских и уругвайских говорах. Заметим далее, что s9, sc, sj, sx и группы s + два согласных очень редки или встре­чаются только в сложных словах; sr также редко встре­чается, а кроме того, в этой группе г трактуется в действи­тельности как начальное (т. е. архифонема /R/ представ­лена в этом случае вариантом [гг]). Еще легче объяснить тот факт, что падение конечного -s началось (в Андалусии) в зонах сесео[258], где los, las>lo6, laQ, поскольку 9 не соче­тается с f, 0, с, j, s, х, fl, X, гг и входит лишь в одну группу из трех согласных — Okl.

4.4.3. Аналогичным образом можно провести рассуждение, обратное данному, а именно: если в языке нет конфликтов между парадигматикой и синтагматикой или если парадигматика сведена к минимуму, то это является условием относительной устойчивости

4.5.1. Наконец, с внутренними противоречиями любой реализованной системы соотносится динамическая взаимо­зависимость конституирующих элементов любой ЯЗЫКОВОЙ системы, что является вторым постоянным условием не­устойчивости языков, так как приводит к тому, что вся­кое изменение может явиться причиной других аналогич­ных или коррелятивных изменений.

4.5.2. Указанная взаимозависимость может понимать­ся прежде всего как солидарность между элементами каж­дой из частных систем, разграничиваемых при описании языков (звуковая, грамматическая, лексическая). Вообще можно утверждать, что появление нового функциональ­ного элемента благоприятствует становлению других ана­логичных элементов и, наоборот, исчезновение функцио­нального элемента ослабляет прочие элементы того же са­мого типа. Вспомним, например, вульгарнолатинские аф­фрикаты, которые, как известно, возникли неодновремен­но, и постепенное ослабление падежных окончаний в той же самой «вульгарной латыни».

4.5.3. Принцип динамической солидарности между звуковыми элементами языка представляет собой, как известно, фундамент диахронической фонологии, основателем которой является Р. Якоб­сон²⁸ и которую особенно успешно развивает, достигнув повсеме­стно признанных результатов, А. Мартине^[259]. Пражские фонологи выдвинули диахроническую фонологию в противовес так называе­мому «атомизму», который обычно приписывался и приписывается младограмматикам. Однако не Следует забывать, что указанный выше принцип был высказан (очевидно, впервые) Г. Паулем, то есть как раз тем ученым, которого считают теоретиком преимуще­ственно младограмматического направления: «Во всех языках су­ществует определенная гармония звуковой системы. Это подтверж­дается тем, что направление изменения определенного звука должно быть обусловлено направлением изменений прочих звуков» ^[260]. С другой стороны, тот же самый принцип был сформулирован до или вне диахронического структурализма Ж- Вандриесом в статье, опубликованной еще в 1902 г. , и М. Граммоном^[261].

4.5.4. В более широком смысле вышеупомянутая взаи­мозависимость может пониматься как солидарность всей языковой системы. В связи с этим следует напомнить из­вестное положение А. Мейе о том, что язык — это «систе­ма, где все взаимосвязано» ²⁸. Данный тезис, разумеется, неприемлем без необходимых оговорок относительно того, что «исторические языки», как мы видели, включают в себя несколько различных систем и различных норм (ср. II, 3. 1. 4). Этот тезис применим лишь к «функцио­нальному языку» (ср. 11,3. 1. 3), и даже здесь он нуждает­ся в ограничениях, поскольку в языковой системе всегда существуют противоречащие друг другу возможности, представляющие ее неустойчивое равновесие. С другой стороны, рассматриваемый тезис тавтологичен: в конце концов, он попросту гласит, что система — это система, поскольку «система» означает как раз совокупность взаи- мозависящих элементов. Однако это полезная и важная тавтология, так как она привлекает внимание к тому факту, что в языке нет автономных и не сообщающихся друг с другом областей (как это часто получается в грам­матических описаниях) и что существует внутренняя соли­дарность между фонетическим, грамматическим и лекси­ческим. В диахронической перспективе это означает, что изменение в любой из указанных областей языка опреде­ленным образом отзывается на всей системе ^[262]. Это важно именно потому, что взаимозависимость элементов в языко­вой системе складывается не только из согласований меж­ду ними, но и из противоречий. Из-за противоречий — ив первую очередь из-за несовпадения между общей и част­ной системной целеустремленностью (ср. III, 4.4.8) — то, что «создается», с одной стороны, в языке, с другой сто­роны, «разрушается» и нуждается в новых «исправлениях».

4.5.5. Так, например, падение конечного -s в Восточ­ной Романии привело не только к сведению форм множе­ственного числа к двум типам (-е, -і), но и к распростране­нию окончания -і на второе лицо глагола в разных време­нах (итал. chiami «зовешь», vedi «видишь»; рум. chemi, vezi); в противном случае второе лицо совпало бы с треть­им. Аналогичным образом можно объяснить (поскольку это касается функциональных условий) некоторые другие изменения, происшедшие в латинской грамматической си­стеме, и среди них — вытеснение синтетических форм бу­дущего времени перифрастическими. Уже в самом класси­ческом латинском формы будущего времени недостаточно удовлетворяли потребности выражения; кроме того, они выглядели несколько странно с точки зрения системы, по­скольку образовывались в четырех спряжениях двумя со­вершенно различными способами и поскольку формы пер­вого лица будущего времени в третьем и четвертом спря­жениях совпадали с формами конъюнктива настоящего времени. Таким образом, будущее время представляло собой «слабую точку» системы. Тем не менее ничто, каза­лось, не угрожало его существованию. Затем в так назы­ваемой «вульгарной латыни» стали часто путать b и w, в результате чего произошло смешение некоторых форм бу­дущего времени (amabit «будет любить», amabimus «будем любить») с формами перфекта индикатива (amavit «он лю­бил», amavimus «мы любили»). С другой стороны, в резуль­тате перехода Ї в е и утраты противопоставления гласных по количеству начинают смешиваться формы будущего времени и третьего и четвертого спряжений с формами настоящего времени индикатива тех же глаголов (dicet «скажет» — dicit «говорит» )³⁰. Все это стимулирует (хотя и не определяет полностью) замещение синтетических'форм будущего времени перифразами с habeo, debeo, voio, которые не были двусмысленны и в то же время соответст­вовали важной потребности выражения, обозначая «буду­щее с точки зрения настоящего» как намерение или обя­занность (ср. V, 4. 2). Одновременно перфект индикатива, формам которого тоже угрожало совпадение с формами других времен и наклонений, также стал часто замещаться видовой перифразой habeo 4- причастие прошедшего вре­мени. Однако полное исчезновение будущего на -bo, -bis и падение -w- в окончаниях перфекта позволили перфекту возродиться; действительно, он сохранился до наших дней в большинстве романских диалектов. Обратно: новая раз­личительная возможность является и новой грамматиче-

⁸⁰ W. von W artburg, Problemas у metodos, стр. 163; V. В е г t о 1 d і, La parola quale mezzo d’espressione, Napoli, 1946, стр. 259—260; A. P a g 1 і а г o, Corso di glottologia, I, стр. 163 и Logica e grammatica, стр. 20, прим. 1; В. E. V і d os, Handboek tot de romaanse taalkunde, ‘s-Hertogenbosch, 1956, стр. 185, 192.

С другой стороны, уже Гренджент (С. Н. Grandgent, Ап introduction to Vulgar Latin, 1907, исп. перев. Introduction al latfn vulgar², Madrid, 1952, стр. 99) указывал, что формы латинского будущего «в позднем произношении были подвержены смешению с формами настоящего времени индикатива и конъюнктива». На результаты, к которым приводит смешение [Ь] и [w], обращает вни­мание также Маттозу Камара (J. Mattoso Camara Jr., Uma forma verbal portuguesa, Rio de Janeiro, 1956, стр..30).

ской возможностью. В румынском языке, когда противо­поставление 6—оа было «фонологизовано», оно смогло слу­жить не только для выражения лексических различий (гоЬЙ «мантия» — roaba «раба», tona «тонна» — toanii «каприз»), но и для выражения грамматических различий; так, в молдавском поддиалекте [robi ] «рабы» отличается от [roabi ] «рабыни» только противопоставлением б—оа. Конечно, и грамматика влияет на фонетику. В латинском языке падение конечных гласных (в частности, -ш) и по­степенное исчезновение долготы гласных (в качестве раз­личительного признака) требуют употребления предлогов для различения синтаксических функций имени (напри­мер, cum hasta «копьем» вместо hasta). Можно, однако, ут­верждать и обратное, то есть что употребление предлогов приводит к возрастающему функциональному (а в резуль­тате и к материальному) ослаблению окончаний и проти­вопоставлению гласных по количеству; здесь идет речь о связанных и взаимозависимых процессах. К этому следует добавить еще случаи «аналогии», иногда очень общего ха­рактера. Таково, например, устранение оглушения конеч­ных согласных (naf «корабль»,nuf «облако», verdat «правда», homenax «почесть»), а частично и апокопы -е в старо­испанском, что объясняется сохранением звонких в фор­мах множественного числа тех же слов (naves, nubes, verdades, homenajes): формы единственного числа nave, nube, verdad, homenaje были «восстановлены» по образцу форм множественного числа и в соответствии с моделью противопоставления ед. ч. /мн. ч., существовавшего в си­стеме испанского языка ⁸¹.

5.1. Среди общих условий изменения следует также рассмотреть культурное и функциональное несовпадение между системой и нормой языка.

5.2. В самом деле, с точки зрения языковых навыков постоянно наблюдается несоответствие между знанием системы и знанием нормы. Знание нормы означает более высокую ступень культуры, поскольку оно предполагает осведомленность не только о возможном, о том, что можно сказать на данном языке, не нарушая его функциониро­вания, но также и о том, что действительно говорится и говорилось, то есть о традиционной реализации ^[263]. Систе­ма заучивается гораздо раньше, чем норма: прежде чем уз­нать традиционные реализации для каждого частного слу­чая, ребенок узнает систему «возможностей», чем объяс­няются его частые «системные образования», противореча­щие норме (например: ande «пошел» и cab і «уместился» вмес­то anduve и сире) и постоянно исправляемые взрослыми.

Указанное культурное несоответствие между системой и нормой влечет два следствия общего характера. Во-пер­вых, инновации того типа, который мы назвали «систем­ными образованиями», должны быть особенно многочис­ленны и приобретать широкую возможность распростра­нения в эпохи ослабления традиции и культурного упадка или в обществах с низкой языковой культурой. Во-вторых, можно сказать a priori, что при наличии культурных усло­вий, благоприятных для изменений, одни языки больше подвержены изменениям, чем другие. В самом деле, суще­ствуют языки, у которых система явно преобладает над нормой, то есть функционально возможное преобладает над традиционно реализуемым. Это языки с относительно простой и регулярной структурой, например угрофинские и особенно тюркские. Они вообще изменяются гораздо меньше или «изменяются, не изменяясь», поскольку в них меньшую роль играет традиционная реализация. Часто можно сказать, что «то, что возможно в турецком языке, это по-турецки», даже если оно никогда не было реализовано раньше. Однако этого нельзя сказать о языках со сложной и частично аномальной структурой, т. е. о таких, какими яв­ляется большинство индоевропейских языков. В них систе­ма предлагает для одного и того же случая несколько воз­можностей, в то время как норма выбирает только некото­рые из них. Так, в испанском в трех аналогичных парах rendimiento «производительность»—rendicion «сдача, капи­туляция», remordimiento «угрызения совести»—remordicion и volvimiento — volvicidn норма допускает в первом слу­чае обе возможности (хотя и с различными значениями), во втором — только первую возможность, а в третьем — ни одной (хотя существует revolvimiento). Когда какие-либо обстоятельства вызывают колебания языковой традиции, в языках этого второго типа всегда возможны значитель­ные изменения, связанные с «регуляризацией», с при­менением системы вопреки норме (именно это произошло в испанском с большинством «неправильных» латинских глаголов, с «сильными» формами перфекта и с «сильны­ми» причастиями при переходе от староиспанского к клас­сическому испанскому).

5.3. Аналогичное расхождение между нормой и систе­мой наблюдается и со стороны «интенсивности»: в разли­чительном (фонетическом) преобладает система; в смысло­вом, и особенно в грамматическом, преобладает норма. Отсюда вытекают два вывода: в области фонетики измене­ниями в основном не затрагиваются малоупотребительные формы (например, «ученые», «книжные» формы); в области грамматики, наоборот, старые формы (например, «непра­вильные» глаголы) обычно сохраняются как раз у наиболее употребительных, лучше «известных» элементов ³³.

6. Итак, можно сделать вывод, что системные и куль­турные «факторы» выступают по отношению к изменению как факторы, обусловливающие отбор инноваций, то есть как условия и пределы языковой свободы в создании и воссоздании языка. Из многочисленных инноваций, встре­чающихся в речи, принимаются и распространяются только некоторые, поскольку только некоторые инновации сог­ласуются с возможностями и потребностями функцио­нальной системы или находят благоприятные условия в со­стоянии межиндивидуальных языковых навыков. Язы­ковое изменение всегда начинается и развивается как «сдвиг» нормы. Однако, чтобы норма могла «сдвинуться», нужно либо чтобы это было функционально целесообразно и необходимо, либо чтобы норма была неизвестна говорящим, либо чтобы нарушение нормы не затрагивало функциони­рования языка (взаимопонимания). Поскольку язык яв­ляется совокупностью традиционных навыков, то он изме­няется быстрее в эпохи общего ослабления этих навыков; однако изменения ограничены функционированием си­стемы ³⁴. Поскольку язык — это функциональная систе­ма, то он изменяется прежде всего в своих «слабых точках», то есть там, где система не полностью соответствует потреб­ностям выражения и общения говорящих; однако «необ­ходимые» изменения ограничиваются устойчивостью тра­диции: сильная культурная норма может обусловить не­ограниченно долгое сохранение даже «несбалансирован­ной» системы. Таким образом, одни и те же системные и внесистемные «факторы» являются условиями как измене­ния, так и сопротивления изменению. Темп, языковой «эволюции» зависит от их диалектического взаимодейст­вия: от совпадения или несовпадения между функциональ­но необходимым и культурно допускаемым и от преоблада­ния первого или второго из обоих рядов «факторов».

V.