4.2. Выходцы из Западной Европы и русские торговые люди

Судя по запискам иностранцев о России XVII века, первое, что отмечали иноземцы, вступая в отношения с русскими купцами, — это их необыкновенная хитрость и склонность к обману в торговых делах.

Нелестное мнение о «московитских» купцах складывалось у иностранных путешественников, по всей видимости, после общения с западноевропейскими купцами, торговавшими в России и успевшими «набить шишек» при заключении сделок и, возможно, преувеличивавшими склонность русских к хитрости и обману. Нельзя также исключать влияния сочинений о Московии XVI века, в которых русские купцы описывались как хитрецы и обманщики[558].

Попадая в Московское государство, иностранные купцы оказывались в условиях иной, нежели у себя на родине, культурной традиции, которая проявлялась в том числе и в манере ведения торговых операций. Иноземцы с изумлением обнаруживали, что совершение сделок русскими воспринимается как соревнование покупателя и продавца в хитрости и предприимчивости. Претензии иностранцев относительно способа ведения дел торговыми людьми Московского государства последними едва ли принимались во внимание. «По их мнению, торговать нужно с умом и смыслом или совершенно не касаться этого дела»[559]. Желающих торговать с Россией швед Кильбур- гер предостерегал: «Русские купцы по большей части от природы так ловко обучены всяким выгодам, скверным хитростям и проказам, что и умнейшие заграничные торговцы часто бывают ими обманываемы. Кто, напротив, хочет обмануть русского, тот должен сам приехать и не быть глупым»[560].

Западноевропейским купцам, торговавшим с Россией, не следует отводить роль заведомых и постоянных жертв обмана со стороны русских. Без сомнения, иноземцы быстро усваивали правила игры, по мере сил старались им соответствовать и подчас не без успеха. Несколько московских купцов, по словам Олеария, «упрашивали некоего голландца, обманувшего их в торговле на большую сумму денег, чтобы он вступил с ними в компанию и стал их товарищем по торговле. Так как он знал такие мастерские приемы обмана, то они полагали, что с этим человеком будут хорошо торговать»[561]. По мнению английского врача Самуила Коллинса, «с тех пор как (русские купцы. — С. О.) начали вести торговлю с голландцами, еще более усовершенствовались в коварстве и обманах». Впрочем, возможно, в англичанине говорило чувство неприязни к голландцам — основным конкурентам британского купечества в России. В 1660 году царский комиссар Иван Гебдон написал в Россию из Голландии, что местные купцы чрезвычайно боятся обманов со стороны русских: «...во всякой русской товар такой обман, что стыдно слышеть, не токмо видеть»[562].

Очевидно, русским купцам было свойственно некоторое своеобразие деловой этики. Олеарий, повествуя о хитростях «московитов», с удивлением подметил: «...странно, что... тем не менее, многие из них полагают, что грех не отдать лишек человеку, который при платеже денег по ошибке уплатит слишком много. Они говорят, что в данном случае деньги даются по незнанию и против воли, и что принятие их было бы кражею [а в случае обмана] участник сделки платит по доброй воле и вполне сознательно»[563]. Вместе с тем русские торговые люди допускали любую хитрость на этапе обсуждения условий сделки и были не прочь использовать себе в прибыток любое упущение контрагента. В том числе и его недостаток внимания при проверке качества проданного ему товара.

Рассматривая известия иноземцев о характере русских купцов в контексте развития торговых отношений России и Запада в XVII веке, можно прийти к выводу, что, либо «нечестность» русских торговых людей была сильно преувеличена иностранными мемуаристами, либо западноевропейским купечеством были найдены адекватные способы ведения дел с русскими торговыми людьми.

Важнейшим аспектом отношений русского и западноевропейского купечества была борьба за русский рынок. Известно о коллективных челобитных русского купечества 1627, 1635, 1637, 1639, 1646 и 1649 годов. В адрес иноземцев выдвигался один и то же комплекс обвинений: 1) иностранные купцы приобретают посадские дворы и ставятся на них со своими товарами; 2) ведут, вопреки запрету, мелкую розничную торговлю; 3) проезжая внутрь страны, узнают стоимость русских товаров и спрос на западные изделия, отчего цены на русские товары падают, а на иностранные растут; 4) на архангельской ярмарке торгуют между собой русскими товарами и продают их тем иностранцам, которые не имеют доступа вглубь страны, тем самым отбивая заработок у русских купцов и вытесняя их с рынка.

По мнению К. В. Базилевича, «перед такой организацией совершенно бессильна была русская торговля с ее устаревшими, несколько наивными приемами. Воображению русских торговых людей, плохо разбиравшихся в противоречиях между отдельными группами иностранных купцов, рисовался некий

15ьДемкин А. В. Западноевропейское купечество в России XVII в.

Вып. 1.М., 1994. С. 57,129.

общий "заговор" последних, имевший целью окончательно уничтожить русскую торговлю». Единственным средством борьбы с этой опасностью купцы видели запрет иностранным купцам проезжать внутрь страны, огранив их деятельность торговлей в пограничных городах[564].

Челобитные русских купцов заметного успеха не имели. Лишь в 1646 году была отменена беспошлинная торговля английских купцов, а после казни Карла I в 1649 году английская Московская торговая компания лишилась права торговать внутри России. Высылке англичан был придан смысл политического акта, но весьма вероятно, что некоторую роль сыграли и просьбы купцов[565].

В наибольшей степени деятельность торговых иноземцев била по интересам крупного купечества, стремившегося захватить в свои руки весь торговый обмен с заграницей. Масса же средних и мелких торговцев была, напротив, тесно связана с интересами западноевропейского купечества. Основу благополучия этого слоя составляла посредническая деятельность при продаже иностранных изделий и закупке русских товаров, и борьба с присутствие в стране западноевропейского купечества в их намерения не входила[566].

Уникальный документ недавно был опубликован известным исследователем торговли западноевропейского купечества в России А. В. Демкиным. В 50—60 гг. государю была подана коллективная челобитная, в которой не только русские торговые люди, но и «приезжие иноземцы розных земель, галанцы и анбурцы» требовали ликвидировать привилегии — запретить иностранным купцам торговать внутри государства. При этом русское купечество предрекало свое разорение, а непривилеги- рованные иностранцы грозили перестать приезжать на архангельскую ярмарку в случае неудовлетворения их требований.

Мотивы челобитчиков вполне понятны. Обладавшие льготами западноевропейские купцы дешево скупали товары у мелких поставщиков, сбивая цену оптовым продавцам, препятствовали непосредственным контактам непривилегированных иноземных купцов и русских торговых людей[567]. Не имевшим жалованных грамот иноземцам было трудно выдержать конкуренцию привилегированного купечества, продававшего западные товары во внутренних районах России по более низким ценам. Консолидация русских и иностранных купцов стала возможна вследствие осознания общих интересов. Характер отношений русского и западноевропейского купечества определялся сугубо экономическими факторами. Явного влияния фактора религиозной неприязни в деловых связях русских торговых людей и иноземцев не просматривается.

После 1667 года новых челобитных от русских купцов не поступало, т. к. таможенные барьеры поставили их в более выгодное положение на русском рынке. Дозволяя иноземным купцам торговлю внутри страны, правительство увеличило размер таможенных пошлин, что повысило доходы казны и вместе с тем облегчило положение русских купцов[568].

Спутник Антиохийского патриарха Макария, дьякон Павел Алеппский, постоянно превозносивший в своем сочинении набожность и твердость в вере русского народа, описал любопытный эпизод: «Мы были свидетелями, что когда мы им (русским торговцам. — С. О.) давали пиастр — реал, они не брали его, но плевали на него, то есть на изображение франков... Говорили: деньги нашего господина царя лучше денег еретиков франков». Такое поведение купцов Алеппский объяснял презрением православных людей к «еретикам» и всему «еретическому»[569]. Действительность же была гораздо прозаичнее.

На территории Московского государства в качестве платежного средства ходили только русские деньги. Иностранное серебро обменивали на русскую монету по довольно низкому курсу. Не удивительно, что русские продавцы не хотели связываться с чужими деньгами. Спутники антиохийского патриарха были не единственными, кто испытывал подобные трудности. Шведские послы в 1656 году жаловались, что за рейхсталеры русские дают вместо 50 копеек всего 45 копеек, а часто совсем их не принимают или же ценят по весу[570].

В начале 60-х Патрик Гордон испытал немало неприятностей в домах купцов, к которым его определили на постой. Хозяин одного из домов, стараясь выжить Гордона, даже приказал сломать печь, отапливавшую помещение, занимаемое шотландцем. Другой купец ценой значительных расходов сумел выхлопотать распоряжение из приказа Большого дворца о переводе Гордона на другую квартиру[571]. Неизвестно, играла ли роль национальность и вероисповедание Гордона в нежелании купцов терпеть его в своих домах или они столь же рьяно пытались бы избавиться от любых непрошеных постояльцев. Впрочем, на протяжение своей службы в Московском государстве Гордону приходилось встречаться и с гостеприимством русских купцов.

Специфические отношения складывались у иноземцев с русскими гостями — представителями привилегированной группы русского купечества. На гостей возлагались обязанности следить за соблюдением интересов государевой казны при совершении торговых операций, быть у «таможенного дела», торговать казенными товарами и др. Кильбургер в 1674 году писал о них: «Гости — царские комерц-советники и факторы и неограниченно управляют торговлей во всем государстве. Это корыстолюбивая и вредная коллегия»[573]. Возможно, слова шведа характеризуют общее настроение иноземных купцов. По роду самой службы гостей их отношения с западноевропейскими купцами едва ли могли обойтись без конфликтов. Среди архивных материалов о сношениях России с иностранными державами нередко встречаются жалобы иноземных торговцев на русских гостей. Иноземцы обвиняли архангельских таможенных голов (эту должность занимали наиболее известные гости) в грубости и произволе, несправедливом аресте их имущества, неправильной оценке товаров, в завышении и повторном взимании пошлин и т. д.[574]

Далеко не всегда причиной жалоб иностранных купцов был избыток радения гостей на государевой службе. Параллельно с выполнением служебных обязанностей гости сами вели торг с иноземцами и русскими людьми, подчас злоупотребляя своим положением к собственной выгоде. В 1658 году западноевропейские купцы из Архангельска жаловались в Москву на притеснения от гостя Василия Шорина. По словам иноземцев, Шорин «для своих многих товаров... поволною торговлею тор- говат с русскими людми им не дал... и русским людям угражи- вал протаможем и правежем, и батоги, для того что б ему и ево прикащиком преж всех торговат с нами своими товары пенкою и юфтями болшою ценой»[575].

Русские купцы относились к категории лиц, имевших формальное право выезжать за рубеж. По условиям Столбовского мирного договора 1617 года «подданным торговым людем Российского царствия Новгоротцкого и Псковского государства и из ыных городов, заплатя свою пошлину, по прямым таможням, вольно и без помешки торговали в Стекольне, в Выборге, в Колывани, в Ругодиве и в ыных городех в Свейской и в Финской и в Лифляской земле...». Оговаривалось наличие русских торговых дворов «в Колывани, в Стеколне и в Выборе», причем на дворе в Колыване дозволялось иметь церковь, «как из- стари было»[576]. Положения Столбовского договора были в основном подтверждены Кардисским «мирным докончанием»[577]. Таким образом, для некоторой части русских купцов была открыта возможность к знакомству с жизнью Европы, нравами и традициями населявших ее народов. Яков Рейтенфельс отмечал: «Могут, однако, и русские купцы выезжать за пределы отечества, но непременно с разрешения царя и с обязательством вернуться обратно. Они имеют вне своего отечества несколько складочных мест... как, например, в Гольме, в Швеции... в Риге и Ревеле в Ливонии... куда они свозят товары и продают без всякого стеснения»[578]. Число русских торговцев, выезжавших со своими товарами за рубеж было невелико. В основном в заграничную торговлю со Швецией вовлечены были торговые люди Пскова, Новгорода и окрестных земель[579].

Власти, неодобрительно взиравшие на контакты русских людей и иноземцев, делали исключение для торговых людей. В наказе из Посольского приказа ведающему Немецкой слободой дворянину Матвею Поздееву предписывалось расспрашивать русских людей, направляющихся к иноземцам, «да буде скажут, что они москвичи или которых городов торговые люди и которого ряду и идут к тем иноземцам для взятку или рос- платы товарных денег и тех людей... велеть пущать без задержания и безо всякой зацепки»[580].

Как допустимые рассматривались «визиты вежливости» торговых людей иностранным дипломатам. Иногда русские купцы и сами приглашали участников посольства к себе в гости. Николаас Витсен, дворянин из свиты голландского посла, во время пребывания в Торжке (январь 1665 г.) получил приглашение на обед в дом русского купца, где его принимали по русскому обычаю. На следующий день купца угощали голландцы[581]. В 1675 году в Устюге посла голландских Штатов Кунрада фан Кленка посетил некий богатый русский купец и подарил ему фарфоровую китайскую вазу. В Тотьме приветствовать посла в одних санях с воеводой приехал богатый русский купец Иосиф Андреевич. Он же присутствовал на приеме в честь посла у воеводы и провожал посольство при отъезде из города[582]. Следует отметить, что в основном русские купцы посещали голландских дипломатов — именно голландцы во второй половине XVII занимали доминирующее положение в торговле с Россией.

Относительная свобода в общении с иностранцами, возможность побывать за рубежом, привозные товары и иностранные предметы, проходящие через руки русских торговых людей, делали возможным пробуждение в этой среде интереса к западной культуре. Побывавший в Европе новгородский купец Петр Микляев хотел поручить Адаму Олеарию сына для обучения его немецкому языку и латыни, но «не мог получить на это позволения ни от патриарха, ни от царя»[583]. Богатые русские купцы могли украсить свой быт «немецкими» вещами, не уступая в роскоши обстановки представителям московской знати. 20 апреля 1665 года Витсен записал в своем дневнике: «Я посетил Аверкия Степановича Кириллова, первого гостя, которого считают одним из самых богатых купцов. Он живет в прекраснейшем здании: это большая и красивая каменная палата... обстановка внутри дома не хуже, в окнах немецкие разрисованные стекла. Короче — у него все, что нужно для богато обставленного дома: прекрасные стулья и столы, картины, ковры, шкафы, серебряные изделия и т. д. Угощение подавали на красивом резном серебре, очень чистом. Все слуги были одеты в одинаковое платье, что не было принято даже у самого царя».

Аверкий Степанович, угощая голландцев, беседовал с ними о появившейся комете, показывал им некую «книгу предсказаний будущего», переведенную на русский язык[584]. Едва ли примеры П. Микляева и А. Кириллова являются типичными для всего русского купечества или даже для той его части, что вела дела с иностранцами. Тем не менее, очевидно, что и в среде торговых людей возможны были культурные подвижки навстречу Западу.

Чрезвычайно любопытное литературное произведение 60-х гг. XVII века — «Повесть о Савве Грудцыне», как принято считать, «первый русский опыт романа». По-видимому, автор повести, как и главный герой — Савва Грудцын, принадлежали к торговому сословию. (Грудцыны-Условы — реально существовавшая купеческая фамилия.) Повесть описывает приключения купеческого сына. Накануне Смоленской войны Савва Грудцын поступает в солдатский полк. Немецкий полковник, обучавший солдат, «видя Савву млада суща, а в воинском учении зело изрядно поступающе старых воинов и началников превосходяще... велми его возлюби и назва сыном своим, даде ему шляпу з главы свое и вручи ему три роты новобраных сал- дат». «Повесть...» представляет собой явное свидетельство того, что взгляд на «немцев» как на знатоков военного дела и учителей русских людей был присущ не только представителям служилого сословия. Однако образ иностранного офицера полностью адаптирован к поведенческой культуре русских людей и не проявляет никаких «немецких» особенностей. Свое восхищение способностями Саввы и свою симпатию к нему немецкий полковник выражает, как русский человек — дарит головным убором и называет своим сыном. Последнее обстоятельство является признаком отсутствия у автора сколько-нибудь четких представлений о нравах и обычаях «немцев»[585].

4.3. Городские низы и крестьяне

В историографии вопроса «Русское общество и выходцы из Западной Европы» мы постоянно встречаем утверждение о негативном отношении русского населения к иностранцам — «немцам», всецело обусловленном религиозной неприязнью. Так, исследователь Л. Рущинский полагал, что разница в вере русского человека и «немца» «всегда отделяла последнего от первого, как нечто нечистое и не достойное имени истинного христианина, как нечто враждебное ему. Вероисповедальная разность служила для русских основой непреодолимого отвращения к иноверцам»[586]. Это утверждение не встретило возражений и в работах историка Д. В. Цветаева[587]. Об исключительной враждебности московского населения к выходцам из Западной Европы писали Н. П. Милюков и В. Я. Уланов[588]. В некоторых исследованиях последних лет можно встретить мнение, что события Смутного времени определяло отрицательное отношение русских людей к иноземцам в течение почти столетия[589].

Действительно, записки иноземцев о пребывании в России XVII века изобилуют описаниями оскорбительных выходок русских горожан в адрес «немцев». По-видимому, в XVII веке устные оскорбления и насмешки постоянно преследовали выходцев из Западной Европы на улицах русских городов. Адам Олеарий писал о том, что и торговые и служилые иноземцы специально заказывали и носили одежды наподобие русской, «чтобы не встречать оскорблений... со стороны дерзких зло- умышленников», до тех пор пока по настоянию патриарха Никона на ношение иностранцами русского костюма не был наложен запрет[590]. Вынужденные просить защиты у властей, «немцы» подали челобитную о том, что «они... без всякой причины подвергаются поношению и несмотря на верную службу и доброе расположение государя, на улицах со стороны разных оборванцев встречают и слышат столь постыдные слова». В ответ на просьбу иноземцев от имени государя было публично объявлено: «Кто с. этого дня будет кричать [подобные слова] хотя бы вслед самому незнатному из немцев, тот, без всякого снисхождения будет наказан кнутом»[591]. Несмотря на жесткость принятой меры, попытка отучить русских горожан от привычки дразнить выходцев из Западной Европы, по-видимому, успеха не имела. В более поздних по времени записках иноземцев мы встречаем свидетельства того, что оскорбления и насмешки не прекратились. «И хотя эта легкомысленная дерзость языка нередко наказывается тяжелым бичеванием, все-таки русские от нея нисколько не исправляются»[592]. В самом конце XVII века Корб в своем дневнике отмечал, что нападки на «немцев» были любимой утехой московского простонародья[593].

В чем же причина? Почему русские люди упорно продолжали насмехаться над «немцами», несмотря на угрозу «жестокого наказания»? По мнению В. Я. Уланова, оскорбления и насмешки есть следствие нетерпимого отношения русских людей к иноверцам[594]. Однако результаты анализа источников мешают безоговорочно согласиться с этим утверждением.

Описывая положение иноземцев в России XVII века, Адам Олеарий дал происхождению названия «Кокуй», т. е. московскому месту жительства выходцев из Западной Европы, следующее объяснение: «Это место лежит на Яузе и получило название Кокуй по следующей причине. Так как жены немецких солдат, живших там, видя что-либо особенное на мимоидущих русских, говорили друг другу Kuch! Kuch hie! т. е. "Смотри! Смотри здесь!", то русские переменили эти слова в постыдное слово "х-й, х-й" (что обозначает мужской член) и кричали немцам, когда им приходилось идти в это место в виде брани: "Немчин [м]чись на х-й, х-й", т. е. "Немец убирайся на..."». «Немцы» освободились от этих позорных криков только после того, как во исполнение царского указа несколько грубиянов были наказаны так, что ушли домой с окровавленными спинами[595].

В записках иноземцев, посещавших Москву во второй половине XVII века, можно встретить утверждение, что свое второе название Немецкая слобода получила от ручья или небольшой речки Кокуй (приток р. Чечоры), протекавшей в той местности[596]. Ф. Кильбургер в 1674 году писал, что большинство «немцев» «живут в особом месте, называемом ими Немецкой слободой и лежащим на хороший мушкетный выстрел от Москвы между р. Яузой и ручьем Кукуем, откуда происходит известная во всей России, но презрительная для иностранцев поговорка: Tschisna Kukui. «т. е. "Шиш на Кукуй"»[597]. Версии о происхождении названия слободы по названию ручья придерживался историк С. К. Богоявленский[598].

Кукуй или Кокуй является довольно распространенным русским топонимом и встречается в разных районах страны. «Кокуем» называли места игрищ во время языческого праздника Ивана Купалы. Позднее слово «кокуй» приобрело «христианский» смысл — так стали называть места древних захоронений, где люди погребались не по христианскому обряду. По мнению краеведа и исследователя истории Вологодского края А. Кузнецова, термин «кокуй» финно-угорского происхождения. Финское слово «кокко» означает праздничный кос- тер в день летнего солнцестояния, а на языке вепсов «кук» — холм, горка (костер в честь солнца, как правило, разжигали на высоком холме)[599]. Так или иначе, топоним Кукуй, или Кокуй, не уникален и не обязательно связан с присутствием иноземцев.

Скорее всего версия московского корреспондента Олеария о происхождении топонима «Кукуй» как трансформации (передразнивании) иноязычной фразы в русское ругательство, ошибочна. Однако в любом случае возникает вопрос: какие обстоятельства и события в среде, окружавшей иноземцев России XVII века, побудили его именно таким образом истолковать название места жительства «немцев» на Москве? Очевидно, что подобное истолкование едва ли могло появиться иначе чем под влиянием специфического поведения русских горожан — постоянного передразнивания и насмешек в адрес выходцев из Западной Европы.

В своем «Сказании...» Яков Рейтенфельс писал: «Русские не стесняясь задирают и иностранцев всяких, в особенности же немцев, бесстыдными речами и если встретятся случайно с ними, то громко обзывают глупейшей бранью "шишами" (schisch)»[600]. Но, что могло означать слово «шиш» применительно к выходцам из Западной Европы? Слово «шиш», или «шиши» в русском языке имело множество значений. «Шишами» в XVII веке называли разбойников и бродяг, лазутчиков- шпионов, нечистую силу. Существовал и ряд других значений, в большей или меньшей степени подходящих для оскорблений в адрес «немцев»[601].

Услышанное Рейтенфельсом «schisch», выкрикиваемое в адрес «немцев», очевидно могло бытовать как самостоятельное ругательство, так и в качестве начальной части насмешки, постоянно сопровождавшей «немцев» на улицах русских городов — «Шиш на Кукуй». При этом в последнем случае «шиш», по всей видимости, использовалось как междометие в значении «кыш, прочь» или «убирайся на...», как указано у Олеария[602]. (В издании на русском языке «Путешествия...» Олеария 1906 года, очевидно, имеет место неточность: «Nimzin tzisna chui chui», распознанное A. M. Ловягиным как «Немчин [м]чись на...», есть не что иное как «Шиш на...»[603].)

Есть и другие подтверждения значения «шиш» — как «кыш» или «прочь». Описывая проезд шведского посольства по Новгороду в 1684 году, Ю. Спарвенфельд сообщал, что, когда шведы начинали рассматривать знатных русских женщин с городских стен, наблюдавших за процессией, русские всадники ругали их и кричали «шисс». Когда стрельцы, сопровождавшие шведов, услышали это, они всерьез били кричавших[604]. Голландец Николаас Витсен, будучи проездом в Торжке, в январе 1665 года сделал в своем дневнике следующую запись: «Мы услышали на наш счет некоторые грязные поговорки, и нас посылали (курсив мой. — С. О.) к местожительству немцев в Москве, что является оскорблением»[605]. Помимо значения слова «шиш», в выражении «шиш на Кукуй» запись Вит- сена подтверждает и что «известная во всей России, но презрительная для иностранцев поговорка» действительно имела хождение не только в Москве.

Сообщения иноземцев о бытовании в среде русских горожан такой насмешки подтверждается и русскими источниками XVII века. В 1677 году некий Максимко Павлов, оправдываясь после драки с англичанином Чарльзом Гердоном, говорил в роспросе: «Вез он к себе за Москву реку на телеге птичьи клетки, и на Балчеке де встретился с ним иноземец против харчевен и кружала. И того иноземца с стороны подразнили и молвили "шиш на Кукуй». И то де иноземец бросился к нему

Максимке к телеге и учал ево бить тростью и клетки все перебил. И он де от него скача с телеги (стал. — С. О.) утолятца и отходить, и тот де немчин выня шпагу учал колоть, и поколов побежал проч к Москворецким воротам, а [он] покиня клетки бежал за ним и кричал "караул"»[606].

Возможно и еще одно значение слова «шиш» собственно ругательное. В контексте оскорбительных насмешек русских горожан над «немцами» ругательство «шиш» можно было бы рассматривать как иносказательную замену другого, явно непристойного, ругательства «фаллического происхождения», что вполне подтверждается символикой жеста (шиш — кукиш). В 1678 году на дворе английского посланника Ивана Гебдона возник конфликт между людьми из свиты посланника и караульными стрельцами. Свидетельские показания по делу о «бесчестье» давал оказавшийся на месте ссоры целовальник полумясницкой сотни тяглец Ивашко Иванов: «И к послани- чью де крыльцу приходили десятник и стрелцы и говорили посланнику невежливо и громко... А матерны де посланника те стрелцы бранили [ли] того он де недослышал. Толко те стрелцы говорили посланнику невежливо, а людей де посланнико- вых стрелцы бранили и называли шишами»[607].

Австриец И. Корб упоминал еще об одном «оскорбительном для немцев» ругательстве русских горожан: «frica» — (фря? — С. 0.)ш. В Новгороде — центре приграничной торговли — население было знакомо с иностранцами (в особенности со «свейскими немцами») лучше, чем где бы то ни было. Даже в уличных насмешках новгородцев можно заметить их некоторое знакомство с нравами и привычками своих соседей. В 1629 году жаловались «все королевского величества торговые и иные люди, что им по улицам повольно ходить не мочно, потому, что за ними кличют и называют их шала- кушники и курятными тати и иными позорными слове- сы»[608]. По словарю Даля, салакушка — рунная рыбка балтийского моря, из рода сельдей (т. е. салака. — С. О.). Салакуш- ник — охотник до салакушки[609]. Что же касается «курятных татей», то, по всей вероятности, такую память о себе шведы оставили со времен оккупации Новгорода в начале века.

Насмешки русских людей непосредственно (текстуально) не несут в себе негативной оценки «немецкой веры» и напрямую не соотносимы с проявлением религиозной неприязни к выходцам из Западной Европы. Да и сами «немцы», по-видимому, никак не увязывали этих «постыдных слов, грязных поговорок, глупейшей брани» в свой адрес со своей принадлежностью к иной, чем у русских людей религии. По крайней мере, мы не встретили таких утверждений в сообщавших о дерзостях русских горожан сочинениях Адама Олеария, Николааса Вит- сена и др. Яков Рейтенфельс в своем «Сказании...» сведения об оскорблении «немцев» русскими людьми поместил среди других примеров, свидетельствующих, по его мнению, об общей грубости нравов московитов и склонности их к сквернословию[610].

Юрий Крижанич поступил на службу московскому государю в конце 50-х гг., жил в Москве, носил русскую одежду, хорошо владел русским языком. Хорват-католик, он не скрывал своей веры, и тем не менее не встречал со стороны окружавших его русских горожан неприязни или отчужденности. Напротив, Крижанич близко сошелся со своими русскими соседями, часто бывал у них в гостях, вместе с ними веселился, праздновал Рождество и Святки[611].

В XVII веке на улицах русских городов выходцы из Западной Европы в костюмах своей страны представляли собой зрелище весьма экзотическое, ярко выделяющееся на общем фоне и в высшей степени чужеродное. С. В. Оболенская отмечала: «Удивительна устойчивость никогда не затухающего в сознании человека представления о "своих" и "чужих", инстинктивное отталкивание всего чужого как непонятного и неприемлемого»[612].

Непривычного вида платье, отсутствие бороды у мужчин, странная прическа, непонятный язык (тарабарщина) или искаженная русская речь, непонимание (или затрудненное понимание) русской речи — все эти факторы, воспринимаемые визуально и на слух, были, на мой взгляд, первичны в формировании реакции коренного населения на присутствие выходцев из Западной Европы. Специфические формы проявления этой реакции диктовались общим контекстом поведенческой культуры, бытовавшей в русском обществе ХУП века. Многие иностранные путешественники отмечали грубость манер русских людей и их склонность к крепким выражениям. Яков Рейтенфельс в своем сочинении среди различных сведений о государственном устройстве, религии России, нравах и обычаях населения, отдельную главу посвятил сквернословию русских[613]. Олеарий писал: «У них (русских) нет ничего более обычного на языке как: "бл...н с.н, с...н с.н, собака, .6 т... м.ть" и еще иные тому подобные гнусные речи. Говорят их не только взрослые и старые, но и малые дети, не умеющие назвать ни Бога, ни отца, ни мать»[614]. О необыкновенной бранчливости русских писал и Таннер[615]. Подтверждение тому — большое количество исков и дел о «бесчестье» русских людей друг на друга, отложившиеся в приказном делопроизводстве XVII века. Сам государь Алексей Михайлович «тишайший» в минуты раздражения не скупился на ругательства и проклятья, а временами доходил и до рукоприкладства. Так, например, раздраженный хвастовством боярина Ильи Милославского, царь пинками выгнал его из палат, осыпая грубой бранью. Подобным же образом Алексей Михайлович расправился со стариком окольни- чим Родионом Матвеевичем Стрешневым, «по немощи» отказавшимся разделить с государем кровопускание[616]. На нерадивого чтеца и даже на самого патриарха Никона царь в гневе мог обрушиться с непристойными ругательствами. Павел Алепп- ский писал: «В этой стране у патриарха, царя и вельмож главное ругательство обыкновенно "мужик, бл...н сын"»[617]. Не удивительно, что реакция русских горожан на очевидную инако- вость, «неправильность» выходцев из Западной Европы, выражавшуюся прежде всего в их необычном внешнем виде и разговоре, приобретала формы грубых насмешек.

«Немцев» продолжали дразнить, несмотря на то, что, «если это случается и поблизости есть солдаты, то они сразу могут их отдубасить»[618]. Разумеется, уличные насмешки преследовали не только «немцев», доставалось и другим иноземцам, чей внешний вид привлекал внимание русских горожан. И в этом случае власти также пытались полицейскими мерами оградить иноземцев от насмешек. В 1653 году дана была в Земский приказ «память» о запрещении дразнить «задорнями прозви- щи... и задор чинить приезжим татарам и мордву, и черемису, и чувашу»[619]. Однако репрессивные меры бессильны были кардинально изменить что-либо в уже сложившемся в отношении иноземцев поведенческом стереотипе русского населения.

Помимо названия Немецкой слободы (Кукуй), весьма интересное толкование от иноземцев получил и другой московский топоним — Поганый пруд. Чешский иезуит Иржи Давид, живший в Москве в 80-х годах ХУП века, писал: «В первое время по прибытии они ["немцы"] жили в пределах города, где и теперь есть улица, на которой обитают старожилы. Их счита- ли язычниками, отсюда москвитяне и сегодня называют их улицу "Поганый пруд", или улицей язычников»[620].

Исследователь истории московских улиц П. В. Сытин полагал, что пруд называли Поганым потому, что в него сбрасывали отходы торговцы, забивавшие скот для своих лавок на Мясницкой улице[621]. Так или иначе, в XVII веке выходцы из Западной Европы действительно проживали на Поганом пруде. Стоит задаться вопросом, какие обстоятельства или события заставили иезуита связать употребление характеристики «поганый» с местом проживания «немцев» в Москве? Действительно ли русские горожане в XVII веке считали выходцев из Западной Европы язычниками, как об этом писал Д. Иржи, а ранее и де Род ее[622].

Традиционно в Московском государстве XVII века языческой считали и «басурманскую веру», т. е. ислам. «Погаными», называли мусульман вообще и, в частности татар, хорошо знакомых русскому населению. Однако и выходцам из Западной Европы на улицах русских городов приходилось слышать в свой адрес «поганые» и т. п.[623] Бранили христиан — иноземцев и «басурманами»[624]. Не удивительно, что у некоторых «немцев» могло сложиться впечатление, что «московиты» искренне считают (или считали ранее) их веру языческой. Весьма вероятно, что чуткий слух иноземцев уловил созвучие русского слова «поганый» и латинского «paganus» — язычник.

Едва ли русские люди могли перепутать выходцев из Западной Европы с мусульманами, слишком очевидны были различия как во внешности, так и в костюме. Однако чем же в таком случае объяснить поведение русских горожан, называвших выходцев из Западной Европы «погаными и басурманами»? Могло ли таким образом демонстрироваться негативное отношение к иноверным христианам — «немцам»?

По-видимому, в сознании простых русских людей существовала двунолярная картина конфессионального устройства мира: православные и все остальные — иноверцы. Неправославие «немцев» для русских людей было вполне очевидным, как и неправославие татар. Представления же о вероисповеданиях в странах Западной Европы у большей части русского населения, в особенности центральных районов страны, были смутные или отсутствовали вовсе. (Даже в XIX веке опросы русских крестьян показали полнейшую размытость в представлениях о том, какой веры придерживаются народы в иных землях и чем одна неправославная религия отличается от другой[625].) Эти обстоятельства объективно способствовали формированию в обыденном сознании простых русских людей обобщенного восприятия всех неправославных. При этом некий комплекс представлений об иноземцах-иноверцах одного рода (мусульманах — татарах, с которыми русское население было знакомо издавна) как исторически доминирующий в народном сознании непроизвольно проецировался и на иноверцев иного рода — «немцев», что накладывало свой отпечаток на поведение русских людей. Дразня иноземцев, москвичи смешивали все вероисповедания, показывая «немцам» полу кафтана, свернутую в виде свиного уха[626]. Католик Августин Мей- ерберг, например, был искренне убежден, что «погаными» называют москвитяне всех приверженцев иной, не русской веры[627].

Едва ли русские люди, обзывая «погаными и басурманами» выходцев из Западной Европы, сознательно их приравнивали к «язычникам», демонстрируя, таким образом, крайнюю степень религиозной неприязни к неправославным христианам. По-видимому, в народной среде эти выражения давно стали частью обиходной брани, которую русские люди могли адресовать и друг другу. Во всяком случае, Яков Рейтенфельс среди обычных ругательств и проклятий, которыми «мосхи» награж- дают друг друга, называет оскорбления «язычниками и нечистыми», т. е. басурманами и погаными[628]. Любопытно, но нет никаких упоминаний о том, что русские горожане на улицах называли «немцев» «еретиками», хотя теоретически именно это понятие должно было бы наиболее адекватно отражать отношение православного населения к «иноверцам» из Западной Европы.

Привычка называть «погаными» и «басурманами» иностранцев-христиан в основном бытовала в народной среде. Официальные власти Московского государства проводили четкую дифференциацию между европейцами-христианами и выходцами с мусульманского востока[629]. На аудиенцию во дворец московских государей в Кремле послов европейских государств и мусульман проводили разными путями: христиан — по лестнице «у Благовещения» на соборную паперть и далее по переходам у Красного крыльца; мусульман — по Средней лестнице сразу на Красное крыльцо, поскольку «басурманам» негоже было проходить через паперть православного храма. Мусульмане не допускались «к руке» государя, а могли целовать лишь царское колено или край одежды[630]. Выражения «басурманская вера, поганые, поганство» и т. д. употреблялись в документах власти применительно только к исламу и народам, его исповедовавшим. Термин «обасурманился» имел в документах однозначное толкование и означал, что лицо, о котором шла речь, принял ислам — сделал обрезание. Для сравнения приведем позднюю (XVIII—XIX вв.) народную поговорку о господах посещавших Европу: «Наши бары за морем басур- манятся, а домой воротятся, свое и не любо»[631]. Традиция называть погаными и басурманами» не только мусульман, а вообще иностранцев (в том числе и европейцев) сохранялась в народной речи довольно долго и встречается на протяжении XVIII-XIX веков.

Многие иностранные путешественники в XVII веке отмечали скрытность и недоверчивость русских людей к иноземцам. С. Главинич отмечал: «Природа Москвитян до того неподатлива относительно своих дел, что они не разболтают, а скорее скроют, что умеют и что у них есть». О том, что русский народ «труден в обращении», писал и шведский военный агент Э. Пальмквист. Подобные замечания встречаются в сочинениях П. Алеппского, С. Коллинса, А. Мейрберга, П. Ламартинье- ра и др.[632] Безусловно, память о Смутном времени и войны, которые вело Московское государство на протяжении столетия, способствовали росту недоверия русского населения к иноземцам. Но, вероятно, была и другая причина, заставлявшая «московитов» избегать обсуждения «русских дел».

Граничащая со шпиономанией подозрительность властей была хорошо известна русским людям, как и беспощадные методы следствия в делах об измене. Вполне вероятно, что боязнь угодить под подозрение у властей и нежелание дать повод для доноса недругам, заставляла русских людей уклоняться от ответов на самые невинные вопросы иноземцев или давать стандартный ответ: «Про то ведает Бог и великий государь».

По мнению Л. Рущинского, религиозные убеждения русских людей, сама их принадлежность к православной вере служила непреодолимым внутренним препятствием к сближению с иноверцами. «Русский человек считал оскорбительным для чести народности, а тем более православия входить в близкие сношения с иноверными не только в делах веры, но и практического, житейского быта»[633]. Однако подобное утверждение представляется по меньшей мере спорным. Серьезной преградой к общению русских людей и выходцев из Западной Европы была политика московского правительства. Неформальные контакты русских людей с выходцами из Западной Европы, как правило, настораживали русские власти, будили сомнения в лояльности этих лиц православному государю и церкви. Очевидно, не слишком полагаясь на «инстинктивное отвращение православных людей к иноверцам», правительство старалось исключить саму возможность общения русского населения с «немцами» путем запретов и угрозы наказания.

Следует отметить одну особенность в содержании статьи 70 главы XX Соборного Уложения 1649 года, запрещающей иноверцам держать у себя во дворах русских работников. В тексте статьи описывается, какая «православным христианам от иноверцев чинится теснота и осквернение, и многие без покаяния и отцов духовных помирают, и в великий пост и в иные посты мясо и всякий скорм едят неволею». Тем не менее, наказанием за нарушение запрета закон угрожал не иноземцам, а именно русским (православным) людям, добровольно пожелавшим поступить на службу к иноверцам. «И ныне по тому же у иноземцев некрещеных русским людям во дворах быть никоемы делы. А будет которые русские люди учнут у некрещеных иноземцев... служить... тех сыскивая чинить им жестокое наказание, чтобы иным таким неповадно было так делати»[634]. Павел Алеппский писал: «Никто из народа не смеет войти в жилище кого-либо из франкских купцов... а то его сейчас же хватают со словами: "...ты вошел чтобы сделаться франком"»[635]. В Немецкую слободу русских людей пропускали лишь по торговым и служебным делам, а также для подвоза необходимых припасов (продовольствия, сена, дров и т. п.), для остальных вход был закрыт. В наказе дворянину, ведающему Новую Немецкую слободу, и подчиненным ему стрельцам предписывалось пресекать попытки «лишних» русских людей пройти к «немцам», задерживать и отводить в приказы[636].

Очевидно, опасения русских властей не были беспочвенными. Русские люди отнюдь не имели непреодолимой внутренней предубежденности против бытовых контактов с выходца- ми из Западной Европы и охотно нанимались на работу к «немцам». Перепись русских людей, служивших у западноевропейских купцов в Архангельске и Холмогорах, 1686 года показала, что многие по десять и более лет жили во дворах у «немцев»[637].

Подчас русские люди проявляли любопытство и к религиозным обрядам «латинян, калвинов и люторов». Так, по свидетельству Б. Таннера, пасхальное католическое богослужение, проводимое посольскими капелланами, собрало вокруг себя толпу русских людей. В другое время смотреть на католическую мессу также «сошлось много схизматиков»[638]. В 1686 году Архангельское духовенство жаловалось государю, что «у иноземцев же построены для мольбы их две кирки, и в летнее де время русские торговые и всяких чинов люди разных городов и Архангельского города жители, во время мольбы их всегда к тем их киркам приходят и их пения слушают»[639]. Культурное влияние выходцев из Западной Европы на основную массу русского населения даже в крупных городах, где существовали «немецкие» общины, было незначительно. Безусловно, сказывалась правительственная политика изоляции иноверцев от православных людей.

Преградой для проникновения в русскую народную среду иноземных новшеств был традиционализм русского средневекового общества. Вместе с «истинной верой» от предыдущих поколений наследовался и некий устоявшийся жизненный уклад и неколебимая убежденность, что формировавшийся веками образ жизни является единственно возможным и правильным для православного русского человека. Рейтенфельс приводит русскую поговорку: «Един царь, едина одежда, едина вера, одни деньги и один язык»[640]. Корб в своем сочинении писал, что русские более всего остерегаются перемен в вере, одежде и монете[641]. Подобные представления являли собой серьезное препятствие для культурных заимствований извне и могли сохраняться в народной среде довольно долго. С. В. Оболенская в статье «Образ немца в русской народной культуре XVIII—XIX вв.» приводит впечатления английского путешественника Д. М. Уоллеса, побывавшего в России в 70-е гг. XIX века. По его наблюдениям, немецкие колонисты, вопреки расчетам русского правительства, так и не оказали цивилизующего влияния на местных крестьян. Русский мужик, писал Уоллес, очень любознателен и внимательно наблюдает за жизнью немецких соседей. Но никогда не помышляет о том, чтобы перенять их обычаи. Для русских крестьян «немцы есть немцы, а русские есть русские, и все тут»[642]. Отношение русских крестьян XIX века к соседям-немцам, по всей видимости, есть слепок более ранней традиции, бытовавшей в русском обществе XVII века.

Любопытнейший памятник народной сатиры XVII века — «Лечебник на иноземцев» — содержит шутовские рецепты «лекарств» из «светлаго тележного скрипу, густого медвежия рыку, мухина сала, блохиного скоку, рыбья следу» и т. п. А также издевательские рекомендации «лечения» разных недугов: «А буде которой иноземец заскорбит рукою, провертеть здоровую руку буравом, вынять мозг и помазать болная рука, и будет здрав без обеих рук»[643]. В XVII веке круг лиц, имевших возможность воспользоваться услугами иноземных медиков, в особенности докторов, врачевавших «внутренние» болезни, был чрезвычайно узок. Однако доктора-иноземцы давали письменные «скаски» с описанием разных болезней, необходимых для борьбы с ними лекарств и методов лечения. Такие «скаски» ходили по рукам, наверняка попадая время от времени и в народную среду. Вероятней всего, рекомендации иностранных медиков были непривычны и непонятны для посадских и слободских людей, вызывали у них удивление и недове- рие. Например, доктора А. Граман и И. Белово предписывали «немощным людем, у которых горло и груди пухнут, под языком жилную отворить да сделать водка, которая холодит, и тою водкой в рот поласкать, а не глотать, плевать вон, а наружно мазать мазми и пластыри прикладывать»[644]. Необычность таких рекомендаций могла породить убежденность в их абсурдности, непригодности, а то и вреде для русских людей. По сути дела, «Лечебник» является пародией — передразниванием врачебных предписаний, которые давали иностранные доктора и своего рода ответом на них, о чем говорит и его полное название: «ЛЕЧЕБНИК ВЫДАН ОТ РУССКИХ ЛЮДЕЙ, КАК ЛЕЧИТЬ ИНОЗЕМЦОВ И ИХЪ ЗЕМЕЛЬ ЛЮДЕЙ; ЗЕЛО ПРИ- СТОЙНЫЯ ЛЕКАРСТВА ОТ РАЗЛИЧНЫХ ВЕЩЕЙ И ДРАЖАЙШИХ»[645].

Из русских горожан в непосредственном контакте с «немцами» находились наемные рабочие, прислуга и должники, отданные в распоряжение своих западноевропейских кредиторов «головою до искупу». Информация о том, какие отношения складывались у русских людей и их иноземных хозяев, сохранилась весьма отрывочная и содержится, как правило, в извет- ных и явочных челобитных, сыскных и судебных делах, что обуславливает несколько односторонний ее характер. Тем не менее, ряд любопытных деталей можно почерпнуть и в такого рода документах. В 20-х годах отставной стрелец Денис Иванов упросился «жить на дворничестве» в Москве у служилого иноземца Федора фон Любцева и, по всей вероятности, был вполне доволен своим положением. Во всяком случае, когда в 1627 году был объявлен указ, запрещавший русским людям жить «в работе» у «некрещеных» иноземцев, Денис Иванов не пожелал покинуть свое место. Тем не менее фон Любцев во исполнение указа «того Дениска с женою ево Матренкою с двора сбил». В отместку Денис известил на немцев «государево дело» — обвинил в непригожих словах на бояр, князей и патриарха Филарета Никитича. Вероятней всего, донос был ложный.

Немцы под пытками отрицали свою вину, а отставного стрельца уже один раз наказывали за напрасно сказанное «государево дело»[646]. (Ложный донос широко практиковался как метод сведения счетов. Айрманн в своих «Записках о Прибалтике и Московии» предостерегал немцев от ссор с русскими людьми, а если это уже случилось, советовал скорее помириться. «Ибо обиженный или озлобленный московит может повергнуть их в великое несчастье, показав... поступок или умысел против царского величества. А по этому обвинению мало кому удается избежать наказания или убытков, как бы не старались себя оправдать»[647]. Корб в своем дневнике приводит рассказ датского посланника о том, как в Воронеже некий «москвитянин» обвинял в измене двух немецких полковников. Иноземцев подвергли пыткам, однако признания не добились. Русский же в последствии заявил, что его донос ложный и немцев он оговорил по злобе, за что и был казнен[648].)

В 1638 году в Новгороде был задержан русский человек Богдан Артемьев. «В распросе сказался вольной человек, уроженец из Дмитрова посаду», долгое время жил Москве — служил у разных иноземцев, «а после того служил у арганного мастера у Мелхерта Лунева 8 лет, а Москвы де взял его с собою... проводить до Новгорода, а из Новгорода отпустить назад, а дурна за ним нет никакова». Слова Артемьева подтвердили трое проживавших в Москве иноземцев (ювелир, переводчик Посольского приказа, «и торговый немчин»). Замечателен и тот факт, что поручителями русского человека Б. Артемьева выступили тоже «немцы». Три иностранных офицера, два «государева золотого дела мастера», один оружейник и еще двое «кормовых иноземцев», не указавших своей профессии, обязались в случае неявки Артемьева по первому требованию в Посольский приказ за него «платить пеню, что государь укажет, и ставить свои порутчиковы головы в его голову место». Готовность «немцев» поручиться за русского человека в подобной ситуации указывает, по меньшей мере, на то, что иноземцы хорошо знали Богдана Артемьева и доверяли ему[649].

Обвинения хозяев-«немцев» в религиозных притеснениях и «осквернении» служивших у них русских «работных людей», постоянно возводимые православным духовенством, не находят массового подтверждения в приказных документах. Обнаружено лишь одно дело по челобитью русской прислуги на своего хозяина-иноземца в «стеснении в вере». В ноябре 1674 года била челом государю «девка Танка Афонасьева дочериш- ка» на торгового иноземца голландца Петра Деладала в том, что он тайно написал на нее «незнамо какую запись», а кроме того «к церкви Божии ее не отпускает, и Богу молитца не велит, и душу ее сквернит, и хочет он Петр ее вечно похолопить, и в свою веру привести в немецкую». Девушка просила освободить ее от службы у иноземца, чтоб «от него Петра православной христианской веры не отбыть». «В роспросе» Татьяна также показала, что Деладал «ее де Танку от себя з двора в церкви Божии и никуды не отпущал, и душу де ее в поеные дни и в нынешней пост всякими своими яствы сквернил».

Дело разбирал сам Артемон Сергеевич Матвеев. По его приказу были взяты «распросные речи» с самого Петра Деладала и остальной русской прислуги, жившей у него на дворе. Голландец с возмущением все отрицал, называя челобитье Татьяны «затейным и воровским». Русская прислуга и «работные люди» также не подтвердили Татьяниных слов, заявив при этом, что им «от хозяина своево преж сего и ныне налоги и обиды никакой нет». Скорее всего Татьяну Афанасьеву перестали устраивать первоначально заключенные с ней условия службы: пять лет работать у иноземца за еду и одежду, и лишь по истечении этого срока Деладал обязался «дать сверх одежи три рубли денег». Расчет девушки оказался верным — от службы у голландца велено было ее освободить. Однако полного доверия челобитье Татьяны Афонасьевой у администрации Посольского приказа не вызвало. Никаких репрессий против Пе- тра Деладала властями предпринято не было, вопрос об отнятии у иноземца остальной русской прислуги не поднимался[650].

Любопытные материалы, относящиеся к вопросу о религиозной свободе живших «в работе» у немцев русских людей, содержатся в документах съезжего двора Новой Немецкой слободы. В 1666 году «руской детина Савка Василев» сказал в рас- просе, что живет с женою в Немецкой слободе «из найму» у торгового иноземца Адула Олферьева в дворниках. Когда 10 июля жена Савки родила сына, ее и новорожденного в тот же день «у Адула на дворе» посетил «Басманные слободы поп Павел». Спустя неделю тот же священник крестил младенца в церкви Великомученика Никиты в Басманной слободе, крестными родителями были жители Казенной слободы. Крестины праздновали также на дворе у иноземца. Ни малейшего «стеснения в вере» Савка Васильев явно не ощущал, о существовании запрета русским людям служить у иноземцев не подозревал, а на съезжий двор в Немецкой слободе, где он был задержан, пришел по своим делам[651].

Иноземцы не хуже русских людей знали о жесткой реакции русских властей на обвинения в религиозных притеснениях русских людей иноверцами. Трудно поверить, что осторожные западноевропейские коммерсанты стали бы подвергать опасности свое дело и самих себя из одного лишь желания оскорбить религиозные чувства или «привести в свою веру» русскую прислугу и «работных людей».

Конечно, отношения разных иноземцев со служившими «из найму» или отданными «головою в зажив долга» русскими людьми складывались по-разному. Нередко русские люди (в основном отданные иноземцам «в зажив долга») бежали от своих иностранных хозяев, подчас, прихватив их имущество[652].

Однако бывали и обратные случаи. Бежавший в 1671 году от подьячего Разрядного приказа Ивана Костаусова «кабальный человек» Григорий Григорьев поселился с женой в Новой Немецкой слободе у торгового иноземца у Ивана Бермана[653]. В 1692 году кадашевец Фома Курдюков был взят на Хамовный двор по долговому иску дьяка стрелецкого приказа Григория Сандырева. В своем челобитье сам Фома, ссылаясь на Соборное уложение и на государевы указы, требовал вернуть его обратно к своему кредитору-голландцу «Вахромею Петрову сыну Мерлеву», у которого он уже прожил «в зажив долга» 8 лет[654].

Ввозимые из-за рубежа предметы роскоши, картины и книги в основном оседали в домах знати. По свидетельству Б. Койэта в домах у простого народа «на стенах редко видно что другое, как несколько образов»249. Именно любовью к образам следует объяснять возникшую среди русских горожан во второй половине XVII века охоту к приобретению «немецких печатных листов» с изображением библейских сцен и святых. Нешуточную обеспокоенность по этому поводу проявили духовные власти. В патриаршей грамоте с осуждением говорилось, что русские люди «покупают листы на бумаге немецкие печатные и продают, которые листы печатают немцы еретики, люторы и калвины, по своему их проклятому мнению неистово и неправо... а они еретики святых икон не почитают и руга- яся развращенно печатают в посмех христианам... И того ради велети бы о том крикнуть бирючу, чтоб на бумажных листах икон не печатали, и немецких еретических не покупали и в рядах и по крестцам не продавали»[655]. Патриаршая грамота не случайно запрещала русским людям не только покупать «немецкие» листы, но и самим печатать изображения святых. Гравированные иллюстрированные «Библии» и «Священные истории» Борхта, Пискатора, Схюта, Наталиса и др, отдельные серии гравюр становились популярным источником у русских мастеров[656]. Запрет патриарха не подействовал. Швед Юхан Спарвенфельд, посетив в Торжке дома нескольких зажиточных горожан, обратил внимание на украшавшие их гравюры духовного содержания, большая часть из которых была русскими с русскими надписями, но попадались и раскрашенные голландские гравюры[657].

Принимавшие православие выходцы из Западной Европы едва ли могли существенно повлиять на русское общество в культурном плане. Записки иноземцев, посещавших Московское государство в XVII веке, полны негодующих замечаний в адрес «безбожных лицемеров», изменивших своей вере в пользу православия[658]. В большинстве своем «новокрещены» отвергались обществом своих прежних земляков и единоверцев. Традиционный для русских людей образ жизни (ношение русского платья и т. д.) был обязателен и для принявших православие выходцев из Западной Европы, за этим строго следили духовные власти[659]. Лишенные общества своих бывших соотечественников «новокрещены» ассимилировали, вступали в брак с русскими людьми и быстро растворялись в московской среде.

Следует отметить, что выходцы из Западной Европы, будучи невысокого мнения о нравах и обычаях русских людей, сами не слишком стремились сблизиться с местным населением. В книге Олерия реакция «немцев» на царский указ о переселении их в особую слободу описана в следующих выражениях: «Большинство немцев говорят, что... отделение от русских домов и ежедневных сношений с русскими было им столь же больно, как например, было бы для рака утопление его ради наказания в воде»[660]. Бернгард Таннер посещал Россию во второй половине XVII столетия в составе польского посольства. Во время своего пребывания в русской столице он завел немало знакомых в Немецкой слободе и во многих своих суждениях опирался на их рассказы и впечатления. Любопытно, что создание Немецкой слободы и отделение выходцев из Западной Европы от русского населения в его сочинении описано как особая царская милость, почти привилегия, самими же «немцами» испрошенная[661]. Утверждение А. М. Кантора о том, что «общинный городской мир стал во вт. пол. XVII века более открытым иноземным культурным влияниям, что не могло не сказаться на характере петровских преобразований», представляется не вполне обоснованным[662].

Поведение русских людей (уличные насмешки и т. п.) вполне могло восприниматься некоторыми участниками иноземных посольств как выражение общей неприязни русского народа к иностранцам. Известия о «немилосердной злобе [русских] к иноземцам» и им подобные, встречаются, как правило, у авторов, недолго пробывших в России[663]. В сочинениях иностранцев, имевших возможность лучше познакомиться с Московским государством и его жителями (А. Олеарий, С. Кол- линс, Я. Рейтенфельс), такие утверждения либо не встречаются вовсе, либо, как у Патрика Гордона, исчезают по мере адаптации к русской среде.

Не известно ни одного случая насильственных действий против выходцев из Западной Европы, однозначно спровоцированных ксенофобией, или религиозной нетерпимостью русских горожан к «немцам». Нападения на выходцев из Западной Европы в основном имели криминальную подоплеку и предпринимались с целью грабежа[664]. Грабежи, разбой и убийства на улицах русских городов XVII века случались нередко, особенно в темное время суток. Пораженный Мейерберг писал: «В Москве не рассветет ни одного дня, чтобы на глаза прохожих не попадалось множества трупов убитых ночью людей»[665].

Иногда обидчивые иноземцы сами затевали драки с русскими горожанами, в ответ на насмешки атакуя своих обидчиков с оружием в руках[666]. Подчас выходцы из Западной Европы сами своим поведением провоцировали стычки с местным населением. В 1644—45 годах бесчинства и безобразное поведение датчан из свиты королевича Вальдемара приводили к многочисленным стычкам с горожанами[667]. Секретарь датского по- сольства Андрей Роде описал подобный случай с майором фон Заленом (1659 год). Возвращаясь из гостей и будучи сильно навеселе, офицер «подъехал к какому-то торговцу и хотел купить у него яиц, выражая при этом желание осмотреть предварительно несколько штук, чтобы убедиться в свежести их. Но когда они ему были переданы, он бросил их одно за другим торговцу в лицо и запачкал его таким образом совершенно. Свидетели этой выходки прибежали и страшно избили майора и его слугу»[668].

Отдельного рассмотрения заслуживает описанный в сочинении Адама Олеария эпизод из жизни московских «немцев» после учреждения царем Новой Немецкой слободы. «Сначала, впрочем, они и здесь, терпели сильный соблазн, вследствие обвинений жены полковника Лесли в том, будто она своевольно бросила русские иконы в огонь. В немецких церквах тогда сорвали кафедры проповедников и алтари, а также снесли и крыши, но через некоторое время им разрешено было вновь покрыть церкви крышами; лишь алтари и кафедры проповедников им не позволили возобновить»[669].

Само по себе известие не содержит никаких указаний на то, что разрушения в протестантских храмах были произведены возмущенным народом. Тем не менее, Л. Рущинский и Д. В. Цветаев полагали, что разрушения в протестантских храмах — дело рук толпы разгневанных горожан[670]. Сомнения в стихийности этого выступления вызывает локальность описанных разрушений в Немецкой слободе. Если представить, что русские люди действительно, повинуясь стихийному порыву, ворвались в Немецкую слободу с целью покарать «еретиков и богохульников-немцев», то остается лишь удивляться, что в известии упоминается о ущербе, нанесенном лишь крышам, кафедрам и алтарям «немецких» церквей, а не жизни, здоровью или имуществу самих «немцев». Коллективные погромные действия, осуществляемые народом «без государева ука- зу», по понятиям того времени не могли расцениваться властями иначе как бунт. В самой слободе нападавшие должны были бы встретить сопротивление со стороны неситих караулы стрельцов, да и самих «немцев» (большинство проживающих на Кукуе иноземцев были военные).

Ряд обстоятельств заставляют серьезно усомниться в том, что подобные события вообще имели место. Известие об инциденте не подтверждается ни одним русским источником, хотя события такого рода должны были оставить след в документации московских приказов. Ни единым словом ни о чем подобном не упоминается в записках других иноземцев, а также в донесениях находившегося в то время в Москве шведского резидента Иоганна де Родеса, бывшего в курсе дела Лесли и отмечавшего все важные перемены в положении иностранцев[671].

Обращает на себя внимание и наличие в известии очевидного хронологического несоответствия. Голштинец пишет, что разгром в «кирках» был учинен уже после создания Новой Немецкой слободы. Указ об отводе земли под слободу последовал 4 октября 1652 года[672]. Однако о поступке жены полковника в Москве стало известно гораздо раньше (не позднее 23 марта), а 14 апреля 1652 года Лесли уже был прочтен приговор[673]. Трудно представить, что месть горожан за поступок Лесли могла настигнуть иноверцев по прошествии более чем полугода после того, как дело было закрыто. Вероятней всего, Олеарий был введен в заблуждение кем-то из своих московских корреспондентов, пожелавшим украсить историю жизни «немцев» в России яркими деталями.

Не вполне ясно, что имел в виду В. Я. Уланов, когда писал, что слободу иноземцев не единожды «погромно жгли»[674]. Старая Немецкая слобода выгорела в Смутное время вместе с большей частью Москвы и ее предместий. Ни один из известных русских источников, ни записки иноземцев не содержат никаких известий о «погромных поджогах» Новой немецкой слободы. Как и в других частях города, в Немецкой слободе иногда случались пожары. В суматохе «пожарного времени» нередко находились желающие поживиться хозяйским добром. Отмечены и преднамеренные поджоги. В 1671 году била «челом и являла» жена торгового иноземца Адольфа Гутмана Сара: «...сентября против 13 числа в полноч в Новой Немецкой слободе неведомо какие воровские люди хоромишки мои зажгли с огорода под кровлю. И покамест у тех хоромех верхи горели, и они воровские люди ворвались в хоромы, и будучи в хоромах свечи задули и многие мои пожитки рознесли»[675]. Однако этот и подобные ему случаи не могут свидетельствовать о погромных настроениях русского населения по отношению к иноземцам и относятся к разряду криминальных. Грабеж во время пожара или поджог с последующим грабежом был распространенным разбойничьим приемом, а богатые дворы иноземцев представляли собой весьма привлекательную добычу для грабителей.

Любопытные детали об отношении русских жителей к выходцам из Западной Европы может дать история городских восстаний в России XVII века. Во время московского восстания 1648 года город на некоторое время оказался в руках возмущенного народа. Лояльность стрелецкого войска, по-видимому, вызывала у власти сомнения. Поэтому для защиты особы государя в Кремль были призваны силы, свободные от подозрений в сочувствии к бунтовщикам: «всем немецким офицерам под секретом было сказано, чтобы они, собравшись и хорошо вооруженные, сразу явились в Кремль: мятежная чернь все еще продолжала по временам подступать к Кремлю». Вот как в книге Олеария описывается реакция русских людей на это событие: когда, во исполнение этого требования, немцы собрались в большом числе, то приходилось удивляться, как мятежники охотно уступали им место, любезно говоря: «Вы честные немцы, не делайте нам зла, мы вам друзья и во веки не намерены совершить вам что-либо злое»[676].

В чем же была причина удивительной, по мнению Олеария, любезности русских горожан к «немцам»? Рассматривая причины московского восстания 1648 года (рост налогов, злоупотребления «сильных людей»), мы не находим никакого видимого повода для ненависти или враждебности русских людей в адрес «служилых немец». Ко времени выступления «немецкого» отряда с главными народными обидчиками было уже покончено. При этом реального вооруженного противодействия народу никто не оказывал. Царь обещал удовлетворить требования восставших. И народный гнев пошел на убыль. Столкновение же с хорошо вооруженными и опытными в военном деле «немцами» обещало быть кровопролитным и в планы восставших явно не входило. По всей вероятности, вид вооруженных иноземцев в тот момент вызывал в русских людях не враждебность или агрессию, а скорее опаску. Громкое изъявление русскими горожанами своей дружбы к «немцам», ярко контрастировавшее с традиционными уличными насмешками, вероятней всего, было вызвано желанием избежать конфликта с отрядом иноземных офицеров. Столкновения не произошло, что, по-видимому, устраивало обе стороны. «Немцы» свободно прошли сквозь толпы горожан и взяли Кремль под охрану[677].

В 1650 году во Пскове нападению со стороны горожан подвергся шведский агент Логин Нумменс, везший в Стокгольм деньги, полагающиеся шведской короне за православных перебежчиков. (Тем же соглашением предусматривалась продажа в Швецию значительного количества хлеба.) Шведский резидент Иоганн де Родес доносил: «Некоторые настойчиво требовали опустить его [Нумменса] под лед, чего однако не исполнили, но палач стал позади его и должен был бить его кнутом». Псковичи грозились засечь Нумменса до смерти, если он не откроет им свои козни[678]. В Новгороде горожане напали и нанесли побои датскому посланнику Иверту Граббе (Краббе), полагая, что и он везет за рубеж государеву казну: «...они [русские] говорят, что не допустят, чтобы деньги, а тем более хлеб, вывозились из страны»[679].

В своих челобитных псковитяне и новгородцы немалое место отвели описанию «немецких неправд». Писали о намерении шведов и «иных орд немец» идти войною под Новгород и Псков, «твою государеву вотчину по-прежнему разорить и церкви Божии осквернить и нас православных християн вконец погубить». Извещали государю, что шведы «православную христианскую веру у русских у зарубеских людей отняли и церкви Божии осквернили и попов на Руси ставить не дают, а крестьянских детей крестят своими немецкими попы в своих немецких кирках, а не в церквах Божиих» и т. д.[680]

Едва ли эти челобитные являлись отражением мощных «антинемецких» настроений среди горожан в Новгороде и Пскове. За исключением описанных эпизодов с нападениями на Нум- менса и Краббе, ни погромов «немецких» дворов, ни насилий над иноземцами в дни восстаний не происходило. Вполне спокойно чувствовал себя в Новгороде шведский агент Эверс (Эберс). Вестями об ожидаемом нападении шведов горожане старались оправдать перед московским правительством необходимость восстания[681]. По расчетам челобитчиков, нарисованная яркими красками картина религиозных притеснений «русских зарубеских людей» также должна была воздействовать на власти, побудив их отказаться от продажи хлеба в Швецию.

Похожий прием был использован в коллективном челобитье жителей Холмогор в 1663 году. Посадские люди верхней половины Никольского приходу жаловались на торгового иноземца голландца Михайла Иванова. Доносили, что двор свой поставил «на тяглые два дворища» близко от двух православных храмов, а живет в нем «не бережно избы и поварни топит безпрестанно днем и ночью», что грозит церквям и церковной казне пожаром, что на дворе своем держит и продает «заповедное питье» и табак, что иноземцы на том дворе «многие игры творят, и стреляют». А кроме того, «в посты и постные дни от мясново варенья и табаку к церквам Божим от дому ево великий смрад несет». Действительная же причина челобитья обнаруживается в конце документа: «А за те тяглые два двора всякие твои великого г-ря подати и великие отпуски и тягло платим, и службы служим мы сироты твои осталые людишки. А он иноземец с двора своего тягла с нами не платит, а з дву дворищ тягло платит малое. И от того мы бедные платили за те дворы и обнищали и обдолжали»[682]. Описанием исходящей от двора иноземца угрозы пожара и осквернения для православных храмов посадские люди надеялись произвести сильное впечатление на московские власти. Вряд ли соседство иноземца в действительности так уж досаждало церквям — приходские священники в челобитье посадских людей участия не принимали.

Вероятно, проблема неуплаты или недоплаты податей иноземцами, имевшими дворы или дворовые места на тяглой земле, была актуальна для посадских людей северных городов. В 1664 году били челом государю посадские люди Архангельска на торговых иноземцев в том, что они «поставились выставными дворами» на их тяглые места, чем заперли мирскую дорогу и проход к их, посадских людей, мясным лавкам, и податей с тех дворов платят, и от того посадские люди «обнищали и задолжали»[683]. В 1669 году вологодский земский староста Автомон Рожин пытался «отписать на посад» двор торговых иноземцев Томаса Келдермана и Ивана Ерофеева, указывая на то, что владельцы с того двора вместе с посадом «тягла не платили и служеб не служили». Намерение старосты встретило активное сопротивление со стороны иностранных купцов, заявивших, что двор их стоит на «белой» земле. Однако выписка из писцовых книг 1627—28 гг. подтвердила правоту старосты[684].

Дела о неуплате или недоплате иностранцами податей с расположенных на посадской земле дворов, по всей вероятности, возникали постоянно. В 1684 году московское правительство решило использовать сложившуюся ситуацию в своих интересах. По указу государей двинскому воеводе Никите Стрешневу и гостю Ивану Панкратьеву велено было «переписать и перемерить» иноземские дворы в Архангельске и Холмогорах, допросив владельцев: «...з двиняны посадскими люд- ми их в. г-рей денежные доходы платят ли и всякое мирское тягло тянут ли и службы служат ли, или с тех дворов платят толко один оброк, и посколку на год? И будет тягла и никаких податей с мирскими людми не платят и служеб не служат и их допросить: будет они жить у города и на Холмогорох дворами своими хотят, и они у них в. г-рей в вечном холопстве, как иноземцы ж гости Томос Келдерман и иные будут ли? И службы всякие служить учнут ли?»[685] Когда во исполнение царского указа в Москву были присланы «скаски» иностранных дворовладельцев, выяснилось, что из двадцати двух дворовых мест иноземцы «по договору платят в посад всякого тягла и за службы денгами» только за восемь. При этом только один из неплательщиков заявил, что двор его стоит на «белой» земле. По всей видимости, воеводе не удалось взять «скаски» со всех иноземцев, владевших дворами в Архангельске и на Холмогорах. Бумаги были помечены 29-м ноября, т. е. опрос иноземцев проходил уже после окончания Архангельской ярмарки, и часть западноевропейских купцов, владевших дворами, могла уже уехать в Москву или за рубеж. По двинским переписным книгам 1678/79 гг. в Архангельске и Холмогорах значилось 28 дворов принадлежащих иноземцам[686].

В своей работе «Религиозный быт русских по сведениям иностранных писателей XVI—XVII веков» Л. П. Рущинский писал: «Это внутреннее отношение русских к иноверцам и иностранцам, если нельзя назвать прямо враждебным, то, без всякого опасения усилить его резкость, мы можем назвать его религиозным отвращением»282. Вне всяких сомнений, видеть устойчивое и неизменное «религиозное отвращение», носящее характер общей неприязни к «немцам-еретикам» во всех слоях русского общества в XVII веке, было желанной целью «духовных властей». Однако мы не находим никаких свидетельств того, что сам факт присутствия выходцев из Западной Европы в Московском государстве XVII века оскорблял религиозные чувства русского населения.

Негативная реакция возникала лишь случаях неподобающего поведения «немцев» по отношению к священным предметам, в первую очередь, к православным иконам. Известно, насколько сильной была в русском обществе традиция почитания святых образов. От православных людей не могло укрыться, что «немцы» при виде икон не проявляют должного к ним почтения (не снимают шляп, не совершают поклонов и крестного знамения и т. д.). Жива была память о Смутном времени и бесчинствах поляков, глумившихся над иконами, да и в последующее время появлялись основания подозревать иноверцев в неподобающем обращении со священными предметами. С нежеланием иноземцев обнажить головы во время крестного хода Олеарий связывал запрет на ношение иностранцами русской одежды[687]. К чинам шведского посольства 1655—58 гг., смотревшим процессию в Москве, патриарх посылал дворянина узнать, «почему они не встали и не обнажили голов в то время, когда мимо них несут изображения Бога и святых?»[688] Один из конюхов голландского посольства 1675—76 гг, наблюдавших за крестным ходом в Архангельске, «подстрекаемый несколькими пьяными английскими матросами, не захотел снять своей шляпы перед крестами и иконами», чем вызвал гнев воеводы285. Останавливаясь на постой в русских домах, неосведомленные в местных обычаях выходцы из стран Запада могли улечься спать ногами к иконам. (Голландца Витсена предупреждали, что у русских это считается большим неуважением и грехом286.)

21 мая 1645 года «немцы с королевичева двора» (датчане из свиты Вальдемара) стреляли из ружей в образ на вратах церкви Соловецких Чудотворцев287. В 1652 году, кроме жены полковника Лесли, обвинявшейся в сожжении иконы, под подозрение в богохульстве попал и некий лейтенант Вильям Там- сен, в вину которому вменялось, что будучи в гостях у полковника, он вместе с хозяином стрелял из ружей в церковь и по кресту288. Дневник Витсена косвенно подтверждает обоснованность подобных подозрений в адрес «немцев». 24 декабря 1664 года голландец сделал запись: «Один из наших поваров стрелял здесь в птицу на кресте церкви; наше счастье, что ни один русский не видел этого. Одного немецкого офицера, который сделал по неосторожности то же самое, гнали кнутом по городу Москве и затем выслали в Сибирь»289.

Уже сидевший в тюрьме за убийство русского человека прапорщик «цесарской земли» Улф Полгери, «взяв из киота образ Преображения Господня, да Рождества Богородицы и о столбы бьючи раскалол»290. В 1649 году на Нарвской губе в Гдовском уезде некий «немчин» ни много, ни мало ограбил крестный ход, «государевых людей свечи и фимиян и ладан отнимал и в штаны себе клал». «Немчин» пытался ворваться в церковь Николы Чудотворца, «и николской пономарь Васка ево в храм не пустил и он немчин ево Васку кортом изсек по левому плечу, ...и по паперти с кортом шурмо- вал и святый образ Петра и Павла в паперти на двое розшКайэт Б. Исторический рассказ. 566—567.

286Витсен Н. Путешествие... С. 64.

287Голубцов А. Прения о вере... С. 329.

288Родес де И. Донесения шведского резидента... С. 97—98.

289Витсен Н. Путешествие... С. 65.

290РГАДА. Ф. 32. Сношения России с Австрией и Германской империей. On. 1. 1646 г. № 1. — Выписка из дела о содержащемся с 1634 г. в Архангельской тюрьме цесарской земли прапорщике Ул- фе Полгери... Л. 2—5.

сек»[689]. Впоследствии личность «немчина» была установлена — им оказался некий Swan из Ингерманландии, его наказания требовал от шведских послов думный дьяк Алмаз Иванов[690].

Вольно или невольно «немцы» своим поведением сами вре мя от времени провоцировали русских людей на подозрения и неприязнь. Не удивительно, что у русских людей рождались опасения в том, что оставленные в отданных «немцам» домах иконы могут подвергнуться поруганию. Олеарий писал: «Когда несколько лет тому назад немецкий купец Кароль Мелин купил у русского каменный дом, русские начисто выскребли все иконы, написанные на стенах, на штукатурке, и пыль от них унесли с собой»[691]. Из помещений, занимаемых выходцами из Западной Европы, хозяева выносили образа[692]. А если все-таки оставляли, то после постоя «немцев» хозяева призывали священника, чтобы тот освятил образа заново[693]. Определение «религиозная брезгливость», или враждебность к иноверцам, здесь, на мой взгляд, едва ли уместно. Негативную реакцию русских людей инициировало желание оградить от возможного поругания чтимые святыни. В период наибольшего обострения «антинемецкой» кампании, вдохновленной патриархом Никоном, заботу о защите священных предметов от поругания «еретиками» проявили русские власти. Осенью 1652 года Эберс писал: «Ни один иностранец не должен был иметь у себя в доме образов русских святых; у кого находили их, подвергали высшему наказанию. Шведский двор подвергся самому тщательному осмотру с целью убедиться, что там не было образов. Одно изображение креста, найденное там, сорвали и унесли с собой»296.

Если же «немцы» оказывали должное уважение русским религиозным обычаям и даже сами им следовали (пускай лишь внешне), никакой неприязни или «брезгливости» к иновер- цам-«еретикам» коренное население не проявляло. Николаас Витсен, описывая празднование пасхи (1665 г.) русскими людьми, обычай обмениваться расписными яйцами и поцелуями, отмечал: «Каждый здесь так делает, и в поцелуе не откажет ни одна, какая бы не была знатная дама, хотя бы и на улице». По словам Витсена, этому приятному обычаю следовали и некоторые «немцы». «Мне тоже случилось целовать многих важных дам: и иноземных и русских девушек». Никакого протеста со стороны местного населения такое поведение «немцев» не встречало[694]. Русские люди не отказывали выходцам из Западной Европы в традиционном пасхальном целовании, несмотря на то, что костюм явно обличал в них иноверцев. В 1676-х году русские служители «до дровосеков, водоносов и истопников включительно пришли к господину послу (голландскому. — С. О.) с поздравлениями, неся изящно расписанные яйца». Всей посольской свите русские люди также принесли такие же подарки»[695].

Когда в свите голландского посольства, находившегося в Москве в 1665 году, скончался дворецкий Хенрик де Конинг, то на его похороны, помимо соотечественников, пришли и русские люди. «Из русских пришли истопники, дровосеки и кухонные слуги поклониться телу умершего и помолиться за упокой его души, по их обычаю просили у него прощения, жалели о его смерти, спрашивали, как это он вдруг так умер, отчего и т. д.»[696]. Оплакивая умершего и вознося молитвы за упокой его души, простые русские люди следовали сложившейся традиции, по-видимому не задумываясь, насколько уместно такое поведение по отношению к «иноверцу-еретику».

На основании всего вышеизложенного можно придти к выводу о том, что конфессиональные различия не сформировали в народной среде устойчивой неприязни к выходцам из Западной Европы, при которой сам факт принадлежности к «немцам» являл бы собой повод для враждебности. Более того, само по себе присутствие иноземцев в русском обществе не задевало религиозных чувств русских людей в том случае, если поведение иноверцев не воспринималось как оскорбительное для почитаемых православных предметов, религиозных обычаев и обрядов. Фактор религиозной неприязни если и присутствовал, то не сформировал в среде русских горожан направленной ненависти и агрессивности по отношению к «немцам».

Сохранилось немного известий об отношении русского крестьянства к выходцам из Западной Европы. Правительство Московского государства, испытывая финансовые затруднения, в первой половине ХУП века наделяло выходцев из Западной Европы поместными землями. Можно только догадываться о том, как строили отношения с русскими крестьянами помещики-«немцы». В одном лишь можно не сомневаться — выходцы из Западной Европы стремились извлечь та пожалованных им поместий максимальную прибыль. Жену полковника Лесли, помимо сожжения иконы, обвиняли и в том, что она в своем поместье трудной работой удерживает крестьян от хождения в церковь и не дает достаточно времени для исполнения религиозных обрядов. Полковница отрицала обвинения в богохульстве, но признала, «что она строго требовала работы»[697]. Традиционный русский образ жизни и ведения хозяйства должны были им казаться нерациональными, крестьяне недостаточно трудолюбивыми, количество религиозных праздников, когда православные люди воздерживались от работы, избыточно большим и т. д. Подобное отношение «немцев» к православным крестьянам сохранялось и в более позднее время. Собирателем русского фольклора А. Н. Афанасьевым была описана народная сказка «О преподобном шерстне». В ней немец-управляющий заставлял крестьян работать в дни церковных праздников, за что и был наказан — ужален «преподобным шерстнем»301.

Трудно сказать, как складывались отношения с «немцами» русских крестьян дворцовых волостей, приписанных к заводам иностранных промышленников, но нет сомнений в том, что сам факт передачи воспринимался негативно. Вероятней всего, причина заключалась не в национальности или вероисповедании иностранца, а то, что крестьяне подвергались безжалостной эксплуатации заводчиком. В 1675 году за невыполнение обязательств перед казной у наследницы голландского заводчика фон Сведена была отобрана Иванковская волость Каширского уезда. При этом крестьяне, на протяжении семи лет платившие иноземцам оброк и выполнявшие различные повинности, били челом о конечном своем разорении[698]. Жители Кижского погоста в течение нескольких лет сопротивлялись приписке их к металлургическим заводам датского комиссара Андрея Бутенанта фон Розенбуша[699].

Путь иностранцев от границ Московского государства вглубь страны пролегал через русские деревни. Дорожные заметки путешественников и дневники участников западноевропейских посольств подчас, содержат любопытные описания реакции русских крестьян на появление чужеземцев. Адам Олеарий описывал, как в 1634 году на пути следования в Москву голштинскош посольства крестьяне в страхе разбегались из своих деревень. При въезде в одно селение сами голштинцы и их лошади были атакованы роем пчел, которых, по мнению Олеария, жители специально раздразнили, чтобы выжить непрошеных гостей. Посольство проезжало через деревни, жители которых попрятались в лесу от немецких солдат, получивших отставку после смоленской кампании и возвращавшихся на родину[700]. Что же заставило крестьян при приближении иноземцев покидать свои дома?

Передвижение войск (не обязательно вражеских) по стране редко проходило без грабежей и насилий над сельским населением. Нет оснований думать, что немецкие наемники вели себя по отношению к русским крестьянам как-то иначе. Не исключено, что жители деревень, о которых писал Олеарий, уже успели испытать на себе что-либо подобное и расценивали как угрозу приближение к своим домам любых групп вооруженных незнакомцев. Свидетельство, схожее с сообщением Олеария от 1634 года, оставил и голландец Николаас Витсен. Возвращаясь на родину в 1665 году, голландское посольство было вынуждено становиться близ Вышнего Волочка: «Здесь мы должны были стоять весь день из-за недостатка подвод: крестьяне разбежались»[701]. Причина бегства крестьян, по-видимому, была та же самая — боязнь насилий и грабежей со стороны «воинских людей». Спустя две недели голландец сделал в своем дневнике следующую запись: «Опока, мимо которой мы прошли, — это большое село с двумя церквями — была теперь совсем безлюдной: все крестьяне с женами и детьми убежали в лес, так как солдаты, которые стояли у них на квартирах, изводили их»[702].

В 1677 году несколько солдат из полка Патрика Гордона, подстрекаемые его недругами из числа иностранных офицеров, подали в Розряд на своего полковника жалобу, «полную клеветы и лжи». Нам неизвестно содержание жалобы, однако Гордон вскоре получил из Севска «письмо и бумагу от имени 19 или 20 деревень, в которых стоял его полк; бумага была подписана тремя священниками и гласила, что деревни эти ничего не имеют против Гордона и не принимали ни малейшего участия в жалобе на него». Причина столь странного проявления лояльности крестьян по отношению к иностранному офицеру объясняется довольно просто. Селяне опасались, что Гордон заподозрит их в причастности к извету, а орудием его возможной мести послужат расквартированные в деревнях солдаты его полка[703].

Впрочем, боязнь насилий была не единственной причиной, заставлявшей селян покидать свои дома при приближении иноземных посольств. Необходимость предоставлять иноземцам постой, снабжать продовольствием и лошадьми, исполнять обязанности возчиков, гребцов и т. п. была обременительна для селян. Дворянин голландского посольства Н. Витсен писал: «Каждая деревня, которую мы проезжали и где останавливались, должна была доставлять нам кур, гусей, яйца; баранину и говядину покупаем по установленной цене, хотя и в убыток крестьянину»[704]. В 1663 году следовавшее в Москву английское посольство вынуждено было трое суток простоять на Осиновском яме (Важский уезд) из-за того, что «ямщиков и крестьян не было никаво все для посольского отпуску разбежались». Посол Г. Карлейль был вынужден «на дощаники и на карбас нанять носовщиков и кормщиков и работных людей и гребцов своими деньгами»[705].

В селениях, лежащих на традиционном пути следования западноевропейских посольств от Архангельска в Москву, реакция русского населения на иноземцев могла быть и совсем иной. В нескольких таких деревнях крестьяне приносили голландскому посольству 1675—76 гг. «в подарок» провизию, причем отказывались принимать деньги и ответные подарки, но охотно угостились пивом и водкой. Один из селян даже произнес приветственную речь310. Количество «подаренной» провизии (2 быка, 1 свинья, 5 поросят 8 овец, 2 гуся, 12 кур и т. д.) указывает на то, что, вероятней всего, это был т. н. «корм» — продовольственное снабжение посольства, осуществляемое русской стороной. Продукты, как, вероятно, и приветственная речь, к приезду посольства были приготовлены заранее по поручению сопровождавшего посольство дорожного пристава. Оплата провизии шла из казны, что и объясняет отказ крестьян взять деньги с иноземцев.

Зачастую участники иностранных посольств были вынуждены останавливаться на время отдыха или ночлега в крестьянских избах. В записках иностранных путешественников, как правило, оставались лишь описания скудости быта в крестьянских домах, да жалобы на неудобства, которые они претерпели во время этих остановок. Как относились русские крестьяне к присутствию в их избах чужаков, можно лишь догадываться, но едва ли остановки иноземцев в деревнях были приятны русским крестьянам.

Любопытное известие о реакции сельских жителей на появление в домах иноземцев можно найти в подробных дневниках Б. Койэта: «Когда в деревнях входишь в горницы, то тут кишат женщины, дети, коровы, овцы, свиньи, гуси, утки и куры. Но как только кто войдет (из посольских. — С. О.), тотчас большие животные выгоняются на улицу, а с полу поднимается половица, и все падает вниз в подземелье, в том числе женщины и дети, в одно мгновенье происходит боязливая перемена всей обстановки»[706]. Неизвестно, было ли это проявлением «естественной» робости русских жителей перед иноземцами или к такому поведению крестьян принудили приказания сопровождавшего посольство русского пристава.

Мотив опасливого поведения русских крестьян по отношению к выходцам из Западной Европы не всегда просматривается четко. Балтазар Койэт во время одной из остановок голландского посольства от Архангельска в Москву с одним спутником отлучились на охоту. Проголодавшись, они дважды заходили в деревни с целью купить провизии, «но ни тут, ни там ничего не могли получить, так как не знали языка, а народ из боязни перед нами разбегался». И лишь когда к охотникам присоединился голландец, знавший русский язык, Койэт и его спутник за деньги смогли получить у крестьян все необходимое[707]. Рейтенфельс писал о русских крестьянах, что, «если они случайно увидят чужестранцев, то скорее боятся их, нежели ненавидят»[708]. По-видимому, такова была реакция русских земледельцев, впервые столкнувшихся с выходцами из Западной ,Европы. Селяне с опаской воспринимали появление чужаков «неведомых язык», не зная, чего ожидать от непрошеных гостей.

Дошедших до нас исторических свидетельств явно недостаточно, чтобы говорить о возникновении в народной среде России XVII века устойчивых представлений, характеризующих действительные или мнимые «типичные» черты характера «немцев». Упоминания о высказываниях русских людей о внутренних свойствах и нраве народов Западной Европы в источниках единичны. В 1669 году хозяин двора, на котором остановился голландец Стрюйс, был подвергнут телесному наказанию за неуплату налогов. На совет голландца не упрямиться, пожалеть себя и уплатить положенное, «москвитянин» якобы ответил: «...люди, подобные вам не должны давать советов; вы принадлежите к народу трусливому, изнеженному и слабодушному, которого пугает даже тень опасности, который ищет доходов только приятным способом и легко достающихся»[709]. Даже если предположить, что голландец правильно понял и верно передал высказывание русского человека, описанный случай следует считать исключением. По всей видимости, знакомство с выходцами из Западной Европы основной массы русского населения было еще недостаточным для формирования устойчивого образа «немца». Начало этого процесса следует отнести к XVIII веку315.

Формирование специфического правового статуса выходцев из Западной Европы явилось следствием роста числа «немцев» в России XVII века. Отмена консульского права, установление полной подсудности иноземцев русским законам, ведомственная юрисдикция определяли положение «немцев» в соответствии с общими принципами внутреннего административно-правового строя Московского государства.

Ограничения прав выходцев из Западной Европы: запрет нанимать русских рабочих и прислугу, вытеснение «немецких» дворов и церквей за пределы столицы, запрет на ношение русского костюма, изъятие поместий и вотчин с русскими крестьянами объединяла одна общая тенденция — стремление духовных и светских властей обеспечить максимально возможную изоляцию иноверцев, оградить православное населения от нежелательных влияний извне.

Рассматривая ограничения и запреты, вводимые для иноверцев русским правительством, нельзя не отметить их типологического сходства с политикой, проводимой властями ряда стран Западной Европы в отношении евреев в период средневековья. Очевидны общие формы проявления религиозной нетерпимости по отношению к чужакам-иноверцам. Иудеям, как и «немцам» в России XVII века, предписывалось ношение особого платья или отличительного знака на одежде, запрещалось держать прислугу и нанимать рабочих из коренного населения. Совместное проживание и постоянные контакты евреев с христианами признавались нежелательными, а соседство синагоги и христианского храма недопустимым[710]. Впрочем, характер ограничительных мер по отношению к «немцам» определялся не только их иноверием, но и их иностранным подданством. Другие иноверцы - подданные московского государя, т. н. «некрещеные татары и мурзы», владели поместьями и вотчинами с православными крестьянами.

Ограничения прав выходцев из Западной Европы оставались строгими лишь на бумаге. Практически каждое из ограничительных правил допускало наличие разного рода исключений и послаблений. Нарушения запрета иноверцам использовать русских людей в качестве прислуги и рабочей силы носили постоянный характер и практиковалось повсеместно. Ограничение права иноверцев проживать в черте Москве среди русского населения на своих дворах не затрагивало часть привилегированного западноевропейского купечества и иностранных медиков. Наиболее последовательно соблюдался запрет на поместные и вотчинные владения «некрещеных немец».

Привилегии выходцев из Западной Европы были немногочисленны. Кормовых — не имевших поместных окладов иноземцев, состоявших на русской службе, — правительство освободило от уплаты печатных пошлин. Этот шаг властей был продиктован спецификой имущественного положения кормовых иноземцев. Задержки и неполная выплата денежного жалования случались нередко, о чем свидетельствуют многочисленные челобитные западноевропейских специалистов. После изъятия у «немцев» поместий и вотчин в 1653 году эта льгота распространялась на всех служилых выходцев из Западной Европы, не принявших православную веру. Формально общей для всех иноземцев была привилегия первоочередного взыскания долгов с русских людей. Однако в первую очередь она предназначалась для западноевропейского купцов и объяснялась спецификой их торгово-кредитных отношений с русскими торговыми людьми. Заинтересованность правительства в развитии торговли побудила принять меры к защите интересов иностранных кредиторов.

Анализ законодательства Московского государства XVII столетия позволяет обнаружить внутреннее противоречие в отношении русского правительства к «немцам». С одной стороны, присутствие служилых и торговых иноземцев в Московском государстве XVII века осознавалось русским правительством как явление необходимое и неизбежное. С другой стороны, властями предпринимались меры к максимально возможной изоляции иностранцев с целью оградить православных людей от пагубного влияния «еретиков»-иноверцев и «стеснений в вере греческого закона».

Запрет «некрещеным немцам» нанимать русскую прислугу и рабочих, владеть поместьями и вотчинами с православными крестьянами и практика выдачи иностранным кредиторам православных должников «головою в зажив» их долгов, передача в распоряжение западноевропейских заводчиков земель с крестьянами существовали параллельно, хотя и противоречили друг другу по духу. В деле «защиты православия» по отношению к служилым «немцам» русские власти проявляли больше жесткости, нежели к западноевропейским купцам и промышленникам.

В основе отношения русских властей к выходцам из Западной Европы лежал прагматический подход. Правительством были востребованы знания и навыки «немецких» военных и гражданских специалистов. Торговля иностранных купцов в России обеспечивала стабильный доход казне и удовлетворяла потребности в импортных товарах. «Функциональное назначение» иностранцев определяло их место и роль в Московском государстве. Жесткие рамки, определенные властями, ставили «некрещеных немец» вне сословной структуры русского общества, образуя из них особую группу. Вместе с тем, присутствие иноземцев, первоначально носившее «вынужденный» характер, с течением времени становилось частью московской жизни. Постепенно власти увидели в иноземцах не только торговцев, военных и технических специалистов, но и средство ознакомиться с культурным, политическим и правовым наследием западного мира. К завоевавшим доверие «немцам» власти могли обратиться за справками или консультациями, однако весьма ограниченное участие «некрещеных иноземцев» в делах государственного управления носило сугубо неофициальный характер. Нет оснований говорить о личных симпатиях или привязанности к кому-либо из «немцев» московских государей до Петра I. При этом относительная терпимость светской власти к иноверцам не давала покоя иерархам православной церкви, настоятельно просившим московских государей об ужесточении ограничительных мер или даже о полном изгнании «немцев» из страны.

Усилиями патриарха Филарета Никитича и духовных властей в первой трети XVII века была создана идеологическая база для отрицания принадлежности к христианской церкви каких либо конфессий кроме православия. Московскими патриархами принимались все возможные меры к созданию в русском обществе атмосферы неприязни и отчуждения по отношению к иноверцам, в том числе и неправославным христианам. Наибольшего успеха в осуществлении «антинемецких» мероприятий удалось достигнуть патриарху Никону в 1652— 53 гг. благодаря его исключительному влиянию на царя Алексея Михайловича. При этом принадлежность к православному духовенству далеко не всегда влекла за собой резко-негативную реакцию на самих «немцам» и все «немецкое». Характер бытовых и деловых контактов иностранцев и русских священников заставляет усомниться в том, что отношение к выходцам из Западной Европы даже в среде православного духовенства повсеместно носило форму крайней религиозной нетерпимости.

Сложно дать общую оценку отношения всех категорий служилых людей к неправославным выходцам из Западной Европы. Основой терпимого, а порой и благожелательного отношения к «немцам» было осознание их роли в русском обществе, признание необходимости их присутствия в Московском государстве, возникавшее, как правило, в ходе совместной службы. В первую очередь речь идет об администрации и служащих Посольского и Иноземного приказов, русских военачальниках, офицерах и солдатах формирований «нового строя». Сословная предубежденность русских дворян против начальственного положения «неродовитых» иноземцев в войске, проявившись в начальный период, постепенно уступала место признанию «немцев» как носителей передового знания в воинском деле. Имевшие место конфликты не были следствием нацио- нальной или религиозной враждебности. Совместная служба, частые контакты русских служилых людей и иноземцев открывали возможность для неформального общения. Контакты с иностранцами будили любопытство к западной культуре или, по меньшей мере, к внешним ее проявлениям, порождая в среде московской знати моду на «иноземные извычаи» и тягу к новизне. Значительная часть служилых людей не была вовлечена в какую-либо совместную деятельность с выходцами из Западной Европы и их контакты с «немцами» носили случайный, эпизодический характер. При таких условиях сближение с иноземцами едва ли было возможно. Тем не менее, нет оснований говорить о проявлениях враждебности к «немцам», инициированных исключительно религиозной нетерпимостью.

Другой группой русских людей, обладавшей относительной свободой в общении с иноземцами были купцы. Если представители крупного купечества видели в иноземцах соперников на русском рынке, то масса средних и мелких торговцев была, напротив, тесно связана с интересами западноевропейского купечества. Основу благополучия этого слоя составляла посредническая деятельность при продаже иностранных изделий и закупке русских товаров, и борьба с присутствием в стране западноевропейского купечества в их намерения не входила. Отношение русских торговых людей к выходцам из Западной Европы определялось в основном прагматическими интересами. Контакты с иноземцами, возможности неформального общения способствовали появлению «западников» и в среде русского купечества.

Реакция городских низов на присутствие выходцев из Западной Европы носила специфический характер. Привычка насмехаться и дразнить иноземцев на улицах русских городов представляла собой рефлексию на «инаковость», «неправильность» «немцев», выражавшуюся, прежде всего, в их необычном внешнем виде. Форма реакции была продиктована общим контекстом поведенческой культуры. В поведении русских горожан отсутствовали какие-либо явные признаки осознанной враждебности к иноверцам-«немцам». Не известно ни одного достоверного случая насильственных действий, спровоцированных неприязненным отношением русских людей к непра- вославным христианам. Присутствие «немцев» не задевало религиозных чувств русских людей в том случае, если поведение иноверцев не воспринималось как оскорбительное для почитаемых православных предметов, религиозных обычаев и обрядов. Русские люди не испытывали предубежденности против общения с «немцами» и охотно нанимались к ним на работу и в услужение.

Серьезной преградой к сближению русских людей и выходцев из Западной Европы была политика московского правительства и духовенства. Контакты русских людей с выходцами из Западной Европы, если они не были связаны со служебной или торговой деятельностью, настораживали власти, будили сомнения в лояльности этих лиц церкви и государю.

Нет оснований говорить о всеобщей предрасположенности к культурным заимствованиям, однако и религиозная нетерпимость не была доминирующим чувством русского общества XVII века в его отношении к «немцам». Требования Номоканона мало соответствовали практике контактов между немцами и русскими людьми и фактически игнорировались представителями всех сословий. Как правило, русские люди вспоминали об иноверии выходцев из Западной Европы в тех случаях, когда присутствие или деятельность иноземцев приходили в конфликт с их интересами. Проявления активной неприязни к «немцам-еретикам» были присущи высшим иерархам и наиболее ортодоксальной части православного духовенства.

СПИСОК АРХИВНЫХ ФОНДОВ

РГАДА

1. Ф. 32. Сношения России с Австрией и Германской империей.
2. Ф. 35. Сношения России с Англией.
3. Ф. 50. Сношения России с Голландией.
4. Ф. 61. Сношения России с имперскими городами.
5. Ф. 141. Приказные дела старых лет.
6. Ф. 150. Дела о выездах иностранцев в Россию.
7. Ф. 152. Духовные дела иностранных исповеданий.
8. Ф. 156. Исторические и церемониальные дела.
9. Ф. 159. Приказные дела новой разборки.

10. Ф. 179. Комиссия печатания государственных грамот и договоров.

И. Ф. 210. Разрядный приказ.

12. Ф. 233. Печатный приказ.
13. Ф. 396. Оружейная палата.