3.2. «Немцы» и православная церковь

Брестская уния 1596 года, события Смутного времени заставили русское общество и в первую очередь духовенство как никогда остро почувствовать исходящую извне угрозу «истинной вере».

Среди мер, направленных на очищение церковной практики и ужесточение контроля над духовной жизнью общества, главной стал Освященный собор 1620 года, с предельной жесткостью определивший позицию церкви по отношению к неправославным христианам. Традиционно все отпавшие от «истинной» веры религиозные течения, согласно 95-му правилу Трульского собора, разделялись на три категории: самочинни- ков, раскольников и еретиков. Для возращения самочинников в лоно истинной веры довольно было лишь покаяния. Для раскольников, как более греховных в своем злочестии, требовалось миропомазание. Злостные еретики же по сути дела и вовсе не признавались христианами, их крещение, если таковое и было, решением II Вселенского собора признавалось недействительным — «еретическое крещение несть крещение, паче осквернение». Для приобщения еретиков к истинной вере обряд надлежало совершить заново.

По понятным причинам конфессией, вызывавшей у патриарха Филарета наибольшую неприязнь, был католицизм. Филарет уравнивал католиков не только с раскольниками, но и с еретиками. Еретичество католиков патриарх обосновывал, опираясь на сочинение «Ереси римские» (компиляция из цитат апостольских правил о древних еретиках, обращенная на католиков), суть которого сводилась к обличению в католическом вероучении и церковной практике сходства со всеми известными ересями: иудаизмом, манихейством, монтанизмом и пр.

Антипротестантская тематика была менее разработана в русской литературе. В Хронографах начала века появился небольшой раздел «О Мартине Люторе и его ереси». Источниками русской церковной антипротестантской литературы становились антиеретические памятники, созданные для борьбы с учениями новгородско-московской ереси или же ересей Матвея Башкина и Феодосия Косого. В первую очередь это сочинение Иосифа Волоцкого «Просветитель» и анонимное «Послание многословное». Для придания этим трудам антипротестантской направленности достаточно было упомянуть в заголовке Мартина Лютера или Кальвина. В глазах православного духовенства «иконоборчество» служило одним из главных критериев оценки еретических и протестантских учений.

В августе 1621 года в Копенгаген было отправлено посольство во главе с князем А. М. Львовым и Ж. М. Шиповым для обсуждения вопроса о сватовстве царя Михаила Федоровича и племянницы датского короля Кристиана IV Доротеи-Августы. Среди участников посольства находился священник Иван Наседка (Шевелев). Принятие невестой православной веры было выдвинуто обязательным условием заключения брака. Датский король отклонил предложение русской стороны. Своеобразным результатом посольства стал написанный Иваном Наседкой антипротестантский трактат «Изложение на люто- ры». В отличие от католических критиков протестантства, акцентировавших внимание на отказе от идеи главенства римскому папе, догматах триединства и боговоплощения, русские книжники акцентировали внимание на элементах культа. В первую очередь критике подвергался отказ протестантов от почитания святых икон, а также позиция протестантов в вопросах о значимости креста, крестного знамения, культа святых и др., идеи о несоответствии христианскому вероучению монашества, постов, молитв за умерших, таинства исповеди и евхаристии.

Протестантизм не был выделен в самостоятельную конфессию и рассматривался как одна из вариаций католичества. Реформация осмысливалась не как отход от католичества, а как еще худшее в своем еретичестве его продолжение. «Егда же Мартин Лютор в конец веку слышал, яко вселенная вся проклята за отлучении папы и папежников имеет, и тогда воста на папу. Но не за тем образом, яко же правды ради... Тако же и Лютор утвердил учение еще злейшее папина... Римскую прелесть обличают, а сами злейши того иные ереси многая держат»[339]. С точки зрения православного книжника первой половины XVII в. западные конфессии имели единую сатанинскую сущность. Это было следствием не плохой осведомленности, а принципиальной позицией по отношению к неправославным христианам. Труд Ивана Наседки получил одобрение патриарха Филарета[340].

Был найден еще один повод не признавать крещения иноверных христиан — «ложность» самого обряда. Как католики, так и протестанты осуществляли крещение троекратным обливанием, православная же церковь признавала правильным только полное погружение крестимого.

Усилиями патриарха Филарета произошло официальное оформление взгляда на события Смутного времени. Провозглашалось необходимость сохранения полученной от апостолов и хранимой на протяжении веков «истинной веры». Россия представлялась как осажденный град, единственный оплот благочестия. Любое изменение или уступка воздействиям иных традиций трактовались как способные привести к катастрофе — утрате чистоты веры, а за ней и независимости. Уже после смерти патриарха Филарета в Требнике 1639 года был помещен в качестве приложения отредактированный «малый» или «покояльный» Номоканон — каноническое обоснование религиозной нетерпимости. Статьи Номоканона требовали максимального пресечения контактов православных с «иноверцами» в духовной и повседневной жизни.

Иноземцы, писавшие в XVII веке о религии и нравах «московитов», отмечали, что резкая неприязнь русских к католицизму унаследована ими от греков[342]. Однако в вопросе о признании не действительным католического крещения русские иерархи оказались ортодоксальнее греческих и восточных ортодоксов. Антиохийский патриарх Макарий во время своего пребывания в России при встрече с патриархом Никоном указывал ему на недопустимость крещения католиков. Никон согласился с рассуждениями сирийца, однако оставил все по- прежнему. В декабре 1656 года Макарий написал Никону письмо, в котором вновь утверждал, что протестантов действительно надо перекрещивать «потому, что они истинные еретики, священства не имеют и не признают за таинство, евангельское предание отвергают... А латинян не должно перекрещивать: они имеют священство... поклоняются св. мощам и все крещены правильно во имя Отца и Сына и св. Духа с призыванием св. Троицы»[343]. Вопрос о правомерности крещения католиков вновь был поднят на большом соборе 1667 года, в котором участвовали восточные патриархи. Отцы собора, рассмотрев уложение Филарета Никитича, пришли к заключению, что приведенные там правила истолкованы неверно. Патриархи указали на соборные правила, свидетельствующие о недопустимости повторного крещения католиков, в том числе решение собора 4-х восточных патриархов в Константинополе в 1484 году. Собор 1667 года постановил: «Не должно перекрещивать латинян, но только после проклятия ими своих ересей и по исповедании согрешений, помазывать их св.

В каждое первое воскресение после великого поста на т. н. «Неделе торжества православия» в православных храмах предавали анафеме все «еретические» учения и конфессии, в том числе католиков и протестантов. Павел Алеппский так описывал церемонию: «Возглашали имена еретиков — патриархов, священников, иных царей иконоборцев, пели для каждого трижды: «анафема», и проклинали их вместе со всеми франкскими исповеданиями...»133.

Принятие православия иноверцами должно было носить исключительно добровольный характер. Правило это в основном соблюдалось. Лишь в книге Олеария мы находим пример насильственного крещения. В царствование Михаила Федоровича в Россию выехал французский барон Пьер де Ремон. В Москве он сочетался браком с пятнадцатилетней англичанкой Анной Баренслей, кальвинисткой по исповеданию. «Этот барон, чтобы заслужить милость Великого князя и расположение вельмож, принял русскую веру, дал себя перекрестить и стал именоваться Иваном». Однако его супруга, несмотря на настояния патриарха, упорно отказывалась переменить веру.

Тогда решено было крестить ее насильно. «Патриарх говорил, что так как она ничего не понимает, ее следует рассматривать как ребенка и потащить к крещению насильно». Это и было исполнено, несмотря на отчаянное сопротивление Анны. На исключительность этого случая указывал и сам Олеарий: «О других случаях, в которых бы русские принуждали кого-либо насильно прейти в свою веру, не слышно»[345].

Впрочем, не прибегая к насилию, русские власти имели немало способов привлечь иноверцев в православие. Я. Рейтенфельс отмечал: «Русские хотя и не навязывают (православия.

Мейерберг верно подметил, что, помимо «жадных к деньгам» иностранцев, православие принимают из страха казни и ссылки за преступления, а также военнопленные[348]. Действительно, перемена веры была верным способом смягчить наказание за уголовные преступления. Среди дел РГАДА, ф. 150 (Дела о выездах иностранцев в Россию) встречаются документы с просьбами о принятии православия, осужденных иноземцев. Так, например, для капитана Христиана Улмана и голландца Ивана Имбранта, приговоренных в разные годы к казни за убийство, перемена веры стала средством сохранить жизнь[349]. По русскому праву военнопленные служилые люди, взятые «на государя» или отданные в частное владение, после принятия православия обретали свободу139.

Русские власти, как светские, так и духовные, как указывалось выше, не только не препятствовали переходу иноземцев в православие, но и всячески и поощряли это стремление. Тем не менее, из этого правила могли быть и исключения в случаях, когда искренность желания перейти в православие ставилась под сомнение, а кроме того, крещение определенной группы лиц на тот момент противоречило интересам государства.

Исследователем Т. А. Опариной в РГАДА был выявлен считавшийся утраченным текст указа 1627 года о запрете «некрещеным» держать у себя на дворах православных. «Иноверным» велено было «сказати имянно, что они к себе во дворы приимали в работу всяких розных вер иноземцов же кроме русских православных крестьян». Однако, отпустив со своих дворов православных людей, служилые иноземцы ощутили острый дефицит рабочей силы. Жаловались, что иноземцы «розных вер», которых закон позволял держать у себя, «от них бегают и избываючи холопьства крестятца в православную кристиянскую веру и от того у нихь чинитца безлюдства». Оче- видно, на тот момент государство не могло пренебречь интересами служилых иноземцев, поэтому указ имел продолжение: «А которые люди неметцкого и литовсково полону и ныне у не- крещоныхь иноземцов служат во дворех, а в православную кристиянскую веру по ся места не крегцоны и тем людемь у не- крещоных иноземцов во дворех быти по прежнему. А будет тъ некрещоные литовские и неметцкие люди от некрещоных иноземцов учнут бегати и избываючи холопства нохотят крестит- ца... учинити заказ крепкой, чтоб таких беглых людей в православную кристианскую вверу без сыску не крестили. А хто учнет таких беглыхь людей крестит и темь людем от государя царя Михаила Федоровича и быти в великои опале, а от великого государя святейшего патриарха Филарета Никитича... быти в великом духовном запрещене»[350].

Склонный к умозрительным суждениям Августин Мейер- берг посчитал, что русские якобы должны пренебрежительно относиться к иноверцам, поскольку считают последних «незаконнорожденными», а их брак не супружеством, а «наложничеством». К такому заключению он пришел, узнав, что церковные власти не признают законным брака заключенного вне православия141.

Действительно, при принятии православия семейной парой иноземцев в случае, если они желали продолжить супружескую жизнь, их брак перезаключался по православному обряду. Однако вне сферы церковно-канонического права непризнание брака иноверцев практически никак не ощущалось. Как «дети, жены и вдовы» члены семей иноземцев фигурируют в русском законодательстве XVII века. Так, например, в случае гибели или пленения служилого иноземца русское право предусматривало наделение его жены или вдовы и детей «прожитком» из его поместного или денежного оклада наравне с женами, вдовами и детьми русских людей. В приказной документации XVII века, будь то проезжие грамоты, судебно-следственные дела или дела о наследстве и др., жены, дети и вдовы «некрещеных немец» фигурируют именно как жены, дети и вдовы. Термин «наложничество» или любой иной, обозначающий недействительность брака «некрещеных немец», в изученном мною массиве приказных русских документов XVII в. не встречался ни разу.

Русские патриархи считали своим пастырским долгом защищать русских людей от иностранных «ересей» и их носителей — иноземцев. В XVII веке негативное отношение к иноверцам было свойственно всем русским святителям, хотя и носило различный характер. Патриарх Филарет Никитич — идейный вдохновитель Освященного собора 1620 года — сочетал идеологическую непримиримость к «немцам-еретикам» с осознанием необходимости их присутствия в Московском государстве. Для Филарета делом жизни было возвращение России земель, потерянных в Смутное время. Патриарх понимал, что осуществление этой задачи невозможно силами традиционного русского войска, без заимствования на Западе передового военного знания. Наряду с русскими полками «нового строя», сформированными в 30-е гг. с участием иноземных офицеров, решено было использовать отряды «немецких» наемников. Вербовка в Западной Европе «воинских немец» на русскую службу осуществлялась с согласия патриарха Филарета Никитича.

Стремясь оградить православное население от влияния «немцев-еретиков», русские иерархи не полагались на силу одних лишь канонических правил. Первый указ о запрете русским людям служить у «некрещеных немец» последовал в 1627 году и периодически повторялся на протяжении всего столетия. По указу патриарха Филарета в 1632 году была снесена протестантская кирха в Белом городе. Причиной разрушения храма, по словам Олеария, послужила драка «немок», оспаривавших друг у друга лучшие места в кирхе. Увидев неприличную свалку, патриарх якобы сказал: «Я полагал, что они будут приходить в церковь с благовейными мыслями для совершения богослужения, а не ради высокомерия»[351]. Трудно судить, действительно ли патриарха так возмутило неблагочестивое поведение иноземок или он просто воспользовался случаем, чтобы разорить «гнездо еретиков».

«Немецкое» население Москвы сильно выросло к середине столетия. Рассеянные среди русских людей иноземцы внушали иерархам все больше опасений. В 1648 патриарх Иосиф потребовал у царя Алексея Михайловича выселить «немцев» из столицы. Однако просьба его не имела успеха[352]. В связи с делом Лесли Иосиф обращался к царю с настоятельными просьбами лишить иноземцев поместий и вотчин с православными крестьянами[353], однако не преуспел и на этот раз. Немедленного указа о лишении «некрещеных немец» их земельных владений патриарх не добился, настоять же на своем позднее у Иосифа возможности не было, поскольку 15 апреля 1652 года он скончался.

Еще при жизни Иосифа к его большому неудовольствию и благодаря поддержке государя стремительно росло влияние духовника Алексея Михайловича, протопопа Благовещенского собора Стефана Вонифатьевича[354]. Именно с его именем иноземцы связывали новое наступление на свои права и в первую очередь на право иметь поместья. Шведский резидент де Родес писал в 1652 году: «...хотят объявить, что у всех тех (иностранцев), которые имеют здесь поместья и не хотят позволить себя перекрестить, будет их имущество обратно отнято. Всеми этими делами двигает, говорят духовник Великого князя (Стефан Вонифатьевич) и старается о многих новшествах. Иноземцы его сильно ненавидят»[355]. Предполагалось, что желание сохранить поместье побудит большинство «немцев» к принятию православия. «Сказывают, будто вышеупомянутый духовник уверил их Царское величество, что если только ему будет предоставлено (право. — С. О.) вполне распоряжаться ими (иностранцами), то к будущему Семену дню, что у русских — Новый год, а у нас 1 сентября, он доведет до того, что немногие из иностранцев не будут перекрещены»[356]. Как мы видим, несмотря на разногласия в отношении «некрещеных немец», патриарх Иосиф и протопоп Стефан действовали заодно. Поначалу на- дежды Стефана оправдывались. Некоторые «старонемцы» изъявили готовность перейти в православие, «если не будет другого способа удержать поместья». Де Родес писал о 120 лицах, готовых отправиться в монастырь для последующего принятия «русской веры». Однако вскоре обнаружилось, что далеко не все «немцы» готовы отступить от своей религии. Большая группа иностранных офицеров решилась на коллективный демарш и подала челобитную с просьбой отпустить их из страны[357]. 17 марта 1652 года, в день именин Алексея Михайловича, когда он направлялся в церковь, «все иностранные офицеры во второй раз сами подали их Царскому величеству прошение, в котором добивались своего отпуска»[358]. Позднее шведский резидент написал, что «из более 120 лиц, собиравшихся отправиться в монастырь, чтобы принять там православие, только 14 лиц исполнили это»[359]. Угроза лишить «некрещеных немцев» их поместий все еще оставалась угрозой. По- видимому, начинание патриарха Иосифа и протопопа Стефана Вонифатьевича имело ограниченный успех. Число иноземцев, не пожелавших принять православие, сохранялось довольно значительным.

Патриарх Никон (интронизация состоялась 25 июля), благодаря своему влиянию на государя Алексея Михайловича, смог добиться того, что не удалось Иосифу и Стефану. В начале октября 1652 года не пожелавшие принять православие «немцы» были выселены в особую слободу. Павел Алеппский писал: «...нынешний патриарх, в высшей степени ненавидящий еретиков... заставил царя выселить их»[360]. Никон настаивал на последовательном выполнении указа о выселении из города неправославных христиан, и зимой 1654 года из Москвы были удалена большая часть иностранных купцов, избежавших выселения в 1652 г. «Мне только то достоверно говорят, что патриарх не хочет раньше успокоиться, пока он и последнего (иностранца) не удалит (из Москвы. — С. О.)»[361].

Никон стремился максимально изолировать «еретиков» от русского населения. Этой цели должен был служить запрет на ношение «некрещеными немцами» русского костюма.

В начале XVII столетия московские власти терпимо относились к желанию иностранцев жить среди русских и изучать русский язык[362]. Этот путь к культурному сближению встретил противника в лице патриарха Никона. Весной 1653 года Эберс сообщал о запрете патриарха русским ремесленникам брать себе иностранных учеников и учить их языку. Швед с сожалением писал, что ему специально для этих целей прислали несколько мальчиков — детей купцов из Нарвы, Ревеля и Любека, а теперь придется им отказать[363].

При патриархе Никоне, осенью 1653 года, сбылось давнее чаяние православного духовенства — по указу государя Алексея Михайловича «немцы» были лишены права владения поместьями и вотчинами с православными крестьянами[364]. Влияние патриарха на государя в тот период было огромно. Шведский агент Эберс с изумлением писал, что Никон подчас поступал даже наперекор царским указам. Попытки апеллировать в таких случаях к самому государю Алексею Михайловичу имели парадоксальный результат: царь отвечал, «что он не может идти наперекор воле святаго патриарха; все, что он совершает, хорошо»[365].

Несмотря на энергичную «антинемецкую» деятельность Никона, в записках иностранцев мы не находим упоминаний о ненависти к нему. Возможно потому, что большинство иноземцев не нашло ничего трагического в своем переселении в Немецкую слободу[366]. Иностранные мемуаристы отдавали должное своеобразию личности патриарха. Католический свя- щенник Главинич отмечал, что Никон «человек тонкий и но природе острого ума»[367].

Личное отношение Никона к «немцам» либо вовсе не носило характера глубокой неприязни, либо значительно смягчилось после его удаления из Москвы. В 1665 году дворянин из свиты голландского посла — Николаас Витсен — вместе с одним из иностранных купцов совершил тайную поездку в Воскресенский монастырь (Новый Иерусалим). Никон оказал незваным гостям на удивление радушный прием. С благодарностью принял их подарки, в особенности семена и луковицы растений, которые голландцы привезли с собой. Патриарх непринужденно беседовал с иноземцами, расспрашивал их о европейских делах и жаловался на допущенную к себе несправедливость. Любезно общаясь с иноземцами, Никон сам водил их по монастырю. Показывая свою пасеку, патриарх пошутил: «Вы, немцы хорошо умеете считать, высчитайте-ка, сколько пчел в моих ульях?» (Возможно шутка Никона, есть первое свидетельство о формирующемся стереотипе «немца» — педанта, аккуратиста, любителя точности). Патриарх приказал специально для гостей звонить в большой колокол и позволил голландцам наблюдать за церковной службой через открытые двери храма. По его просьбе голландцы оказали монахам помощь в посадке привезенных ими растений и перевели с латинского языка надписи присланные Никону из Иерусалима. На прощание патриарх подарил иноземцам огромный монастырский хлеб[368].

Действительно непримиримым врагом «немцев-еретиков» был патриарх Иоаким. В «немецкой» среде о патриархе отзывались как о человеке невежественном, ненавидевшем иноземцев и «всякого кто учен»[369]. В отличие от патриарха Филарета, Иоаким не признавал необходимости присутствия западноевропейских специалистов в русском войске. Напротив, неудачи православного воинства патриарх объяснял наличием в нем иноверцев. В особенности Иоакима возмущал факт начальствования «еретиков-офицеров» над православными христиана- ми. Дацкий дипломат Христофор фон Кохен 2-го февраля 1687 г. писал из Москвы в Ригу: «Патриарх, приглашенный для совещания по поводу предстоящего похода (в Крым. — С. О.), предложил... уволить всех иностранных офицеров, не принадлежащих к греческой церкви, и чтоб народу и войску иметь единую церковь и единую веру. На это ему отвечали, что большая часть военных сведений приобретается от иностранцев, что и прежние цари находили необходимым иметь их на службе, и потому им впредь оставаться на службе»[370].

В октябре 1689 года в Москве по обвинению в ереси были сожжены два иноземца — Киврин Кульман и его единомышленник, купец Конрад Нордерман. Киврин Кульман являлся последователем голландского теософа Якова Беме и чешских хилиастов X. Коттера и Н. Драбиция, принадлежал к т. н. «ие- зулитам», проповедовал близкое падение «Вавилонского царства» и наступление «иезуелитского». В апреле 1689 года он, под чужим именем, якобы для свидания с родственниками въехал в Россию и поселился в Немецкой слободе. Опасаясь воздействия К. Кульмана на свою паству, лютеранский пастор в Москве обратился с жалобой к патриарху. Реакция русских властей была предельно жесткой. Дело Кульмана имеет ряд специфических обстоятельств. Кульману нельзя было инкриминировать покушение на православную веру, так как объектом его проповедей были исключительно московские «немцы». Кульману вменялось в вину, что он «на Москве будучи чинил многие ереси и свою братью иноземцев прельщал... и учил ереси»[371]. Однако к перемене иноземцами одного неправославного вероисповедания на другое русские власти ранее относились вполне равнодушно. «Немецкую люторскую веру» принимали турки, татары, евреи и даже поляки, находившиеся в услужении у жителей Немецкой слободы163. Перемена исповедания практиковалась и среди самих «немцев», например, при вступлении в брак. Изъятые у Кульмана книги были отданы на отзыв протестантским и католическим священникам. Иезуит Иржи Давид писал о своем участии в этом деле: «Их (Кульмана и Нордермана. — С. О.) книги принес нам на цензуру царский переводчик и в последнем приговоре им было прочитано, что книги их осуждены как еретические и лютеранским пасторами и иезуитами»[372]. Для иностранного духовенства осуждение учения Кульмана дало возможность избавиться от соперника и заодно продемонстрировать свою лояльность русским властям.

Консультации с католическими и протестантскими священниками для оценки учения Кульмана были беспрецедентным шагом в практике взаимоотношений иноземцев и русских властей, тем более странным ввиду того, что и их конфессии православие рассматривало как еретические. Вероятно, патриарху было необходимо, чтобы учение и проповеди Кульмана были признаны не только еретическими, но и богохульными, а богохульство по русскому законодательству каралось смертью. Статья 1 главы 1 Соборного уложения 1649 года гласила: «Будет кто иноверцы, какие ни буди веры или и русский человек, возложит хулу на Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа... Да будет сыщется про то допряма, и того богохулника обличив казнити, зжечь»[373]. В деле Кульмана и Нордермана патриарху Иоакиму удалось, наконец, отчасти реализовать свою ненависть к «иноверцам».

Вскоре ощутить силу неприязни патриарха к иноверцам, пришла очередь иезуитов. Либеральное отношение к иноверцам в период регентства Софьи не давало покоя патриарху. В особенности раздражали Иоакима иезуиты, обосновавшиеся в Москве в 1684 году. Падение Софьи и ссылка Голицына развязали Иоакиму руки. И. Давид писал: «Патриарх... воспользовался случаем начать действия против нас, и никто ему не противился. Ведь Голицын был в ссылке. При нем он не решался что-либо предпринять, хотя пускал в ход все уловки, что бы добиться указа против нас»[374]. В 1689 году Иоаким «со всем ос- вященным собором» бил челом государям, говорил, «что они езуиты живучи на Москве, чинят многую святой церкви и догматам противность... и чтоб государи им езувитом в Московском государстве жить не поволили»[375]. Указ о высылке иезуитов последовал 2 октября[376]. И впоследствии Иоаким не раз демонстрировал свою неприязнь к «немцам-еретикам». Раздражение патриарха вызывали частые контакты с иноземцами царя Петра. Иоаким выступил против присутствия Гордона на торжественной трапазе в честь рождения царевича Алексея, указывая на то, что при прежних государях такого никогда не бывало. Возражение патриарха было не вполне справедливо. «У стола» московских государей «немцы» бывали, хотя и не по столь торжественным поводам. Иностранных дипломатов приглашали к трапезе с соответствии с протоколом. Приглашения к столу при Алексея Михайловича получали и «служилые иноземцы». По известию датского посланника Германа Коса во время похода русского войска против шведов в 1656 году после взятия г. Кокенхусена (Кокенгаузена) на обеде у государя присутствовали иностранные офицеры[377]. Согласно дворцовым разрядам 7 сентября 1667 года, «был у государя стол по Грановитой полате; а у стола были бояре... Да у стола ж пожаловал государь велел быть немцам: генералу и полковникам рейтар- ¦ским и солдатским, и дохтурам и подполковникам... и начальным людям; а сидели все в кривом столе, а дохтуры сидели меж полковников»[378].

Тяжело заболев, Иоаким в полном соответствии с Номоканоном отверг предложенную Петром помощь иностранных медиков — «никако же даде себя врачевати»[379]. В своей духовной патриарх умолял государей Иоанна и Петра не дозволять православным людям «с еретиками иноверцами... общение в со- дружестве творити... яко врагов Божих и ругателей церковных». Просил не разрешать строить в России инославные храмы, а те, что есть, разорить. Вновь Иоаким наставивал на изгнании иноверцев «латин, люторов и калвинов» из русского войска: «...и что таковые еретики проклятые воинству православному сотворят помощи? Токмо гнев Божий наводят!». Неудачу Крымских походов патриарх объяснял отказом царевны Софьи и кн. В. В. Голицына послушаться его Иоакима и очистить войско от «еретиков»[380].

Во время своего пребывания в Московском государстве иноземцам не редко приходилось сталкиваться с представителями разных слоев православного духовенства. Реакцию последних на присутствие в русском обществе «некрещеных немец» трудно назвать однородной. Нам известно лишь два «антинемецких» челобитья православных священников государям московским. В 1643 году «били челом государю... Михаилу Федоровичу ц. Николы Чудотворца от столпа поп Проко- фей, да дьякон Марко, да от ц. Козьмы и Демьяна поп Федосей, дьякон Кирил с товарищи девяти приходских церквей». Священники жаловались, что «немцы» скупают дворы в их приходах, на тех дворах поставили свои «ропаты», а кроме того, содержат русскую прислугу и нелегально торгуют хмельными напитками. Просили государя их пожаловать: «с тех дворов немец сослать, потому, что они те дворы купили без государева указа, а впредь в их приходах немцом дворов и дворовых мест покупать не велел, а что преж их челобитья покупали немцы дворы, и ропаты поставили, и русских людей у себя держат, о том велети указ учинить»[381]. Следует отметить, что наряду с религиозной нетерпимостью мотивом челобитья могло быть и ущемление финансовых интересов русских священников. Скупая дворы близ православных храмов, «немцы» сокращали число русских прихожан этих церквей, что негативно сказывалось на их доходах. Велика вероятность, что челобитье было инспирировано патриархом Иосифом и являлось частью кам- пании против «еретиков» связанной с планом брачного союза царевны Ирины Михайловны и «королевича» Вальдемара, которому патриарх всячески противодействовал.

В 1686 году государям поступило челобитье от духовенства Архангельска и Холмогор о том, что торговые иноземцы, имеющие дворы в этих городах, держат у себя «в работе» множество русских людей и «чинят им всякое осквернение». Предположительно вдохновителем этого, последнего в XVII веке, дела об отнятии у иноземцев русской прислуги выступил протеже и единомышленник патриарха Иоакима — архиепископ Холмогорский и Важский Афанасий[382].

Как правило, известия о контактах выходцев из Западной Европы и православного духовенства принадлежат перу участников иностранных посольств и являются частью путевых заметок. Большинство встреч иноземцев и русских духовных лиц носило случайный, мимолетный характер, что позволяет отнести поведение священников к разряду т. н. «естественных реакций».

В 1661 году, направляясь в Москву, послы императора Леопольда остановились в деревне Новолуки и заночевали в доме местного священника, однако прием встретили неласковый. «Эти простые священники... до одного какие-то полоумные и называют погаными людей другого, а не русского исповедания. Оттого-то и наш поп не хотел нам подать руки, в обыкновенный знак радости гостям, чтобы не осквернить ее прикосновением наших рук»[383]. Указанное известие принадлежит Августину Мейербергу, известному своей предубежденностью против России и православия. Вполне вероятно, что столкнувшись с проявлением неприязни к иноземцам русского священника, он немедленно сделал вывод о всеобщем характере этого явления.

Записки большинства иностранных путешественников говорят о том, что при встрече с «немцами» простые священники и монахи, как правило, не проявляли враждебности и неприязни. Напротив, в ряде случаев поведение духовных лиц поража- ег своей лояльностью к иноверцам, подчас явно противореча каноническим правилам. Знаки гостеприимства (в основном съестные подарки) русских священников по отношению к проезжающим по России иноземным дипломатом были обычным делом. В 1634 году монахи и священники нескольких монастырей, лежащих на пути голштинского посольства, весьма вежливо встречали иноземцев, принося им «для привета» угощение[384]. Датскому посольству, возвращавшемуся из Москвы в 1659 году, «какой-то пьяный священник подарил откормленную овцу, за что мы (датчане. — С. О.) ему поднесли бутылку водки и большую кружку пива, что ему, как любителю выпить было очень приятно»[385]. Голландское посольство 1675—76 гг. на пути от Архангельска до Москвы неоднократно получало гостинцы из монастырей (монастырские хлебы, яйца, молоко и сливки)[386]. Все время пребывания голландцев в Устюге они также получали продуктовые подарки от местного духовенства. А при отъезде посольства из города к ним явился монах, передавший от архимандрита благословение и пожелание доброго пути[387]. Следует отметить, что благословение иноверцев, равно как и молитва за них для православных людей и тем более священников, было делом весьма предосудительным. По известию Олеария, одной из причин запрета иноземцам на ношение русского платья, было нежелание Никона по ошибке, вместе с православными людьми, благословлять и иноверцев, что являлось бы «поруганием веры»[388]. Когда посольство возвращалось из Москвы, из Спасского монастыря, что в 60 верстах от Устюга, к голландцам снова «пришел монах с большим монастырским хлебом, ведром кваса и овцою»[389]. Австрийскому послу в 1698 году «один архимандрит послал... в дар освященный по их обычаю огромный хлеб в тридцать фунтов весом. Другой очень влиятельный монах присоединил к этому водку и настоянные на водке яблоки»[390].

Едва ли православным священникам и монахам приходило в голову отказываться подаяний иноземцев, как того требовал Номоканон. Как свидетельствуют записки иностранных путешественников, в ряде случаев духовные лица весьма рассчитывали на получение милостыни от проезжающего посольства[391]. Русский священник с благодарностью принял милостыню из рук голштинцев (1634 г.)[392]. Когда голландское посольство в 1665 году собиралось переправляться через оз. Ильмень на барках, «попы пришли к нам... и просили денег для Св. Николая, чтобы он, как покровитель вод, благополучно перевез нас»[393]. В 1675 году в селе Боровском (101 верста от Устюга) местный священник пришел просить у голландского посла Ку- нрада фон Кленка милостыню на отстройку погоревшей деревни и церкви[394].

Равно как множество других, запрет православным людям обращаться за помощью к врачу-иноверцу не соблюдался строго даже духовенством. Когда посольство Якова Борейля в начале 1665 года двигалось к Москве мимо Иверского монастыря (на Валдае), игумен прислал голландцам подарки (хлеб, квас и рыбу) и пригласил в обитель «для нескольких больных» доктора и хирурга. Пока медики занимались страждущими, «богомольцы и священники пришли почтить посла своим обычным рождественским пением»[395]. В середине восьмидесятых годов два французских иезуита Филипп Авриль и Луи Бернабе пытались проникнуть в Китай через территорию Московского государства. По воле обстоятельств путешественники надолго застряли в Астрахани, где развернули обширную медицинскую практику. Среди пациентов французов, был и некий дьякон, которого они вылечили, избавив от «несносного глиста длинной в аршин»[396].

Многие иностранные путешественники писали о запрете иноверцам входить в православные храмы189. Участника шведского посольства 1684 года Юхана Спарвенфельда и нескольких его товарищей не пустили в Никольский монастырь близ Новгорода, объяснив, «что им нельзя войти, так как они не христиане»190. Адам Олеарий отмечал: «Они неохотно впускают сюда приверженцев чужой религии. Когда мы в первый раз прибыли в страну и некоторые из нас по незнанию вошли в их церкви для осмотра их, они нас под руки вывели из церкви, и метлою вымели пол за нами. Таков же, как говорят, обычай у них, если в церковь заберется нечистое существо или собака, лишь только заметят нечто подобное, как тотчас омывают загрязненное место и освящают его вновь»191. Голштинец располагал верными сведениями: согласно Потребнику 1625 года чин на очищение церкви, «егда от неверных внидет кто», состоял из молебна храму, освящения воды, крестообразного кропления водой церкви и алтаря и молитвы, «аще кий от еретического начинания приразился укор святому жертвеннику». Д. В. Цветаев отмечал, что чин на очищение церкви от «неверных» был тождественен чину на очищение «егда пес вскочит в церковь»192. Английский врач, Самуил Коллинс, явно преувеличивая, повествовал о том, что вошедших в русский храм иноверцев насильно обращали в православие или даже убивали193.

Запретом пускать иноверцев в православные храмы нередко пренебрегали сами священники. В 1634 году священник из монастыря «Николы на Посаде» близ Новгорода монах хотел показать голштинцам храм изнутри. Олеарий писал: «Монах нас, без сомнения, ввел бы и совершенно в церковь, если бы не

хтАлеппский П. Путешествие Антиохийского патриарха... Вып. 3. М.,1898. С. 136—137; Мейерберг А. Путешествие в Московию... С. 70; Невилль, де ла. Записки о Московии. М., 1996.173; Шлейсингер Г. А. Полное описание... С. 117. 190Биргегорд У. Новгородские страницы дневника Ю. С. Спарвенфельда // Новгородский исторический сборник. Вып. 6 (16). СПб, 1997. С. 281. 191 Олеарий А. Описание путешествия... С. 326. 192Цветаев Д. В. Протестанты и протестантство. С. 334. 193Коллинс С. Нынешнее состояние России. С. 218.

подошли стрельцы и не начали ворчать, что он нас слишком далеко пустил». В разговоре с голштинцами священник произнес странную фразу: «И немцы и другие народы могут спастись, если только души у них русския и они не боясь людей, поступают благо для Бога»[397]. Возможно, таким образом священник намекал на необходимость иностранцам для спасения их душ принять православие. Дьякон же Афиноген Тимофеев сын из Выдропуска в беседе с участниками шведского посольства 1684 года напрямую заявил что, по его мнению, шведы тоже христиане[398].

Канонически все иноверцы считались обреченными аду. Люди в восточных и западноевропейских костюмах традиционно изображались на картинах Страшного суда среди грешников, ввергаемых в преисподнюю. Наиболее яркой иллюстрацией в этом отношении является роспись западной стены Успенского собора Московского Кремля.

В одну из церквей Иверского монастыря на о. Валдае монахи, среди которых было немало «перекрещенных» иноземцев, свободно допустили голланцев из посольства 1664—1665 года. Впрочем, Витсен отмечал, что «у этих иноземцев совсем другой образ жизни, чем у русских; они очень вежливы и не так суеверны»[399]. Учтивый прием в этом монастыре встретили и шведы из посольства 1684 г. На пасхальной неделе им позволили подняться на колокольню и звонить в колокола, архимандрит отослал к послу съестные подарки[400]. Голландское посольство 1675 года, подъезжая к Москве, остановилось в селе Никольское. Балтазар Койэт записал в путевом дневнике: «В селе не было ничего хорошего, кроме столь красивой и изящной церкви, какой среди деревянных я еще не видывал. Мы быстро достали разрешение осмотреть церковь внутри, но не нашли там ничего особенного. Впрочем, дверь, перед которой мы должны были остановиться (алтарные врата. — С. О.), была украшена массой картин»[401]. Последующее пребывание посольства в России превратилось в череду экскурсий по православным храмам и монастырям. Когда голландцы прибыли в Новый Иерусалим, для того чтобы осмотреть Воскресенский монастырь, их намерению не только не воспрепятствовали, но и напротив: «Старый монах, когда мы прибыли в монастырь, повел нас сначала вниз в церковь Иерусалимскую и показал нам во всех часовнях все, что только можно видеть. Нас повели по гробнице Христовой... в темницу Петра и вовсе церкви, даже в те, где патриарх обыкновенно совершал свою службу. Нам показали все, что там было, и это тем охотней, так как эти люди узнали, что я дворянин свиты Великого голландского посла. Мы ушли, дав достойный подарок монаху...»[402]Через некоторое время жадные до новых впечатлений голландцы направились в Новоспасский монастырь. Монах-казначей водил гостей повсюду и «даже под церковь, где был сильный холод. В этих подвалах мы видели до сотни гробниц, изящно украшенных. Потом мы осмотрели все, что было достопримечательного в монастыре, и снова вернулись домой, вполне довольные виденным»[403]. В 1684 году в селе Большое Медное близ Торжка священник не только допустил шведа Спарвен- фельда внутрь церкви, но и провел в алтарь, разрешив осмотреть напрестольное евангелие и крест, рисунок которого приведен в дневнике[404].

Во время своей службы в Киеве 1684—85 г. Гордон поддерживал весьма теплые отношения с архимандритами Печерской обители Иннокентием Гизелем и его преемником Варламом Ясинским. Гордон присутствовал на богослужениях в храмах, один или с офицерами бывал на дружеских обедах у настоятеля. Да и сам архимандрит Варлам и настоятели других Киевских храмов пользовались гостеприимством шотландца и «проводили время весело за стаканом вина» в его доме[405].

В те же годы в Астрахани иезуиты Ф. Авриль и Л. Бернабе свели дружбу с местным архиереем Савватием, который часто приглашал их присутствовать на службе в храме[406]. Пренебрежение правилами относительно общения с иноверцами было особенно заметно в конце столетия. В 1698 году Корб отмечал, что «католикам, которых они называют римлянами, предоставляется больше свободы (в посещении православных храмов. — С. О.), чем лютеранам и кальвинистам. Причиной этого, вероятно, служит то, что в делах веры они усматривают нашу большую близость к ним»[407]. В том же году католический священник писал из Москвы: «Уже русские не гнушаются нами, не заграждают от нас своих храмов, а сами приходят к нам в храм, поклоняются нашим иконам и обыкновенно говорят нам: "мы братья, сыны одной матери" и это говорится постоянно»[408].

«Антиеретические» сочинения, сложные богословские построения, обличающие «немецкие» веры, по всей вероятности, были достоянием относительно узкого круга высших иерархов и богословов-«книжников». Возможно, для большей части простых священников, в особенности провинциальных, необходимость негативного отношения к иноземцам ним отношения не была столь очевидна. Свидетельством отсутствия явной предубежденности против неправославных христиан были описанные выше многочисленные проявления любезности и гостеприимства по отношению к «немцам». Священники и монахи просили милостыню у иноземцев и обращались к ним за медицинской помощью, допускали в православные храмы и удостаивали своего благословения. При этом запретами либо пренебрегали, либо не были осведомлены об их существовании. По мнению исследователя Т. А. Опариной, в сознании русских священников идеологическая непримиримость к «еретикам» вполне могла уживаться с добрым и терпимым к ним отношением на уровне бытовых или деловых отношений.

Несмотря на значительное число полемических сочинений, «обличавших» «латинские, люгорские и калвинские ереси», религиозные диспуты с иноверцами не получили широкого распространения в XVII веке. Общение православных людей с «еретиками» негативно воспринималось духовными властями, и священники не рассматривались как исключение. Опасались, что через разговоры о вере в умы русских людей может проникнуть ересь, и диспут иноверцы используют для пропаганды своего учения. Еще в XVI столетии русские дипломаты, отправляемые с посольством в Рим, получали строгий наказ не вступать там в богословскую полемику и ничего о вере не говорить[409]. Что же касается священников, то, возможно, сыграло роль осознание иерархами неподготовленности большей части русского духовенства к теологическим спорам с представителями иных христианских конфессий.

В XVII столетии известен лишь один пример прямого религиозного диспута православных священников с протестантским пастором. В 1644 году в Москве были начаты публичные «прения о вере», связанные с делом о приезде датского королевича Вальдемара для заключения брака с царевной Ириной Михайловной. К диспутам были привлечены наиболее грамотные люди того времени: Иван Наседка, Михаил Рогов и ряд других — духовник царя Михаила Федоровича благовещенский протопоп Никита, а также греческие иерархи, находившиеся в тот момент в России. Тем не менее, результаты полемики с духовным отцом принца Вальдемара, пастором Матфеем Фильгабером, трудно назвать успешными для русской стороны. Православные священники намеревались доказать Фильгаберу «неправильность» лютеранского крещения и с его помощью подвигнуть Вальдемара принять крещение «исти- ное». «Королевичев поп» оказался слишком сильным противником. В ходе прений с пастором священником пришлось не только отказаться от своего намерения, но и сосредоточить все усилия на защите православия[410].

Олеарий писал: «Патриарх... не допускает, чтобы много говорилось о делах веры или чтобы происходили диспуты с иноверцами». В Нижнем Новгороде русский священник имел неосторожность вести разговоры о религии с протестантским пастором. «Когда патриарх узнал об этом, он велел монаха схватить и доставить в Москву». Лишь благодаря хитрости священника, ответившего, что таким образом он намеревался обратить пастора в православие, ему удалось избежать наказания[411]. Как правило, представители православного духовенства сами избегали вступать в богословские споры с иноземцами. Католический священник Севастьян Главинич, побывавший в России в 1661 году, пытался обсуждать с русскими священниками дела веры но, по-видимому, не слишком в этом преуспел: «С ними не уместны ни препирательства, ни опровержения, все тянут одну и ту же песню, говоря: «Как наши предки веровали, так и мы веруем. В нашей вере тоже есть святые, при мощах их много творится чудес»[412]. Секретарь другого имперского посольства Адольф Лизек записал в 1675 году: «Попы люди неученые... и не входят ни в какие прения»[413].

В 1678 году Бернгард Таннер, состоявший в свите польского посла, забавы ради втянул в разговор проходящего мимо православного священника. Спор зашел о том, чье крестное знамение правильное — православных или католиков? Рассуждения Таннера не на шутку озадачили его собеседника. «Что же вышло? Это приятное и невинное собеседование — кто бы мог сказать? — так попа запутало, что он, несмотря на содействие многих других, никак не мог выпутаться. Мало того, ломая попусту голову, они донесли об этом самому своему патриарху, а тот... велел попа стеречь хорошенько, засадить его в тюрьму, и сверх того, настоятельно просил царя серьезно переговорить об этом с послом». Священник же сидел в тюрьме все время пребывания посольства в Москве[414]. Патриарх Иоа- ким в своей духовной наказывал: «...и да... писания несведую- щи со иноверными в вере не глаголят»[415].

Православное духовенство не оставалось в стороне от торговых сношений с иноземцами. Через западноевропейских купцов в Россию поступали необходимые священникам товары. Например, «церковное» вино, используемое при причастии, благовония и ткани, драгоценные металлы для украшения храмов и пр. Иноземные вина, сласти и пряности приобретались для личных нужд русских иерархов. Для архиерейских палат в Холмогорах и Архангельске в 1680—90 гг. архиепископом Афанасием покупались у иноземцев мебель, ковры, скатерти, зеркала, гравюры и люстры — паникадила. В библиотеке архиепископа имелись иностранные книги и карты[416].

Среди огромного числа «дел по заемным кабалам» (о взыскании денег) иностранными кредиторами с русских должников, в числе последних обнаруживаются и лица духовного звания[417].

Экономические и торговые отношения западноевропейских купцов и русского духовенства не ограничивались лишь закупкой товаров необходимых для богослужения, храмов и предметов роскоши. Сделки на поставку иноземцам русских товаров и продуктов заключали и отдельные священники, и целые обители. Вероятно, такие связи были особенно развиты на Севере «близ корабельных пристанищ» и на Вологде — главном перевалочном пункте на пути между Москвой и Архангельском. В середине 60-х гг. игумен Троице-Печенского монастыря Кирилл со всей братией заключили договор с иностранными купцами на монопольную поставку семги, трески и ворвани[418]. Случалось, что русские духовные лица принимали участие в незаконных сделках с иностранцами, например, в продаже им запретных (указных) русских товаров. На Вологде в одном 1629 году таможенные власти открыли 11 незаконных складов, устроенных для иноземцев по монастырским подворьям и частным дворам[419]. А главным фигурантом в масштабном деле о нелегальной продаже иноземцам на корабли «хлебного запасу» в 1661 году выступал вологодский соборный дьякон[420].

Православная церковь в лице высших иерархов была вдохновителем и проводником мер, направленных на ограничение прав иноверцев и их изоляцию от русского населения, подчас оказывая давление на более лояльную по отношению к «немцам» светскую власть. Московскими патриархами принимались все возможные меры к созданию в русском обществе атмосферы неприязни и отчуждения по отношению к иноверцам, в том числе и неправославным христианам. Усилиями патриарха Филарета Никитича и духовных властей в первой половине XVII века была создана идеологическая база для отрицания принадлежности к христианской церкви каких-либо конфессий, кроме православия. Вместе с тем, на практике принадлежность к православному духовенству далеко не всегда влекла за собой резко негативную реакцию на самих «немцам» и все «немецкое». Характер контактов иностранцев и русских священников заставляет серьезно усомниться в том, что отношение к выходцам из Западной Европы даже в среде православного духовенства повсеместно носило форму крайней религиозной нетерпимости.