1.2. Гносеологическая и онтологическая сущность изотопии «еда»

Семантическая изотопия текста представляет собой семантическую цело­стность, которая состоит из элементов, находящихся в единстве и взаимодейст­вии. Каждый из них представляет собой определенный фрагмент действитель­ности, определенную картину мира, без которой не возможно понять и осмыс­лить общее.

Вопросы части и целого входят в круг вопросов, связанных с континуаль­ностью / дискретностью языковых единиц, находящихся в тесном взаимодейст­вии с прикладной математикой, физикой, в частности последними исследова­ниями в области оптики, рассматривающей проблемы образования голограмм. Подобный подход разрабатывается, исходя из «столкновения континуальности реального мира и дискретности индивида, его дискретных действий в этом ми­ре и континуального плана содержания» (Кашкин 1999, с. 141). Континуаль­ность, или целостность, основаны на понятии сходства, которое «интерпрети­руется через отношение толерантности, для которого свойственны симметрич­ность или взаимозаменяемость и рефлексивность или самоидентичность», при­чем бесконечность множеств «приводит к нечеткости, размытости их границ» (Кашкин 1999, с. 141). Это обусловливает бесконечное варьирование и взаимо­действие дискретных единиц, не ограничивающихся рамками текста, а выхо­дящих в действительность, создавая, таким образом, весь образ того целого, к которому такая единица принадлежит. «Подобно тому как по одному предмету интерьера можно представить себе в общих чертах весь облик соответствую­щей среды обитания - включая представление о психологии, поведении, харак­тере взаимоотношений, внешнем облике людей, являющихся обитателями и создателями такого интерьера, - точно так же в каждой отдельной языковой частице, присутствующей в памяти говорящего, проглядывают очертания всей потенциальной коммуникации, частью которой эта частица может являться: це­лый спектр возможных тем, тон общения или повествования, жанровый модус, социальные и психологические портреты потенциальных участников, различ­ные сопутствующие обстоятельства» (Гаспаров 1996, с.106).

К таким дискретным единицам относится СИЕ, которая представляет со­бой замкнутую семантическую систему, включающую большое количество лексических единиц, имеющих повторяющиеся, или тождественные денотатив­ные семы. В семантической системе все лексические единицы представлены в виде знаков, означаемое которых связано с технологическим процессом по из­готовлению того или иного кушанья. Но семантическая система еды не может существовать изолированно, она раскрывается, когда входит в текстовое про­странство (письменного или устного текста) и приобретает ранее скрытые кон-нотативные признаки, выступая в качестве ценности, образа, цели. Р. Барт, ис­следуя систему моды, пишет о том, что «анализ, дойдя до уровня риторики, во­влекаясь в этот процесс, вынужден оставить свои формальные предпосылки и сделаться сам идеологическим, признавая те пределы, что ставят ему, с одной стороны, исторический мир, где он высказывается, а с другой стороны, собст­венная жизнь того, кто его высказывает» (Барт 2003, с. 266). СИЕ осмысляется только в каком-либо событии, где получает новые компоненты в соответствии с контекстом и способность отражать состояния, обстоятельства, историческую действительность, т.е. пониматься идеологически.

Осмысление предметного мира осуществляется в рамках феноменологи­ческих исследований. Труды Гуссерля, Шпета, Лосева, Мерло-Понти возвра­щают сознание человека к вещественному миру, - «Назад, - к вещам!», - писал в одной из своих работ Гуссерль. Феноменология движется к первоистокам проявления данности вещей в сознании, причем движение идет «не от привыч­ного нам мира к сознанию, а от сознания к миру» (Штайн 1996а, с. 75). Будучи составной частью текста, «предмет переживается в авторском сознании и передается в сознание читателя, учитывая моменты предшествующего опыта и «творчество» нового, с помощью которого производится переход к чистому со­зерцанию, устанавливая его совмещение со значением» (Штайн 1996а, с. 75). Понять предмет, по мнению феноменологов - это значит эстетически пережить его в своем сознании, осознать всю красоту и мощь этого предмета для того, чтобы затем ответить на него, т.е.

Феноменология ставит только одну задачу - дать смысловую картину са­мого предмета, описывая его таким методом, как этого требует сам предмет. По мнению ранних феноменологов, предмет должен восприниматься «очищенным от проявлении какого-либо сознания, он сам осознает себя и может влиять на инобытие, так же как и инобытие может влиять на него», т. е предмет рассмат­ривается в его эйдосе. (Лосев 1982, с. 57).

Выделяя основные концептуальные свойства предмета, мы не можем оста­навливаться только на объективных свойствах «очищенного предмета», мы должны учитывать и субъективный аспект, т. е. «познание самого высказываю­щего то слово» (Шпет 1989, с. 137). Феноменологи придавали субъективному фактору побочную функцию, Мейер и затем М.М. Бахтин пересмотрели «ие­рархию» слоев смысла. По их мнению, эти категории «диалогичны», так как они звучат в человеке в качестве голоса самой реальности, только в бахтинской позиции, такой императивно звучащий «голос сохраняет в себе отчуждение и безличные истины» (Бочкарев 2001, с. 395). Итак, гносеологическая структура имени имеет право на диалогичное существование субъективных и объектив­ных смыслов, т. е. в слове и в имени происходит встреча «всех мыслимых и возможных слоев бытия», что определяет интенциональность предмета. В про­цессе интенциональных актов происходит конструирование интенционального предмета, учитывающего воспоминания, восприятие, оценку, воображение. Особую роль при этом играет рефлексия, направленная на «предметно-объектные структуры сознания, на собственное Я и в то же время выявляет ак­ты сознания» (Штайн 1996, с.78).

Подобные рассуждения соотносятся с гипотезой П.А. Флоренского, выдвинутой в работе «Напластования эгейской культуры» о двухслойном строении реальности, при которой предмет входит во Всеединство бытия как его неотъемлемая часть, поскольку «Бог мыслит вещами», поэтому ноумен может просвечиваться сквозь феномен, следствием чего может быть историчность вещи и формирование событийных исторических связей (Флоренский 1917), т.е. «вещь в своем эстетическом воплощении выступает как со-бытие с другими вещами, с эпохами, пространствами, со-бытие с мыслью, со-бытие с самим бытием» (Неретина 2002).

Таким образом, происходит перенос феноменов из сферы сознания в сферу бытия, которую осуществил неортодоксальный представитель феноменологи­ческой школы М. Хайдеггер. По его мнению, феномен «есть та сущность, то последнее, что существует само по себе. Феномен может быть открыт человеку, а может быть сокрыт от него. В «Пролегоменах» он пишет о том, что феномены лишаются корней, отрываются от своей почвы и остаются непонятыми в их вещном происхождении» (Пржеленский 2001, с. 89). Хайдеггер видит главную причину сокрытия в теоретическом освоении и повседневной рационализации. Значительную роль в сокрытии играет феномен повседневности, как «особый нетематизируемый экспликат реальности. Ведь повседневность является непро­стой темой как раз в силу своей принципиальной нетеоретичности. Человек привык формировать свое теоретическое мышление на определенной дистан­ции от чувства обыденного, т.е. привычного и наглядного» (Пржеленский 2001,

с. 89).

Такое бытовое понятие как еда, обозначающее практические действия, ока­зывается на задворках семантической теории, т. к. оно никогда никем не было спланировано и представляло собой определенную систему только в действи­тельности, но в семантической теории оно «превратилось в лабиринт, который не был спланирован какой-либо центральной инстанцией и не был задан по ка­кому-то образцу». (Вальденфельс 1991, с. 41). Можно предполагать, что обы­денные и не до конца осознаваемые нами определения семантических единиц и действий, связанных с едой, были сокрыты от нас как раз феноменом повсе­дневности, что не давало возможности вводить его в научную парадигму зна­ния. Но еда всегда оставалась одной из основных форм бытовой жизни челове­ка, которая всегда получала свою реализацию в художественных текстах (эсте-тизировалась), о чем свидетельствуют анализируемые тексты, поэтому такие единицы могут подвергаться анализу.

Анализ единиц СИЕ проводится исходя из ситуативного контекста, в кото­ром они приобретают коннотативное значение. Р. Барт назвал знаки подобного рода коннотативными вследствие того, что они не читаются, а воспринимаются, поскольку интерпретация находится в прямой зависимости от образованности читателя.

Идентификация значения единиц СИЕ производится в исследовании, учи­тывая знания, полученные в различных областях науки. Это позволяет нарисо­вать адекватную картину того исторического периода, в рамках которого про­изводится анализ. Таким образом, СИЕ становится «средством выражения об­щественного мироощущения, обладающего отчетливым культурным содержа­нием». Еда представляет собой особый язык - «язык культуры: не только пото­му что здесь находят себе выражение в материальных формах духовное содер­жание, но и потому еще, что текст на этом языке читается лишь на основе культурно-исторических ассоциаций» (Кнабе 1989, с. 36)

Принимая во внимание тот факт, что все науки определенного периода взаимодополняют друг друга, т. е. с помощью одной из них можно определить содержание другой, то многие явления, происходящие в литературе находят от­ражение в различных видах искусства. СИЕ относится к описанию бытовой жизни человека, к описанию окружающей его жизненной среды, которая «по­степенно сама становится формой существования искусства» (Кнабе 1989, с.28).

В этот период в старых видах искусства наблюдается ломка традиционных композиционных форм, разрушается самая устойчивая условность - понятие стиля как стерильно чистого явления. Произведения строятся на основе колла­жа, например, в музыке за счет введения цитат из сочинений старых компози­торов, в живописи, графике - за счет свободного использования перспективы. В песнях Б. Окуджавы, кинематографе А. Тарковского, В. Шукшина, мозаике Л. Полищука, С. Щербининой, повестях и романах В. Астафьева, В. Можаева, В. Распутина, живописи статичные монументальные формы 20-50 годов отсту­пают на второй план и заменяются динамическими формами, приобщающего читателя и зрителя к диалогу. Ломка старых условностей отражается и на при­роде бытовых явлений, они получают символическую природу, поскольку но­вая культура, возникающая в период 60-80- годов стремилась к символизации культуры и истории.

Наряду с другими бытовыми явлениями, окружающими человека, СИЕ способна отображать все социальные исторические процессы определенного периода и воспроизводить это в искусстве, т.к. все ее означаемые имеют конно-тативную природу, которая находится в зависимости от социально-культурных знаний интерпретатора. Следовательно, СИЕ может отражать явления окру­жающей действительности и вступать с ними в ассоциативные связи.