4.1. Выходцы из Западной Европы и русские служилые люди

В России XVII века представители практически всех категорий служилого сословия, в той или иной степени были вовлечены в контакты с выходцами из Западной Европы. Наиболее тесными эти контакты были у лиц, для которых общение с иноземцами являлось частью служебных обязанностей — администрации приказов, «где иноземцев ведают», в первую очередь, Посольского и Иноземного.

Руководители Посольского приказа всегда играли важную роль при дворе московского государя, их позиция являлась одной из главных составляющих формировавших политику власти по отношению к выходцам из Западной Европы. Большинство лиц, возглавлявших Посольский приказ в XVII веке (Б. И. Морозов, А. Л. Ордин-Нащокин, А. С. Матвеев, В. В. Голицын), в исторической литературе характеризуются как «западники». Исследователь Л. А. Черная даже предлагает свою типологию западников посольского приказа, разделив их на две категории. Представители первого типа тяготели к внешнему проявлению новизны: ношение иноземного платья, бритье бороды, усвоение европейского быта и культуры. К таковым автор относит А. С. Матвеева, создавшего придворный театр, «строивший книги» для царя, обучавший сына иностранным языкам, любивший общение с иностранцами. Второй тип западника олицетворял А. Л. Ордин-Нащокин, не жаловавший иноземные обычаи, однако широко применявший западные новации в работе Посольского приказа, установлении новых правил внешней и внутренней торговли, местном самоуправлении и внешней политике. В лице В. В. Голицына, по мнению Л.

После событий лета 1648 года «друга и покровителя немцев» Б. И. Морозова при дворе сменил Яков Куденетович Черкасский, также благоволивший выходцам из Западной Европы. Однако 1 ноября 1648 года был отставлен и он, а его место занял Илья Данилович Милославский. Отношение нового «канцлера» к иноземцам живо волновало шведского резидента Поммеринга. В своем донесении королеве Христине от 25 ноября он писал: «Илья Данилович следует, однако его (Черкасского. — С. О.) мнению и совету вопреки патриарху в том, что иностранные офицеры должны оставаться и их следует жаловать»[425]. Отношение А. Л. Ордина-Нащокина к иноземцам вполне уместно охарактеризовать как «терпимое», а А. С. Матвеева и в особенности В. В. Голицына — как «покровительственное».

Управление Иноземным приказом, где ведали служилых иностранцев, также входило в номенклатуру, необходимую для положения «первого министра» или «канцлера». Долж- ность судьи занимали те же Б. И. Морозов, И. Д. Милослав- ский и В. В. Голицын. Исследователь Т. А. Лаптева отмечала наличие в администрации приказа персонала высокой квалификации, часть которого была переведена из Посольского приказа[429].

Несколько идеализированным может показаться взгляд австрийца А. Лизека, написавшего в 1675 году, что «князья, бояре и все окружающие царя — люди умные, образованные... и с иностранцами необыкновенно ласковы»[430]. Тем не менее, во второй половине столетия в среде московского боярства все яснее начинают обнаруживаться признаки либерального отношения к «немцам». Ломались старые традиции. Так, в 1678 году бояре, начальствовавшие над русским войском под Чигирином, вопреки обычаю утвердили Патрика Гордона в должности командующего гарнизоном города (воеводская должность)[431]. 26 октября 1687 года на совещании по поводу предстоящего похода в Крым патриарх заявил, что нельзя надеяться на успех русского оружия, если лучшими войсками в государстве будет командовать еретик Гордон. Однако его заявление вызвало смех среди вельмож[432].

Признаки западного культурного влияния наиболее заметны среде московской знати. Во второй половине столетия все чаще и чаше в записках иноземцев встречаются упоминания о заимствовании русской знатью иноземных обычаев и манер.

Приверженность русского человека традиционному образу жизни увязывалась с его лояльностью к православной вере. При этом роль костюма — первого, что бросалось в глаза, — была чрезвычайно важна. Иностранное платье обличало в человеке иноверца. Перемены в быту, особенно такие знаковые, как ношение иноземного платья, свидетельствовали о признаках определенной либерализации сознания части московской знати. Начало процессу, по всей вероятности, положили прихоти московских вельмож, чья знатность и высокое положение в обществе обеспечивали значительную свободу поведения. Никита Иванович Романов, по словам Олеария, «веселый господин и любитель немецкой музыки... не только любит очень иностранцев, особенно немцев, но и чувствует большую склонность к их костюмам». Н. И. Романов выезжал на охоту в немецком платье, что вызвало нарекание патриарха. Впрочем, патриарх в конце концов все-таки хитростью выманил у него костюмы[437].

Иноземное платье становилось все более популярным среди «московских чинов». Свидетельство тому — царский указ от 6 августа 1675 года. Велено было «стольникам и стряпчим и дворянам, чтоб они иноземских немецких извычаев не пере- нимали, волосов у себя на голове не постригали, тако ж и платья кафтанов и шапок с иноземских образцов не носили и людей своим потому ж носить не велели».

Западный костюм русскому человеку можно было приобрести у иностранцев, получить в подарок, наконец, заказать у ма- стера-иноземца. Вероятно, платье «с иноземских образцов» могли шить и русские портные. В 1675 году А. С. Матвеев, прощаясь с имперскими послами, одарил их «одеждами, сшитыми по немецкой моде, сколь красивыми, столь же и дорогими»[439].

Весьма колоритной и привлекающей внимание деталью западноевропейского костюма была шляпа. Однако обзавестись «немецкой» шляпой русскому человеку было не просто. Изготовление сложного головного убора требовало особых навыков, и мастеров такого рода едва ли можно было отыскать даже в Немецкой слободе. Приставы голландского посольства 1664—65 гг. стольник Семен Федорович Толчанов и дьяк Иван Иванович Пешков, по словам Николааса Витсена, проявляли живейший интерес к иноземному платью — тщательно его осматривали и примеряли на свои головы шляпы с перьями. Перед отъездом посольства из Москвы Семен Толчанов «прислал толмача с просьбой к послу, нет ли для него шляпы; ему подарили красивую шляпу»[440].

В приведенной шведом Кильбургером росписи товаров, привезенных морем в Архангельск из Западной Европы в 1671 году, значатся 10250 немецких шляп. В 1673 году на голландском корабле привезли еще 2170 штук — количество явно избыточное для обеспечения одних лишь иноземцев[441].

Начиная с середины XVII века звучат гневные порицания православных иерархов русским последователям «блудонос- ного еллинского обычая брадобрития». Осуждение русским людям, бреющим бороду, С. Ф. Платонов обнаружил в печатном «Служебнике» 1647 года[442]. К концу столетия число следующих брадобритию в Московском государстве умножилось. Патриарх Иоаким грозил за брадобритие отлучением от церкви. Его преемник патриарх Адриан писал гневные послания против еретического обычая, пугая ослушников Страшным судом[443]. В конце XVII века в среде московской знати появилась новая мода.

Иностранные вещи становились частью быта русских вельмож-западников. Описи имущества Н. И. Романова, А. С. Матвеева В. В. Голицына свидетельствуют о наличии в их домах «немецких листов» — гравюр, книг, календарей, ковров — шпалер, портретов — «парсун», западной мебели, оружия, часов, музыкальных инструментов, аптечек с лекарствами и пр.[445]Знаменитый ботик, пробудивший любопытство юного Петра I, был найден им в имуществе Никиты Ивановича Романова.

Представители русской знати не только насыщали свой быт западноевропейскими вещами и предметами роскоши, но и прилагали заботы к производству аналогичных вещей в России. В 1658 году стольник Василий Безобразов, во исполнение царского указа проводивший сыск православных людей у «немцев» во дворах, обнаружил в Немецкой слободе, в доме золотого дела мастера иноземца Петра Мартынова, шестерых русских учеников «кружевного дела», некоторые из которых жили у иноземца более трех лет. Ученики оказались крепостными людьми бояр Ильи Даниловича Милославского, кн. Якова Куденетовича Черкасского и кн. Семена Романовича Пожарского[446]. Наличие царского запрета русским людям находиться во дворах «некрещеных немец» бояр явно не смутило.

Любопытное известие о поведении русской знати содержит донесение Поммеринга королеве Христине от 18 октября 1648 года. Ожидая продолжения летних беспорядков, часть московской знати сочла двор шведского резидента наиболее безопасным местом для себя и своего имущества. «Некоторые знатные люди, — писал резидент, — положились на Бога и ваше королевское величество и дали свезти свое лучшее имущество на двор вашего королевского величества. В окрестностях на дачах они оставили свои крепкие каменные палаты и последовали в одну аркаду под охрану состоящих при мне мушкетеров...»[447]Иностранные дипломаты, старшие офицеры и купцы нередко получали приглашения и посещали дома русской знати. В. В. Голицын в 1676 году даже пригласил датского резидента Фридриха фон Габеля к себе домой на пасхальную трапезу[448]. Между представителями русской знати и иноземцами подчас возникали тесные дружеские отношения. В январе 1676 года в Москве встречали голландского посланника Кунрада фон Кленка. Проезжая по Красной площади, посол указал на кн. Андрея Михайловича Масальского — стольника и голову жи- лецкой сотни и спросил, кто он. Получив ответ, «посол говорил, что ему отец ево князя Андреева — князь Михайло был (ему. — С. О.) брат названой, пивали и едали вместе по многие времена в дому боярина Никиты Ивановича Романова»[449]. До того как Голландские Штаты назначили Кунрада фан Кленка

послом, он, как и его отец, приезжал в Россию в качестве купца, долгое время жил в Москве, был пожалован «гостиным именем».

Зимой 1678 года в Немецкой слободе проводился масштабный розыск по делу о разгроме англичанами караула и убийстве стрельца. Следователи прошлись по близлежащим улицам «повалным обыском», опрашивая поголовно всех, кто проживал неподалеку от места преступления. Среди опрошенных оказался живший по соседству иностранный офицер-ротмистр Иван Иванов сын Март. К разочарованию следователей ротмистр заявил, что ничего не может сообщить по сути дела, поскольку в тот вечер был в гостях «на дворе у стольника у князя Михайла Волконского»[450].

«Визиты вежливости» иноземцев русским вельможам, по- видимому, вошли в обычай. Куда более любопытным для исследователей является участие представителей знатных московских родов в праздниках и увеселениях иноземцев. В 1677 году в Немецкой слободе состоялась свадьба полковника Ме- незиса с вдовой купца Петра Марселиса. В веселье участвовали князья Голицыны и молодой князь Долгорукий. Совместно они устроили в честь новобрачных фейерверк, который, по словам Гордона, «обошелся очень дорого, но не был особенно красив»[451]. Совместное с русским людьми застолье в Немецкой слободе в 1678 году описано в сочинении Б. Таннера[452]. 15 сентября 1688 года Патрик Гордон обедал в доме Лефорта, «где находилось много русских и иностранцев». Вечером того же дня кн. Б. А. Голицын вместе с Лефортом посетили дом Гор- : дона[453]. Очевидно, некоторые представители знатных москов- ских родов в последней трети XVII века уже не были редкими jji гостями в Немецкой слободе.

Интерес православных людей к религии иноверцев, равно как и любые разговоры с ними относительно веры, не привет -

ствовались властями и православной церковью. Тем не менее, в процессе общения с «немцами» представители русской знати зачастую демонстрировали свое любопытство к религиозной жизни иностранцев, стремление к обмену мнениями, а подчас склонности и намерения, явно предрассудительные для православного человека. Так, посланник русского царя к персидскому шаху Алексей Савинович Романчуков, в течение пяти месяцев путешествовавший вместе с голштинцами, не скрывал своих симпатий к протестантскому богослужению и даже хотел на свои средства приобрести пастору новое одеяние[454].

В разговорах с иноземцами затрагивались богословские темы, обсуждались вопросы смерти и бессмертия и т. д.[455] Порой высказывания русских людей в беседах с иностранцами удивляют своей откровенностью. Федор Александрович Тышкевич принимал голландского посла и его свиту у себя дома, беседовал с ними на латыни и итальянском, представил гостям свою супругу. Когда по его просьбе мальчик-паж из посольской свиты исполнил игру на колокольчиках (то же, что «игра на палочках», музыкальный инструмент наподобие ксилофона. — С. О.), Тышкевич заявил, что, «если бы такими колокольчиками и такими остроумным способом созывать людей в церковь, то пожалуй, они в десятеро большем количестве собирались бы там»[456]. Некоторые вельможи из любезности к иноземцам пренебрегали церковными правилами. Шлейсингер, повествуя о запрете иноверцам входить в православные церкви, отмечал: «Но у знатных господ можно, имея знакомых, без труда войти в часовню, которую держат при доме или за городом, и таким образом наблюдать за ритуалом»[457].

Особые надежды в 80-е гг. XVII католики, проживавшие в Москве, возлагали на фаворита царевны Софьи кн. В. В. Голицына. Иржи Давид писал о существовании в среде московских иноземцев слухов о намерении В. В. Голицына сеять в народе зерна католицизма и перейти к унии[458]. Де ла Невилль излагал сложный, многоходовый план прихода Голицына к власти через женитьбу на царевне Софье, отстранение Иоанна и Петра. Голицын, по словам француза, рассчитывал, «присоединив Московию к Римской церкви», добиться от папы взамен признания наследником русского престола своего сына от первого брака[459].

Невилль и другие католики явно выдавали желаемое за действительное, что случалось и ранее. Так, Яков Рейтенфельс извещал Рим о желании благочестивого и набожного царя Алексея Михайловича воссоединиться с католической церковью[460]. По мнению историка Д. А. Толстого, фантазии католиков оживило посольство в Рим П. Менезиса, состоявшееся в 1672—73 гг.[461] Что же касается В. В. Голицына, то, возможно, почвой для слухов послужило покровительство, которое он оказывал иезуитам в России, ярко контрастировавшие с традиционно негативным отношением русских властей к католицизму в XVII веке[462].

Конечно, далеко не вся русская знать была расположена к «немцам». Многим и вовсе не приходилось сколько-нибудь близко общаться с иностранцами. Некоторые относились к иноземцам негативно. Некие бояре, по сообщению Поммеринга, согласно с патриархом требовали изгнания иностранных офицеров[463]. В книге Олеария упоминается о боярах, под- державших требование духовных властей лишить «немцев» их земельных владений. Правда, по словам голштица, мотивом вмешательства бояр было желание «прибрать к рукам хорошо устроенные поместья иноземцев»[464]. Среди иноземцев ходили слухи, что все дело Лесли сфабриковано, а крестьяне подкуплены неким боярином, добивающимся имущества полковника[465].

«Немцы» в Московском государстве ощущали себя не вполне уверенно, связывая свое благополучие с покровительством отдельных вельмож. В преддверье кончины царя Алексея Михайловича в среде московских иноземцев ходили тревожные слухи: «Ожидают больших перемен, при дворе множество партий... бояре смертельно ненавидят канцлера (А. С. Матвеева. — С. О.)». «Немцы» опасались «господства старых бояр», грозившего им всяческими невзгодами[466]. На отношении русских вельмож к «немцам» порой сказывалось их отношение друг к другу. Например, И. Д. Милославский, по словам датчанина А. Роде, ненавидел иностранных офицеров, служивших под началом кн. Ромодановского, с которым он был в недружбе[467].

На улицах Москвы не обходилось без стычек иноземцев с русской знатью. В основном причиной уличных ссор являлось обоюдное нежелание западноевропейских дипломатов и русских родовитых людей уступить друг другу дорогу. Ночью 3 сентября 1651 года произошло столкновение шведского резидента Карла Поммеринга с боярином кн. Алексеем Никитичем Трубецким[468]. В 1678 году на этой почве произошла стычка английского посланника Ивана Гебдона с думным дворянином Иваном Ивановичем Баклановским[469]. Конечно, мог- ли быть и иные поводы для «недружбы». Причем за обиды русская знать могла расплатиться с иноземцем в привычной для себя форме. Так, например, на карету датского комиссара Буте- нанта фон Розенбуша совершили нападение «с палками и з дубинами и многими непристойными словами» люди стольника Богдана Климентьевича Пыжева, когда экипаж проезжал мимо его двора, при этом сильно досталось слугам иностранца, а самого Бутенанта «безчестили и выкликали»50.

Отношения выходцев из Западной Европы и приказных людей развивались в русле, вполне традиционном для русского общества. Иноземец, обратившийся в приказ по тому или иному поводу, быстро убеждался в невозможности успеха своих дел без подношений его служащим. После прибытия в Россию и зачисления в полк Патрик Гордон, как и другие офицеры, был «пожалован за выезд», однако попытка получить это жалование в Иноземском приказе окончилась неудачей. Дьяк оттягивал выдачу денег, ожидая сначала от них подарка, что, как впоследствии обнаружил шотландец, «составляло не только обычай, но даже обязанность». Не зная этого, Гордон несколько раз ссорился с дьяком, жаловался на него боярину Илье Даниловичу Милославскому, однако желаемого так и не достиг51. На смену удивлению и возмущению иноземцев вымогательствами и мздоимством приказных приходило понимание необходимости приспосабливаться. Гордон быстро усвоил правила, необходимые для успешного ведения дел. Дневник шотландца с бухгалтерской точностью фиксирует его подношения дьякам. Уже в январе 1662 года Гордон устраивает угощение для служащих Иноземского приказа и «соответственно чину» одаривает их соболями, чем «приобрел себе у них общее расположение и уважение; с этих пор они всегда с готовностью исполняли все, что Гордону было нужно в приказе». В том же 1662 году шотландец заплатил два червонца дьяку Иноземского приказа Марку Иванову за то, чтобы он подменил документ,

И. Пазухина и караульных стрельцов в Немецкой слободе и о взятии... людей аглинского посла Ивана Гебдона для разбору. Л. 90.

50. РГАДА. Ф. 159. ПДНР. Оп. 2.1685 г. № 3148. - Сыскное дело о нанесении бесчестья датскому комиссару Андрею Бутенанту. Л. 6—7.
51. Гордон П. Дневник... С. 8,12-13.

компрометирующий Гордона, другим, а подлинный уничтожил[470]. В последующие годы Гордон не раз прибегал к этому испытанному средству.

Несомненно, подношения от западноевропейских купцов получали и служащие Посольского приказа. В «чужом» приказе незнакомые и не задобренные подарками служащие могли серьезно осложнить жизнь иноземцев. В 1643 году иностранные медики жаловались, что в «чужом» приказе (Большого прихода) их «волочат... жалование дают пропустя полмесяца и больши, и отказывают невежливыми речами». Медики указывали на иноземцев-ювелиров, исправно получавших жалование в «своем» приказе Золотого дела. И просили впредь жалование им давать только из Аптекарского приказа53.

Приобретая расположение и заступничество служащих «своих» приказов ценою немалых средств, иноземцы требовали разбора их дел с русскими людьми только в этих учреждениях, постоянно выпрашивая у правительства подтверждения прежних указов.

Подношениями иноземцев не пренебрегали и «сильные люди» — московская знать, бояре и думные чины. Расположения некоего думного дьяка Гордон рассчитывал добиться, послав ему «золотой галун стоимостью в 20 рублей». Как редкие исключения Патрик Гордон отмечал случаи, когда заступничество бояр не потребовало от него подношений: в 1677 году, во время разбирательства жалобы на Гордона, двух солдат его полка, князь Григорий Григорьевич Ромодановский вступился за иноземца, заявив, что донос написан только потому, что он «поддерживает в своем полку хорошую дисциплину и не допускает мошенничеств и дезертирства». Шотландец особо подчеркнул в своем дневнике, что боярин сделал так не потому, что получил от Гордона подарок или ожидает его, а «единственно зная его верность и усердие царской службе»[471].

Взаимоотношения служилых «немцев» с представителями местной администрации могли складываться по-разному, в зависимости от конкретных обстоятельств. Жители Коломны в 1653 году жаловались в Москву на беззакония и произвол, чинимые майором Андреем Цеем. Горожане обвиняли майора в поощрении грабежей, вымогательств и нелегального корчемства, чинимого его солдатами. А. Цей с «товарищи своими начальными людьми», по словам челобитчиков, сам участвовал в издевательствах над православными священниками, которых запирал в подклете своего дома «и мучил для своей бездельной корысти неведомо за что»[472]. Очевидно, жаловаться государю жителей Коломны заставила бездеятельность их воеводы, который по каким-то причинам не хотел или не мог обуздать бесчинств иноземца.

Ярким контрастом по отношению к коломенскому эпизоду смотрится поведение князя Якова Никитовича Одоевского, присланного воеводой в Астрахань вскоре после взятия ее царскими войсками в ходе подавления восстания Разина. По свидетельству Людвига Фабрициуса, за одну лишь попытку спорить с ним воевода приказал избить батогами голландского полковника и грозил его повесить[473].

Необыкновенно добрые, дружеские отношения сложились в середине 80-х гг. у Патрика Гордона с киевским воеводой Федором Петровичем Шереметьевым. Шотландец был желанным гостем в его доме. Сам воевода, иногда с супругой, с удовольствием посещал дом Гордона, где веселье и танцы продолжались до полуночи. Когда скончалась жена Шереметьева — Параскева Ивановна, Гордон присутствовал на панихиде и по просьбе воеводы (сам Шереметьев был тяжело болен) распоряжался на ее похоронах[474].

Специфические обстоятельства повлекли за собой конфликт между иностранными офицерами, обучавшими солдат на Заонежских погостах и местными земскими старостами. В 1652 году полковник Мартын (Мунго) Кармихель жаловался, что его офицерам от старост «чинитца бесчестье»: Черкаско Федотов солдат подбивает к неповиновению, «всякому дурну научает, а похваляетца началных людей прибит каменьем и в воду сажат... похваляетца буто он над салдатами староста и, что он в погосте захочет то и зделает». На Стреченском погосте староста Левка Яковлев и вовсе «пришед ко двору начального человека поручика приступом»[475]. Недовольство старост, по всей вероятности, вызвало то обстоятельство, что солдаты, набранные из местных крестьян на время обучения, поступали под начало иноземных офицеров. Последние же явно не признавали никаких начальников над солдатами, кроме самих себя, что с точки зрения старост выглядело как ущемление их прав.

Неизбежны были контакты с иноземными офицерами русских военачальников, офицеров и солдат полков «нового строя». До недавнего времени вопрос о взаимоотношениях русских «воинских людей» и служилых «немец» в вооруженных московского государства отдельно не рассматривался. Как правило, исследователи XIX — сер. XX вв. рассуждения о неприязни русских служилых людей к иноверцам иллюстрировали цитатой из донесения королеве Христине шведского резидента Поммеринга (22 ноября 1649 года): «2000 дворянских рейтаров Букгофена (Исаак Букгофен полк. — С. О.) никак не хотят позволить командовать собой голландским или иноземным офицерам, которых называют некрещеными; они говорят, что те (т. е. офицеры) сами большей частью никакой службы не знают и те, которые были под Смоленском, более понимают, чем эти»[476]. Помимо неправославия «немцев», среди заявленных причин недовольства рейтар фигурирует еще и низкая квалификация иноземных офицеров. Однако, по мнению А. Л. Лебедева, подлинная причина отказа дворянского отряда повиноваться иноземным офицерам была связана с желанием дворянских рейтар — «служилых по отечеству» — иметь своими командирами «людей знатных и прожиточных». Несоблюдение этой традиции в формированиях «нового строя» дворянами и детьми боярскими могло восприниматься болезненно[477].

Военный историк А. 3. Мышлаевский отмечал, что «назначение на офицерские должности таких... неродословных людей, какими являлись пришлые иноземцы, под команду которых попала эссенция земли русской, поместные чины» было небывалой новизной для России[478]. Выступление рейтар успеха не имело, их обучение и командование их подразделением по- прежнему осуществляли иноземцы. В мае 1652 года уже другой шведский резидент, Иоганн де Родес, писал: «Полковник Букхофен со своим сыном уже 2—3 года обучает здесь упражнением конного строя два русских полка, которые большей частью состоят из благородных»[479].

Описанный выше инцидент не является единственным, когда русские солдаты пытались мотивировать неправославием «немецких» офицеров свое нежелание им повиноваться. Полковник Александр Гамильтон, обучавший «солдатскому строю» крестьян Заонежских погостов, бил челом государю о том, что «в нынешнем во 161-м (1652) году пришла к нам на Олонец твоя г-ва грамота, что русским людем у нас жит не велено и на дворы к нам ходит не велено ж, что вы де иноземцы неверные и не крещены. И увидав то, солдаты нас, холопей твоих, не почитают и не слушают... нас называют неверными и не крещеными. И от их огурства твоей г-рь службе в ратном строе поруха. Которое ученье учили и то в своем огурстве презабу- дут»[480]. В заонежских полках проходили обучение местные сельские жители, которым приходилось на время занятий от- рываться от ведения своего хозяйства. Зачастую крестьяне старались уклониться от обременительных воинских упражнений и жаловались государю на чрезмерное усердие иностранных офицеров. Вероятно именно по челобитью крестьян еще в 1650 году дано было распоряжение ограничить военное обучение крестьян несколькими днями в неделю, «чтоб им от пашни и промыслов не отбыть»[481]. Скорее всего правительственный запрет «некрещеным» иноземцам держать у себя во дворах русскую прислугу и «работных людей» солдаты использовали как предлог, чтобы отделаться от своих иноземных офицеров. В челобитной полковник Гамильтон пеняет на «огурство» своих подчиненных. (По словарю Даля: огурять- ся — отнекиваться, отлынивать, уходить от работы, упрямиться и т. п.)[482] Не исключено также, что именно к такому пониманию царского указа солдат подтолкнули земские старосты За- онежских погостов, недовольные присутствием «немецких» офицеров.

Тот же самый указ о запрете русским людям служить у «некрещеных» иноземцев, повторенный в 1652 году, вызвал совсем иную реакцию у местной администрации в Севске. Никаких сомнений в том, что указ никак не препятствует выполнению иностранными офицерами их командных функций, у воеводы кн. А. В. Бутурлина не возникло. Озабоченность вызывало положение денщиков, находившихся в личном распоряжении «немецких» начальных людей. Воевода обратился за разъяснениями в Москву. Ответ из Иноземского приказа содержал распоряжение русских денщиков у иностранных офицеров оставить[483].

Едва ли национальный или конфессиональный вопрос являлся определяющим в отношениях русских и иноземных «воинских людей», а неприязнь русских солдат к офицерам- иноверцам была настолько сильна, что препятствовала соблю- дению военной субординации. В противном случае сама практика принятия на русскую службу западноевропейских офицеров в качестве командиров-инструкторов была бы лишена всякого смысла. Нет серьезных оснований полагать, что разница вероисповеданий когда-либо в XVII веке рассматривалась властями как серьезное препятствие назначению иноверцев на командные должности в русском войске. Не слишком доброжелательный к «московитам» австриец Мейерберг писал: «Здесь справедливо удивится всякий, что московский народ, привыкший ставить ни во что иноземные народы из гордого своенравия не отказывает в повиновении иностранным начальникам»[484]. Вероятней всего, отношения русских солдат и их командиров «немцев» строились в зависимости от конкретных обстоятельств их совместной службы, личных качеств того или иного иностранного офицера.

Имели место и откровенно «антицисплинарные» выступления русских солдат против «немецких» начальников. Так, в 1647 году в Комаритской волости Севского уезда при проверке караулов драгунский майор Яган Герин обнаружил, что на дворе, где должно стоять знамя его «шквадроны», нет ни караула, ни огня, как должно «по извычаю ратного строю», само знамя лежит в избе на полатях, а драгуны «все спят пьяны». Попытки иностранных офицеров восстановить дисциплину столкнулись с откровенным неподчинением. Капрал Клим Данилов (в челобитной майора он назван сотником) с товарищи обратился к майору: «Почто де пришол? Мы твоево указу не слушаем и не хотим слушать». Попытка майора на следующий день провести смотр и учение своих драгун также была сорвана Климом «с товарищи». Офицеров «бранили всякою неподобною лаею» и грозились побить. Напуганный таким развитием событий майор с офицерами обратились за помощью к севскому воеводе Замятие Леонтьеву. Старания воеводы урезонить ослушников также не имели успеха. В ответ на его слова драгуны «зашумели... большим шумом и сказали: нам де немец не слушиват». Порядок удалось восстановить лишь после того, как стрельцы арестовали зачинщиков[485].

Дневник Патрика Гордона не содержит упоминаний о проявлениях русскими солдатами религиозной неприязни к «немцам». Ряд эпизодов, описанных шотландцем в своем дневнике, свидетельствуют о том, что некоторые западноевропейские офицеры пользовались добрым отношением русских солдат. Хозяин дома в Гончарной слободе, где квартировал офицер, старался избавиться от него, для чего выхлопотал в приказе Большого дворца распоряжение о переводе офицера в другое место. Силой выселять не желавшего подчиниться Гордона явился дьяк с 20-тью подручными. Шотландец и обедавшие у него сослуживцы-иноземцы вступили с ними в рукопашную. Когда «на шум прибежало несколько солдат; увидев происходившее, они, не дождавшись даже приказания, бросились на дьяка и его помощников и так избили этих невежливых гостей кулаками и палками, что те были рады, когда спаслись бегством»[486].

В 1662 году, во время «медного бунта», полковник Крафу- ирд (Краферт), пытаясь оценить обстановку, подъехал совсем близко к восставшим. Там, по его словам, «он подвергался большой опасности быть оскорбленным, если бы не был узнан солдатами из выборных полков»[487]. В обоих описанных случаях ничто, кроме доброго отношения, не обязывало русских солдат заступаться за иностранных офицеров.

Во взаимоотношения русских офицеров и их иноземных сослуживцев, как они описаны в дневнике Патрика Гордона, мы не найдем проявлений национальной или религиозной вражды. Едва ли совместная служба русских и иностранных офицеров могла вовсе обойтись без конфликтов, однако нет свидетельств о том, что причиной их была общая неприязнь русских офицеров к «немцам». В первый год своей службы в России Патрик Гордон, возмущенный «самоуправством» русского капитана Афанасия Константиновича Спиридонова, заманил его к себе домой, где сильно избил палкой. Отсутствие свидетелей позволило шотландцу избежать ответственности[488].

Было бы неверно расценивать описанный эпизод как свидетельство пренебрежительного отношения западноевропейских офицеров к своим русским сослуживцам. Поступок Гордона полностью отвечал нравам офицерства той эпохи, и национальность недруга при этом определяющей роли не играла. Подтверждением этому могут служить эпизоды из жизни Немецкой слободы, описанные в дневнике секретаря датского посольства Андреем Роде. После ссоры один из иноземных капитанов заманил к себе в дом и без свидетелей избил второго. Таким же образом расправился и генерал-майор Друммонд с оскорбившим его купцом Карлом Колем[489].

Разница в уровне военной подготовки русских и западноевропейских офицеров ярко обнаруживала себя в боевых условиях. Русские воинские люди не всегда понимали необходимость применения тех или иных мер, предлагаемых иностранными офицерами. В 1678 году полковник Гордон предложил дополнить оборонительные сооружения г. Чигирина особыми валами и контр-эскарпами. «Русские, никогда не видевшие ничего подобного, находили это странным и всячески старались воспрепятствовать этому, но наконец уступили на том основании, что и все, что делалось раньше, сначала казалось им также странным, позже же они убеждались в необходимости и полезности его»[490]. Впрочем, Гордону (долгое время единственному иностранному полковнику в Чигирине) далеко не всегда удавалось убедить воеводу И. И. Ржевского и русских офицеров в необходимости предлагаемых им мер. Так, вопреки протестам шотландца, был снесен старый вал напротив р. Тясмина, вместо того чтобы его исправить. И впоследствии Гордон неоднократно сетовал в своем дневнике на то, что многие его полезные предложения не были приняты наместником и русскими полковниками[491]. Проведение трудоемких строительных, земляных, фортификационных работ вызывало недовольство в русском войске. При подготовке Чигирина к осаде Гордону очень хотелось устроить т. н. пониженный вал (false bray), сооружение которого потребовало напряженной работы всего гарнизона. Эта перспектива вызвала в войсках вспышку недовольства, и шотландцу пришлось отказаться от своего намерения, «после чего они успокоились, и то только благодаря увещеваниям коменданта города и полковников»[492]. Когда спустя две недели к сооружению пониженного вала все-таки приступили, «русские делали его с некоторым неудовольствием, так как считали его излишним»[493].

Августин Мейерберг в своем сочинении писал: «Москвитяне по врожденной гордости пренебрегая их (иностранных офицеров. — С. О.) наставлениями, не слушаются их советов, хотя бы и благоразумных, до тех пор, пока не сбившись с пути, не зайдут туда, откуда ноги не вынесешь. Тогда... при большей неурядице дел, поздно переломив себя, просят они советов у чужеземцев»[494]. Зная о склонности Мейерберга к умозрительным суждениям, можно было бы усомниться в справедливости его оценки взаимоотношений русского командования и иностранных офицеров, однако прямое подтверждение его слов мы обнаруживаем в дневнике Патрика Гордона. Когда турки, осаждавшие Чигирин в 1678 году, подвели свои траншеи совсем близко к городским укреплениям, по словам шотландца, это «привело в ужас весь гарнизон; никто не знал, что делать; все обратились к нему, требуя найти средство к воспрепятствованию дальнейшего продвижения врага... думая, что Гордон или другие иноземцы могут в подобных случаях творить чудеса»[495].

Впрочем, безоговорочно считать объективными все суждения иностранцев о превосходстве западных офицеров и их выдающейся роли в русском войске было бы неверно. В среде московских «немцев» процветало мифотворчество, и информация о реальных событиях за десятилетие искажалась до неузнаваемости. Отличительной чертой таких полулегенд было развитее сюжета к чести и славе самих «немцев», а участие в событиях русских воинских людей обычно преподносилось в весьма невыигрышном свете. Врач Лаврентий Рингубер описывал осаду Риги русскими войсками в 1656 году. Сам автор не был очевидцем осады, в Россию приехал значительно позднее, а в своих суждениях, вероятней всего, опирался на рассказы «московских немцев». В его изложении Рига, без сомнения, была бы взята, если бы русские воеводы руководствовались советами немецких и английских офицеров. «Но никто не хотел взять на себя ответственность более смелых и энергичных действий»79. Совершенно иначе роль иностранных военных при осаде Риги описана в дневнике П. Гордона (еще до поступления на русскую службу). По его сведениям, на военном совете генерал Лесли и иностранные полковники заявили о невозможности овладения Ригой ввиду неподходящего времени года, трудностей со снабжением войска, мощными укреплениями города и многочисленностью гарнизона. Царь Алексей Михайлович был крайне разочарован и раздосадован такими суждениями80.

Не исключено, что в среде иностранного офицерства бытовало критическое отношение к уровню военной подготовки русских командиров, однако и у русских людей были веские основания подозревать иноземцев в некомпетентности. Многие иностранные путешественники и сам Гордон отмечали, что среди прибывших на «государеву службу» иноземцев было немало авантюристов, никогда не служивших офицерами, с помощью поддельных свидетельств, обманом присвоивших себе военные должности в России81. «Воинским немцам» предстояло утверждать свой авторитет в русском войске делами.

После гибели командовавшего обороной Чигирина воеводы Ивана Ивановича Ржевского к Патрику Гордону «явились полковники и офицеры с просьбой принять на себя главное на19Брикнер А. Г. Лаврентий Рингубер // ЖМНП. № 2. СПб., 1884. С. 418.

80. Гордон П. Дневник 1635-1659 гг. М., 2000. С. 103.
81. Письма одного шведа из Москвы в 1647 году писанныя // Северный Архив. № 2. СПб., 1822. С. 158; Гордон П. Дневник... С. 28; Мейерберг А. Путешествие в Московию... С. 163; Давид И. Состояние Великой России... Вып. 1. С. 126.

чальство и заявили, что готовы повиноваться ему»[496]. Русские офицеры, в том числе и полковники, добровольно, а не по приказу свыше, предложили принять над собой командование иноземцу, даже не имевшему формального старшинства в чине. Личные качества Гордона, его познания в воинском деле и мужество оказались важнее его «неродовитости и иноземст- ва». Значение этого события огромно. Избрание шотландца командиром Чигиринского гарнизона свидетельствует о переменах в сознании части русского служилого сословия — офицеров полков «нового строя», смене традиционных представлений на новые.

Дневник Патрика Гордона является, пожалуй, единственным источником информации о неформальной стороне общения русских и иностранных офицеров. Начиная со второй половины 60-х годов записи шотландца изобилуют упоминаниями о совместных обедах и дружеских пирушках, на которых Гордон и другие иноземцы «приятно и весело проводили время» с русскими офицерами. Шотландец был зван на обеды русскими военачальниками (например, ген.-майором Шепелевым 1667 г.), посещал семейные праздники в домах подчиненных, русские сослуживцы и начальство также не пренебрегали приглашениями Гордона. Своеобразным подтверждением доброго отношения к Гордону среди русских офицеров может служить и завещание умершего в 1685 году подполковника Петра Иванова, который включил шотландца в число своих наследников[497].

В первые недели после своего прибытия в Россию Гордон испытал жестокое разочарование в своих надеждах и разразился в своем дневнике гневной тирадой в адрес «московитов» и, в частности, их отношению к иностранцам[498]. Однако впоследствии его взгляды существенно изменились. Более в дневнике Гордона мы не найдем общих оценочных суждений об отношении русских людей к иностранным офицерам, но когда его сын Джеймс (Яков) собрался поступить на военную службу польскому королю, отец удержал его от этого поступка, так как, по его словам, «поляки презирают иноземцев». Следовательно, имевший опыт польской службы Патрик Гордон полагал, что в России западноевропейский офицер имеет больше шансов встретить доброе к себе отношение[499].

У Гордона записи о неформальных контактах, дружеском общении с русскими офицерами появляются лишь спустя 5—6 лет после его приезда в Россию. Иноземцу требовалось время, чтобы проявить себя на государевой службе, а русским офицерам оценить его профессиональные и личные качества. Некоторый срок был необходим иностранцу для овладения русским языком. Несомненно, сыграла свою роль и удачная карьера Гордона. Достигнув значительных чинов, шотландец находил хороший прием и в домах у русского начальства, и у подчиненных. Об исключительной популярности и высоком авторитете Гордона в конце столетия писал австриец Корб: «Часто величаемый государем имянем Батюшки (Patris), почитаемый боярами, чествуемый думными, любезный дворянами любимый чернью — он снискал такое уважение, на какое вряд ли мог объявлять притязание туземец»[500].

Трудно судить, насколько пример Гордона типичен для отношений русского и иноземного офицерства в XVII веке. С уверенностью можно констатировать лишь отсутствие каких-либо оснований для утверждений о существовании явной религиозной неприязни русских офицеров к «воинским немцам». Общая служба, совместно переносимые тяготы походов, участие в боевых действиях должны были сближать «немецких» и русских офицеров.

Относительно высокое денежное жалование иностранных военных могло служить причиной раздражения и недовольства «московитов». Любопытный документ — «сказка» стряпчего И. А. Бутурлина о причинах «нестроений» в московском государстве. По мнению Т. А. Лаптевой, «сказка» является реакцией на поражение в Смоленской войне и отражает мнение широких слоев поместного служилого дворянства. Излагая, отчего, по его мнению, «в государстве делается дурно», Бутурлин среди прочего сетует, что «исходит немцам казны много». Автор «сказки» признает необходимость «немецкого ученья» в войске, однако при этом предлагает для экономии государственных средств сократить число офицерских должностей в формированиях нового строя, а сохраненным урезать оклад[501].

Негодование Бутурлина вполне можно понять: жалование «воинских немец» в период смоленской кампании было чрезвычайно высоким, в особенности жалование старших офицеров. Полковник «рейтарского строя» в месяц получал огромную сумму — 400 рублей, пехотный полковник — 325 рублей, подполковники по 175 и 200 рублей, майоры по 150 и 125 рублей соответственно (с капитанской надбавкой за командование ротой). Впоследствии размер денежного оклада иностранных офицеров в русском войске был существенно понижен. К 1661 году жалование «немецких» офицеров сократилось в среднем в 7—8 раз. На этом уровне жалование иноземцев сохранялось до конца века[502].

Во второй половине столетия жалование «немцев» в русском войске в денежном выражении могло быть даже ниже, чем в армиях Западной Европы. В 1660 году любекскому купцу фон Горну, уполномоченному от имени московского правительства вербовать в Европе войска на русскую службу, предписывалось предлагать полковникам «против первых полковников розных государств иноземцев, которые служат в Московском государстве, а будет они на такой договор не пойдут, и их приговаривать применяясь к их прежним заморским дачам... и говорить, что в Российском государстве всякие съестные запасы и иные покупки тамошних их заморских городов дешевле гораздо»[503].

Имущественное положение «воинских немец» во второй половине XVII столетия стало куда менее завидным нежели ранее. Большинство русских офицеров полков «нового строя», как и другие «служилые по отечеству люди», основной доход получали со своих поместий, что подчас бывало выгодней, чем «кормовой оклад» иностранца. Денежное жалование нередко задерживали, выдавали соболями или товарами (например, солью и др.), которые не всегда можно было продать по «казенной цене». Для служилых «немцев» особенно болезненным был период, когда жалование выдавали обесцененной медной монетой. 17 марта 1663 года, в день тезоименитства Алексея Михайловича, западноевропейские офицеры обратились к царю с коллективной челобитной, в которой описывали свою крайнюю нужду и просили увеличить им жалование или платить его серебряной монетой, либо отпустить их из России[504].

Денежное жалование иностранных ювелиров, работавших в Золотой и Серебряной палатах, в несколько раз превосходило оклад русских мастеров. Ганс Берген «с товарищи» в 1662 году получали по 10 руб. в месяц, т. е. 120 руб. в год, тогда как русский жалованный мастер Семен Ярославец — лишь 34 руб. 5 алт. (считая поденные кормовые деньги). Однако русские мастера получали еще и хлебное жалование (Семен Ярославец получал в год 74 чети ржи), что было весьма существенно во время «хлебной дороговли» начала 60-х гг.[505]

К командованию стрельцами «некрещеные немцы», как правило, не допускались. Тем не менее, по роду своей службы стрельцам иногда приходилось сталкиваться с иноземцами, и их контакты носили весьма специфический характер. Иностранные посольства двигались по территории России в сопровождении стрелецкого конвоя, посольские дворы также охранялись стрельцами, стрельцы участвовали в «посольских встречах».

В записках иностранных путешественников мы нередко встречаем описания конфликтов иностранцев со своими про- вожатыми. Между свитой шведских послов (посольство Бьольке и Кризентерна 1655—58 гг. — С. О.) и стрельцами, охранявшими в Москве их двор, подчас вспыхивали ссоры, переходящие в драки. Русский пристав жаловался послу, но получил ответ, что стрельцы сами виноваты и что посольские люди претерпели от них не меньше[506]. О вероятных причинах этих конфликтов можно лишь догадываться. Стрельцы не только охраняли посольских людей, в их задачу входил и контроль за их передвижением в столице и других городах, пресечение недозволенных контактов с другими иноземцами или русскими людьми и т. д. Усердие, проявляемое стрельцами по долгу службы, вызывало сильное недовольство иностранцев. Нико- лаас Витсен в своем дневнике раздраженно жаловался на постоянную бдительность стрельцов, однажды едва не подрался с неким «капитаном». Голландец разными хитрыми способами пытался избавиться от своих провожатых. Протесты иноземцев, их непослушание, попытки обмануть бдительность стрельцов и ускользнуть от надзора должны были вызывать ответное раздражение, образуя почву для конфликтов[507]. Впрочем, подчас ссоры стрельцов с иноземцами носили бытовой характер, а иногда возникали и из-за совершенных пустяков. Голландец, парусного дела мастер, Стрюйс, нанятый вместе с другими специалистами для службы на корабле «Орел», оставил подробное описание своего пути к столице, на всем протяжении которого иноземцы постоянно общались, ссорились и мирились с сопровождавшими их стрельцами. Однажды двое провожатых подошли к голландцам с намерением поболтать с ними. Последним тон и манеры русских показались недостаточно учтивыми, что свою очередь обидело стрельцов. В возникшей перебранке голландцы обвиняли стрельцов в навязчивости и грубости, стрельцы упрекали иноземцев в заносчивости и гордыне. Страсти разгорелись, и дело едва не дошло до пистолетов и бердышей[508]. Инициатором конфликтов со стрельцами впол- не могли быть сами иноземцы. Датчане из свиты королевича Вальдемара, задержанные в Москве, в 1644—45 гг. развлекались тем, что изводили караульных стрельцов у своего двора, стреляя в них из ружей глиняными пульками[509].

Стрельцы несли охранно-полицейскую службу на улицах русских городов, а также сопровождали должностных лиц при исполнении ими служебных обязанностей. В этом качестве им время от времени приходилось сталкиваться с иноземцами, подчас весьма пренебрежительно относившихся к русским порядкам и законам. В 1639 году в Вологде при проведении «то- бачного сыску» во дворах английских купцов стрельцам было оказано открытое сопротивление: «Немцы с товарыщи своими в то время человек с тридцать из хором на двор с пищалями и с шпагами выходили и ворота замкнуть велели». Когда в другой раз стрельцы попытались взять штурмом иноземский двор, англичане, «учиня силу стрелцов с забору и с ворот сбили»[510].

9 мая 1644 года, во время попытки принца Вальдемара бежать из Москвы, в ночных стычках датчан с караулами было переранено много стрельцов и один «убит до смерти»[511].

Летом 1647 года в Москве подьячего, решеточных приказчиков и сопровождавших их стрельцов, пришедших на «аглиц- кий старый двор» в Москве «по государеву указу избы и бани печатать» (противопожарная мера), «немцы» не желали пускать на двор. Когда же русским чинам и стрельцам все же удалось войти, англичане, закрыв за ними ворота, «учали бить и собаками травить»[512].

Ночью 3 сентября 1651 года произошло столкновение шведского резидента Карла Поммеринга с боярином кн.

Алексеем Никитичем Трубецким и стрельцами, сопровождавшими его на пожар «для унятия и бережения». Поммеринг «в то время скакал из гостей пьян, выняв шпагу нагало... боярина князя Алексея Никитича Трубецкого хотел поколоть, и которые за ним, боярином... шли стрельцы, и из них трех человек посек... а люди его резидентовы, также воровали и с нашими царского величества людьми учали драться и хотели сечь»[513].

В 1664 году корабль голландца Антона Девиса в устье Двины преднамеренно опрокинул русский карбас, отчего едва не утонули следовавшие «для роспросу о моровом поветрии» приказные и шестеро сопровождавших их стрельцов[514].

На стрельцах лежала обязанность поддерживать порядок и в Немецкой слободе. Стрельцы днем и ночью несли караул на ее улицах, дежурили на съезжем дворе. Беспокойные обитатели слободы доставляли караульным немало тревог и хлопот. В ночь на 14 января 1678 года на Большой улице Немецкой слободы произошло столкновение между стрелецким караулом под командованием ведавшего слободу дворянина Ивана Пазухина и людьми из свиты английского посланника Ивана Гебдона. «И в оной ссоре московский стрелец Андрюшка Нестеров убит из пистоли до смерти. А Иван Пазухин и стрельцы биты ж». Оправдываясь, англичане утверждали, что приняли стрельцов за разбойников[515].

При всей своей серьезности упомянутые выше конфликты возникали эпизодически, протекали локально, не затрагивая интересов значительного числа стрельцов, и едва ли влияли на их общее отношение к выходцам из Западной Европы. Иноземцы не рассматривали стрельцов как своих врагов. На улицах стрельцы, в полном соответствии со своими служебными обязанности, защищали иноземцев от насмешек горожан[516]. Порой лишь вмешательство стрельцов позволяло спасти жизнь «немцам», ввязывавшимся в опасные ссоры с местным населением.

Секретарь датского посольства 1659 г. Андрей Роде описал подобный случай: 5 мая майор фон Зален пьяной выходкой спровоцировал драку с русскими горожанами; «они (русские. — С. О.) стащили майора с лошади и покончили бы с ним, если бы не подоспели стрельцы, которые вырвали его из рук этих людей»[517].

В 1678 г. англичанин Чарльз Гердон повздорил на Балчуге с одним из горожан и попытался сам наказать своего обидчика. Завязалась драка, иноземец схватился за шпагу, а на помощь русскому «пристали многие люди с палками и хотели ево (Гердона. — С. О.) убить. И он де от них з голою шпагою побежал до караула и на карауле ушел к стрелцам. И те караулщики убить ево не дали, а привели в приказ»[518].

В «большой» Псковской челобитной 1650 года, посланной восставшими государю Алексею Михайловичу звучит недовольство присутствием на государевой службе большого количества иноземцев. Весьма вероятно, что главным источником этого недовольства были именно стрельцы. Тихомиров отмечал многочисленность стрелецкого гарнизона города и рассматривал его как одну из главных движущих сил восстания. Уложение 1649 года отменой беспошлинной торговли серьезно ухудшило положение стрельцов. Скромное денежное жалование стрельцам и другим «приборным служилым людям» (пушкарям, воротникам, сторожам и др.) во Пскове выдавалось с большими задержками и убавками, жалобы на это также при- сутствуют в челобитной[519]. Не удивительно, что значительные расходы государства на содержание иностранных наемников и относительно высокие денежные оклады западноевропейских офицеров вызывали у стрельцов негативную реакцию.

Резко обострились отношения между московскими стрельцами и «немцами» в ходе восстания 1682 года. От рук восставших погибли обвиненный в отравлении царя Федора Алексеевича доктор фон Гаден и доктор Гутменш. Пытками стрельцам удалось вырвать из фон Гадена признание и использовать его для оправдания мятежа[520]. Однако не обвинения в адрес врачей и не признание фон Гадена повлияли на отношение стрельцов к «немцам» и их слободе. Несмотря на трагические события в Москве, население Кокуя не ощущало серьезной опасности. Стрельцы несколько раз приходили в Немецкую слободу в поисках доктора Гадена и, не найдя его, уходили прочь, не причинив никому вреда[521]. Нидерландский резидент Иоганн Келлер писал 23 мая из Немецкой слободы: «Я твердо уверен, что ни мои соотечественники, которые тут живут, ни я не будем преследуемы; что пощадят нашу личность и наше имущество»[522].

Ощущение надвигающейся угрозы возникло несколько позднее, когда по приказу государей иностранные офицеры выступили к Троице. Георг-Адам Шлейсингер так описывал эти события: «Наконец, когда Великий князь Иван Алексеевич увидел, что день ото дня дело становится все хуже, он призвал из города к себе в деревню всех офицеров. Эти офицеры... послушно явились на зов Великого князя. Между тем, оставленные семьи жили в большом страхе и ужасе в своей слободе, ожидая всякий час и момент опасности подлой смерти»[523]. Слова его полностью подтверждал в своих записках француз де ла Невилль[524]. Жители слободы действительно были напуганы не на шутку. Оценка ситуации Келлером, оптимистическая в начале событий, в эти дни изменилась на противоположную. Резидент писал о том, что многие голландц, опасаясь за свою жизнь, бежали в эти дни из Москвы в Архангельск[525].

Желание стрельцов уничтожить Немецкую слободу породила не религиозная или национальная неприязнь, а желание отомстить «воинским немцам», перешедшим во враждебный стрельцам лагерь в самый разгар их противостояния со двором. Стрельцы не исполнили своего намерения, и Кокуй избежал разгрома. Невилль писал, что стрельцы «были остановлены доводами нескольких своих старых товарищей, по мнению которых, если бы они вырезали жен и детей немцев, то мужья, как только соберут свои отряды, отомстят за них»[526]. В дневнике Корба можно найти еще более необычное объяснение обстоятельств, удержавших стрельцов от расправы. Австриец писал об угрозе Немецкой слободе «огнем и полной гибелью», но, якобы, один из стрельцов удержал товарищей следующей речью: «Что вы умышляете против Немцев, что умышляете против невинных? Грешно их мучить, они ни в чем против нас не прегрешили, берегитесь за себя, дорого будет вам потом стоить позднее раскаяние...» Далее «благоразумный мятежник» развивал мысль о том, что за погубленных «немцев» жестоко отомстит Швеция[527].

Версия Корба, на мой взгляд, малоубедительна. Австриец прибыл в Россию в 1698 году. За полтора десятка лет события стрелецкого мятежа в среде иноземцев успели обрасти легендами. Едва ли стрельцов напугала и перспектива мести немецких офицеров или еще менее вероятная перспектива войны со Швецией. Стрельцы не на шутку встревожились, узнав о сборе у Троицы дворянского ополчения и боярских людей. Кричали, что надо идти против бояр, грозились убить патриарха, если он заодно с боярами. Вероятно тогда же раздались призывы разорить Кокуй, но все ограничилось одними угрозами и криками. По выражению С. М. Соловьева, «страх был господствующим чувством»[528]. Испугавшись расправы, стрельцы не чаяли оправдаться перед правительством за уже пролитую ими кровь и не желали усугублять свое положение пролитием новой.

После покаянного челобитья и прощения стрельцов вместе с царским двором в Москву вошли верные правительству войска. Вернулись в Немецкую слободу и иностранные офицеры. По-видимому, в это время в столице еще чувствовалась некоторая напряженность. Правительство, желая избежать спонтанных конфликтов между бывшими мятежниками и их недавними противниками, издало специальный приказ стрельцам, «чтоб они на Москве и в городех с иноземцы, которые служат ему в. г., и с приезжими людьми, и иных чинов, и с боярскими людьми, и ни с кем никаких ссор и раздоров не чинили, и никаких поносных слов никому не говорили и ничем никого не дразнили и не безчестили ни которыми делы»[529].

Можно предположить, что события 1682 года серьезно осложнили отношение московских стрельцов к «немцам». Вероятно, именно с этим обстоятельством связано отстранение стрельцов от охраны Немецкой слободы. В середине 80-х годов караулы на улицах и дежурство на съезжем дворе слободы несли уже солдаты полков «нового строя»[530].

Хрестоматийным является мнение о намерении московских стрельцов уничтожить Немецкую слободу в ходе мятежа 1698 года. В. И. Буганов, под руководством которого был подготовлен к публикации сборник документов по истории восстания, также считал расправу с иноземцами одной из целей выступле- ния стрельцов[531]. Тем не менее, обоснованность этого мнения представляется мне вполне очевидной.

Челобитная Петру I, перечислявшая бедствия и тяготы, перенесенные стрельцами, обвиняла «еретика Францка Лефорта» в намерении «благочестию великое препятствие учинить, чин московских стрельцов погубить», а заканчивалась вымышленным известием о том, «что идут к Москве немцы и то, знатно, последуя брадобритию и табаку, всесовершенное благочестию испровержение»[532]. Во время первого розыска, проведенного А. С. Шейным у Вознесенского монастыря, было установлено, что челобитная «писана в черне» и абсолютное большинство стрельцов не было знакомо с ее содержанием. Фактический автор документа — В. А. Зорин, десятник полка Ф. А. Колзакова, признавался, что стрельцы велели ему в челобитной «объявить службы и нужды, окончать виною. А он де, сверх того прибавочные с[ло]ва прибавил собою, а не всем полком». На последующем допросе Зорин подтвердил, что «челобитную писал он, Васька, один во всех четырех полках ни с кем не советуясь»[533]. Документом, адресованным властям от лица всех восставших, стало письмо стрельцов четырех полков А. С. Шеину[534]. Письмо действительно, содержал о «службы и нужды», стрельцы «приносили вину» в самовольстве, заявляли, что идут к Москве не для разорения убийства или бунта, а лишь чтоб «напрасною смертью не помереть», просили разрешения пожить с семьями в Москве «хотя малое число», а после быть, «где великий государь укажет»[535]. На первом розыске часть стрельцов созналась в намерении «учинить бунт и побить бояр», однако никаких «антинемецких» замыслов, помимо заявленных В. А. Зориным, обнаружено не было[536]. Немецкая слобода в материалах первого розыска не упоминалась вовсе.

Необходимость критического отношения к достоверности признаний стрельцов, сделанных ими в ходе большого сентябрьского и последующих сысков, на мой взгляд, очевидна. Петр I возвратился в Москву 25 августа. Обуреваемый жаждой мщения за переживания 1682 и 1689 годов, государь сам направлял розыск в нужное ему русло, сам допрашивал, а потом и казнил стрельцов[537]. Во что бы то ни стало Петр старался выявить связи мятежников с ненавистной сестрой Софьей, желал добиться от стрельцов признаний об их «истинных» планах — т. е. подтвердить все его самые черные подозрения и страхи, впоследствии сформулированные им же в допросных пунктах розыска. В «статьях», составленных Петром, среди других фигурировал вопрос: намеревались ли стрельцы «разорить Немецкую слободу и немцев и бояр побить»? Дальнейший розыск трудно назвать следствием. По сути дела вся последующая деятельность комиссий была сведена исключительно к получению у стрельцов признательных показаний по указанным статьям.

Упорствующим стрельцам велено было говорить, что зачинщики мятежа во всем уже признались «и они б в том вину свою принесли, а смерти они достойны и за одну противность, что забунтовали и бились против большого полка»[538]. Фактически Петр уже объявил стрельцов обреченными на смерть, предложив им избавление от пыток и надежду на помилование в обмен на признание своей вины по всем пунктам.

Часть стрельцов под пытками «винилась» по всем статьям, в том числе и о своем желании разорить Немецкую слободу. В такого рода «оптовых» признаниях сведения о мотивах стрельцов присутствуют не всегда. Подробность и содержательность признаний, по-видимому, напрямую зависела от усердия лиц, непосредственно проводивших розыск. В тех случаях, когда стрельцы как-либо комментировали свое признание в намерении уничтожить Кукуй, их объяснения выглядят на удивление противоречиво, а порой и откровенно абсурдно. Так, стрелец В. Игнатьев, например, говорил, что истребить «немцев» хотят за то, «что бутто православие от них, немец закоснело (Васька де Зорин говорил, бутто закоснело тем, [что] в Богоявлениев день и в неделю Цветоносную со кресты в ходы не ходят)». Другой стрелец, А. Маслов, говорил под пыткой, что хотели в Москве бояр и немец побить: «...а за что было Немецкую слободу разорить и немец порубить, и злоба де их немецкая написана у них в чорной челобитной». Лазарка Васильев «з другой пытки и с огня» говорил о намерении «Немецкую слободу вырубить... за то, что они, немцы под Азовом много силы потеряли». Стрелец К. Григорьев признавался, что «Немецкую де слободу разорять и немец рубить хотели для того, что де их (немцев. — С. О.) вошло в царство много и чтоб царством не завладели»[539]. Значительная часть стрельцов, несмотря на жесточайшие методы ведения розыска и уговоры повиниться, вовсе отрицала свое знакомство с челобитной Зорина, настаивала на том, что шли в Москву не для бунта, а для свидания с семьями.

Сопоставив материалы первого (проводимого Шейным) и последующих розысков, рассмотрев направленность и методы ведения следствия, начатого Петром, а также характер и содержание «признаний» «повинившихся» мятежников, можно придти к выводу, что расправа с «немцами», уничтожение Немецкой слободы не входила в намерения большинства стрельцов.

Челобитная Зорина содержала пространный список «злодеяний» Ф. Лефорта против стрельцов: «ево умышлением» про- водились кровопролитные и безуспешные приступы Азова, был сделан подкоп, «и тем подкопом он побил человек с триста и больши», Лефорт же якобы был причастен к голоду и лишениям стрельцов в походах, по его же вине стрельцов не пускали в Москву[540].

Русское общество вт. пол. XVII века свыклось с присутствием в Московском государстве служилых и торговых «немец». Не в последнюю очередь этому способствовало то, что «немцы» не выходили за рамки отведенной им роли военных командиров-инструкторов, торговых посредников между Западом и Россией. В круг «ближних государевых людей» традиционно неправославные иноземцы не были вхожи. Отношения же Петра I и Лефорта, несмотря на их неформальный характер, явно шли вразрез с уже сложившимися представлениями русского общества о роли и месте «немца». Перемены в образе жизни молодого государя, частые посещения Немецкой слободы и т. п. будоражили московский люд, рождали различные слухи, толки и в целом воспринимались негативно. Нет сомнений, что ответственность за эти перемены молва приписывала вредоносному влиянию Лефорта. Лефорт представлял собой идеальную фигуру на роль «совратителя», «дурного советника» при молодом государе и вполне мог выступать в качестве объекта всеобщей неприязни.

Победа русского оружия — взятие Азова — в некоторой степени должна была способствовать снятию внутреннего напряжения в обществе. По мнению С. М. Соловьева, взятие Азова, победа над страшными турками, совсем недавно разорившими Чигирин, «принадлежала к числу тех немногих торжеств, которые должны были сильно поражать народное воображение»127. Однако для московских стрельцов обстоятельства осады и все последующее развитие событий носили исключительно неблагоприятный характер.

В отличие от Патрика Гордона, известного своими боевыми заслугами, Ф. Лефорт высокими воинскими чинами был обя- зан прежде всего своему положению царского фаворита, что едва ли могло прибавить ему популярности в войсках. Записки П. Гордона свидетельствуют, что многие из обвинений, прозвучавшие в челобитной Зорина, были небеспочвенны. Во время Азовских походов Лефорт действительно настаивал на приступах, несмотря на возражения Гордона, полагавшего активные действия недостаточно подготовленными и обреченными на провал. Возможно, о позиции Ф. Я. Лефорта знали в русском лагере и именно по этому возлагали на него ответственность за понесенные потери. Неудача затеи с подкопом, когда при взрыве мины погибло множество русских «воинских людей», по словам шотландца, «сильно огорчила государя и произвела неописанный ужас в войске, потерявшем после того всякое доверие к иностранцам»128. Взятия Азова не облегчило положения московских стрельцов. Тяжелые работы по укреплению города, трудные походы, невыплата жалования, голод и отмена указа о возвращении в Москву подтолкнули стрельцов к мятежу.

В основе демонизации фигуры Ф. Я. Лефорта в челобитной Зорина лежала сублимация негативных общественных настроений в сочетании с переживаниями стрельцов времен осады Азова и последующих походов. Персонифицируя ответственность за страдания стрельцов на «еретике», Зорин одновременно подчеркивает злокозненность его намерений и придает выступлению стрельцов характер «радения за веру», добавив для верности вымышленное известие о «немцах», идущих к Москве для «испровержения» православия. По сути дела челобитная представляла собой талантливую прокламацию, творение радикала-одиночки. В. А. Зорин признавался впоследствии, что статьи о Лефорте и о приезде к Москве немец «для искоренения християнские веры», писал, «затевая ж собою для возмущения и бунту»129. Очевидная «мятежность» челобитной не нашла поддержки даже среди небольшой группы стрелецких вожаков, которую Зорин ознакомил с текстом: «...пятидесятники Ивашко Во[ло]сатой, да Якушка Алексеев, смотря у него

^Брикнер А. Патрик Гордон... С. 92.

1698 г., сентябрь 17. — Допросные речи стрельца В. А. Зорина // Восстание... 1698 года. С. 70-71.

тое челобитную... те слова, что написаны о ниспровержении веры и о иноземцах, велели вычеркнуть, а написать повинную челобитную»[541].

Реакция русских служилых людей, в особенности провинциальных, не имевших постоянных контактов с иноземцами, на присутствие выходцев из Западной Европы не слишком отличалась от поведения простых горожан, постоянно дразнивших «немцев» на улицах. В «наказе людем боярским» собравшимся у Троицы в 1682 году запрещалось в Москве «бесчестить, дразнить и чинить всякие задоры» не только с бывшим противником — «надворной пехотой», но и с иноземцами, выступавшими на стороне правительства[542].

Записки иноземцев — очевидцев восстания Степана Разина — содержат немало интересных эпизодов, дающих представление об отношении к выходцам из Западной Европы различных категорий служилых людей. У Черного Яра посланное против Разина царское войско перешло на сторону восставших, при этом в плен попало около 80 «начальных людей», среди которых было немало и иностранных офицеров. Назначен был круг, на котором должна была решиться судьба пленников. Людвиг Фабрициус, находившийся среди пленных, вспоминал: «Как стрельцы, так и солдаты в один голос закричали, что среди офицеров нет ни одного, кто заслуживал бы пощады, что они единодушно просят, чтобы отец их Степан Тимофеевич Разин повелел всех начальников порубить саблями». Сам Фабрициус якобы был спасен своим слугой — неким «молодым солдатом» — и содержался в лагере восставших как пленный[543].

Совсем иначе историю о приходе Фабрициуса в войско Разина излагал голландец Давид Бутлер — капитан корабля «Орел», плененный разницами позднее: Фабрициус (Бутлер назыевает его Фабером), «видя, как рубили иностранцев, перешел к казакам в качестве друга, хотя в сущности презирал их»[544]. А. Г. Маньков в комментариях к запискам Фабрициуса приводит рассказ торгового человека И. Колокольникова о том, что под Черным Яром Разин «начальных де людей немец всех пометал в воду, только де оставил начального одного человека немчина, потому, что де он умеет стрелять из пушак»[545]. Сам Фабрициус по понятным причинам избегал упоминаний о своей службе восставшим, однако письмо Д. Бутлера и показания купца не оставляют в этом никаких сомнений.

По свидетельству голландца Якова Стрюйса (Стрейса), парусного мастера корабля «Орел», после того как под Черным Яром царское войско перешло на сторону восставших, «дерзость народа» в Астрахани усилилась. Офицеры и дворяне были сильно напуганы, а астраханский воевода «положился на бывших в городе немцев... вверил им первыя должности, поручил охранять артиллерию, и приблизил к себе»[546]. Давид Бут- лер, по его собственным словам, получил под свое командование полк и был, по его словам, назначен на самый опасный участок обороны[547]. Фабрициус, находившийся в лагере восставших, писал по этому поводу: «Приходили перебежчики и заверяли Стеньку, что как только он подойдет под стены крепости, они с радостью примут лестницы, но ему следует опасаться голландцев-корабельщиков, ибо им поручена охрана одних ворот, и они должны пушкой защищать две куртины, а они с орудием обращаться умеют»[548].

Сам Разин оценивал присутствие в Астрахани иноземцев как серьезную угрозу своим планам. Д. Бутлер перед штурмом получил от Разина письмо на немецком языке, «в котором советовали, если я хочу остаться в живых, воспрепятствовал своим людям сражаться и ни во что не вмешивался»[549]. С Бутле- ром Степан Разин встречался и ранее. Когда атаман получил царское прощение, несколько голландцев с корабля «Орел», в том числе и капитан Давид Бутлер, нанесли ему визит. Разин тогда вежливо принял иноземцев, угостив их водкой[550]. Письмо, направленное Бутлеру, скорее всего было написано Фабрициусом, вероятно, единственным человеком в лагере восставших, кто мог писать по-немецки.

Надежды воеводы на верность, мужество и профессионализм иностранцев не оправдались. Стрюйс и часть голландских моряков бежали из Астрахани накануне приступа. Давид Бутлер, «видя кругом одну измену», дезертировал в решающий момент штурма[551]. Лишь голландцы, защищавшие пушкой ворота и не имевшие возможности к бегству, оказали упорное сопротивление восставшим. «Этих каналий здесь было расстреляно, наверное, более тысячи, и если бы все осажденные так держались, казаки никогда не стали бы хозяевами Астрахани. В конце концов, бедным голландцам пришлось из-за отсутствия пороха допустить, чтобы над ними взяли верх, и при этом все и вся было порублено в куски»[552].

Б. Койэт писал, что после взятия Астрахани Разин «особенное внимание обратил на немцев, которых он всех, сколько ни мог захватить, велел перебить, так как они наиболее мешали его планам и наиболее были верны царю»[553]. Койэт не был очевидцем описываемых событий, и в его повествовании есть немало неточностей и явного вымысла. Разумеется, понесенные при штурме потери должны были ожесточить восставших против иностранцев. Тем не менее, поголовной резни «немцев» в Астрахани не было. По свидетельству Фабрициуса, часть иноземцев казаки пленили, рассчитывая на выкуп[554].

После побега из Астрахани Бутлер, примкнувший к нему хирург Ян Термунд, несколько русских офицеров и дворян были захвачены стрельцами, перешедшими на сторону восставших. Пленным не причинили вреда, однако на просьбу отпус- тить их стрельцы отвечали, «что не могут не свезти их в Астрахань, но сделают все, чтобы спасти им жизнь». После прибытия в город судьба иностранцев и русских служилых людей, вместе с которыми они были захвачены, отличалась разительно. Русского полковника по приказу Разина «казнили, сбросив с раската, как и воеводу, а дворян одних изрубили, других потопили». Лекарю Термунду Разин даровал жизнь и отправил перевязывать раненых, а Бутлеру (которого он не узнал), близкому к обмороку от ужаса, приказал дать водки и отослал под караул144. Очевидно, «немцев» Разин воспринимал не просто как опасных противников, но и как носителей передовых знаний в военном деле и медицине. Демонстрируя признаки прагматического подхода, Разин стремился к использованию навыков западноевропейских специалистов в своем войске.

Хотя Фабрициус пишет, что в стане восставших он пребывал как пленник, свобода передвижений, какой он пользовался в Астрахани, и само его поведение свидетельствует об обратном. Задавшись целью освободить из-под стражи Бутлера, Фабрициус не просто спорил с его охраной, но угрожал казакам пожаловаться на них Разину. Несмотря на то, что просьбы за пленных у казаков были запрещены, Фабрициус, по словам голландца, «имел не мало решимости заступаться за него». При уплате выкупа за Бутлера Фабрициус заявлял казакам, что часть выкупа принадлежит и ему, так как он служит тому же господину145.

Любопытна история побега из Астрахани капитана Бутлера и лекаря Термунда. Последний обратился к атаману Федору Шелудяке с просьбой отпустить его в Персию «закупить лекарства, потому что его аптечка совсем пуста». Просьба лекаря встретила полное понимание атамана — Термунд и Бутлер, выдававший себя за слугу, были отпущены под поручительство Фабрициуса146.

Расправа царского войска со своими офицерами у Черного Яра не является безусловным свидетельством ненависти солдат и стрельцов к иноземцам и русским начальным людям. Веш Бутлер Д. Копия письма... С. 118-120. 145Бутлер Д. Копия письма... С. 119—120. 146 Фабрициус Л. Записки...С. 58—59.

роятней всего, истребляя своих бывших командиров, войско, таким образом, старалось продемонстрировать лояльность своему новому предводителю. Это подтверждается и поведением стрельцов, захвативших Бутлера и Термунда на пути в Персию. Стрельцы отнюдь не жаждали крови иноземцев, однако считали необходимым доставить их Разину в подтверждение своей преданности.

Чрезвычайно сложно дать общую оценку отношения всех категорий служилых людей к неправославным выходцам из Западной Европы. Основой терпимого, а порой и благожелательного, отношения к «немцам» было осознание их роли в русском обществе, признание необходимости их присутствия в Московском государстве, возникавшее, как правило, в ходе совместной службы. В среде служилых людей, чья деятельность подразумевала постоянное общение с «немцами», мы не замечаем очевидных признаков неприязни к иноверцам. В первую очередь речь идет об администрации и служащих Посольского и Иноземного приказов, русских военачальниках, офицерах и солдатах формирований «нового строя». Сословная предубежденность русских дворян против начальственного положения «неродовитых» иноземцев в войске, проявившись в начальный период, постепенно уступала место признанию «немцев» как носителей передового знания в воинском деле. Имевшие место конфликты, не были следствием национальной или религиозной враждебности. Совместная служба, частые контакты русских служилых людей и иноземцев, открывали возможность для неформального общения. Встречи с иностранцами будили любопытство к западной культуре или, по меньшей мере, к внешним ее проявлениям, порождая в среде московской знати моду на «иноземные извычаи» и тягу к новизне.

Значительная часть служилых людей не было вовлечены в какую-либо совместную деятельность с выходцами из Западной Европы, и их контакты с «немцами» носили случайный, эпизодический характер. При таких условиях сближение с иноземцами едва ли было возможно. Тем не менее нет оснований говорить о проявлениях враждебности к «немцам», инициированных исключительно религиозной нетерпимостью.