ГНОСЕОЛОГИЧЕСКО-МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ

Второй из основных предметов философских размышлений “докритического” Канта, постепенно приобретающий с середины 50-х годов главное значение для него, – “метафизика”, трактуемая им в отличие от

1 Сжатое резюме своей космогонической гипотезы Кант включил в “Единственно возможное основание для доказательства бытия бога”, но в составе этого сочинения оно “не прозвучало” и как бы затерялось в нем.

21

лейбнице-вольфианских ортодоксов преимущественно в гносеологическо-методологическом плане как “философия первых оснований нашего познания...” (39. 2. 254).

Чтение Кантом лекций по метафизике на основе учебника лейбницианца Баумгартена и собственные размышления о ней имели место в те годы, когда в английской и французской философии резко усилилась радикальная критика метафизических систем XVII в., в том числе лейбницевской, причем основной удар наносился как раз по их гносеологическо-методологическим основаниям, которые были односторонне рационалистическими. Атака на них велась с позиций эмпирико-сенсуалистической гносеологии и методологии, исходившей из локковского “Опыта о человеческом разумении” и развившейся, с одной стороны, в субъективно-идеалистическую (Беркли) и далее агностическую ветви (Юм), а с другой стороны, в материалистическую ветвь (Кондильяк, Ламетри, Дидро, Гельвеций, Гольбах), которая в учениях великих французских материалистов соединялась с понятым по-новому рационализмом и приобретала в большей или меньшей мере антиагностический, когнитивистский (от лат.

В 50-е годы Кант пытался усилить позиции метафизики, во-первых, вводя в нее два новых принципа познания, названных “принципом последовательности” и “принципом сосуществования” и будто бы вытекающих из принципа достаточного (“определяющего”) основания; во-вторых, связывая метафизику с геометрией в “философии природы”. Фактически оба эти нововведения были чужеродны собственно “метафизической” (в лейбнице-вольфианском смысле этого слова) гносеологии и методологии, ориентирующей на

22

то, чтобы познавать суть вещей исходя из сугубо рациональных, внеопытных и доопытных понятий. Между тем кантовские новации были связаны с тем эмпиризмом, высший образец которого Кант находил в естественнонаучных построениях Ньютона и который он с плодотворными модификациями сам практиковал при создании космогонической гипотезы: “Надлежит ... опираясь на достоверные данные опыта и, разумеется, используя геометрию, отыскать законы, по которым протекают те или иные явления природы”. К тому же онтологические выводы из названных новаций разрушали идеализм лейбницевской метафизики: смысл “принципа последовательности”, например, состоял в отрицании того, что между монадами-субстанциями нет реальной связи и в утверждении, что “существует действительное взаимодействие субстанций (под которыми Кант понимал в отличие от Лейбница физические монады-элементы.– В. К.), или общение их друг с другом, вызванное подлинно действующими причинами...” (39.

23

“о границах человеческого разума” (39. 1. 349). В. письме, отправленном по поводу названного произведения немецкому философу Моисею Мендельсону 8 апреля 1766 г., Кант писал, что он смотрит “с отвращением, более того, с какой-то ненавистью на напыщенную претенциозность целых томов” по метафизике. Мнение Канта относительно преподносимого публике “запаса” метафизических “знаний” таково: “Самое целесообразное – это снять с него его догматическое одеяние и подвергнуть необоснованные воззрения скептическому рассмотрению...” (39. 2. 364, 365). Кант добавлял, что в своих размышлениях о метафизике он пришел “к важным выводам”, по-новому определяющим метод метафизики и тем самым превращающим ее в действительную науку. Учитывая все эти факты, можно заключить, что в общей форме замысел “критики чистого разума” возник у Канта в 1766 г.

Вопрос о том, что с философской точки зрения представляет собой пространство, занимавший Канта с первых его работ, оказался той трудностью, натолкнувшись на которую его формирующийся “критицизм” принял в основном идеалистический характер, а его прежнее материалистическое миропонимание оказалось редуцированным к тезису об объективно существующих вещах, воздействие которых на человека вызывает у него чувственные представления. В работе “О первом основании различия сторон в пространстве” (1748) Кант, выявляя сложность осмысления топологической проблемы так называемых “неконгруэнтных подобий” при трактовке понятия пространства как “абстракции от отношений действительных вещей между собой”, сделал некорректный (с математической и особенно философской точек зрения) вывод, что “не определения пространства суть следствия положения частей материи относительно друг друга, а, наоборот, эти положения суть следствия определений пространства...”. Включив в данный вывод ньютоновское представление об абсолютном пространстве, Кант идеалистически истолковал последнее “как одно из основных понятий, которые только и делают возможными” все телесные вещи (39. 2. 378).