§ 54. СОСТОЯНИЕ ТЮРЕМ В РОССИИ В 70-е ГОДЫ

С7Х7Э ачиная с 70-х годов XIX века и кончая ниспровержением :!d*| царизма, материалы о состоянии общеуголовных тюрем JIT]!! достигают значительных размеров. Они состоят, во-пер- вых, из официальных печатных отчетов^ обзоров, докладов по_тюр ем н q              ос си и ит.

публицистической литератур1gt;Г~ч~113 воспоминаний ¦аадслюченныхд особенно многочисленных после Великой Октябрьской революции, и, в-третьих, из неопубликованных дел различных архивов. Материалы пе р в ы х'~7Гвух“ видов' ~с о ст авХяю т особенность ~1этбго последнего интересующего нас периода в истории царской тюрьмы, так как за более ранние годы они публиковались лишь в редких случаях.

Мемуарная литература исходит большей частью от бывших политических узников и, к сожалению, в незначительной степени обрисовывает положение общеуголовных тюрем за последнюю четверть XIX века. Нам придется воспользоваться описаниями этого периода лишь немногих авторов. Наоборот, такая литература разрослась за последние полтора десятка лет царизма, когда политические заключенные в огромном числе стали узниками различных тюрем.

Среди опубликованных официальных материалов первое место по обилию занимают ежегодные (с 1879 года) отчеты Главного тюремного управления, его обзоры и разные документы, значительная часть которых печаталась с 1893 по 1917 гг. в специальном органе этого ведомства — «Тюремном вестнике». За последние годы существования царизма ценные и интересные материалы можно найти в докладах и стенографических отчетах Государственной думы.

К опубликованным официальным материалам тюремного ведомства надо относиться с большой осторожностью: места лишения свободы за их высокими стенами и дверями с крепкими запорами совсем не представлялись такими, чтобы правда о них опубликовывалась для всеобщего сведения. Обычным явлением іБктдо аатущАпкт^ание темных сторон тюремного делаГТхли мыГ тем не менее, встречаемся с сооощениями о тяжелом положении заключенных, то следует помнить, что в большинстве случаев в действительности оно было еще более тяжелым.

о названном обзоре помещен «Очерк положения тюремной части в конце 70-х годов», а в действительности в нем даны сведения о положении русской тюрьмы в течение всего этого десятилетия. Так как этот десяток лет непосредственно предшествовал началу деятельности Главного тюремного управления, то последнее не было заинтересовано особенно усиленно скрывать состояние переданных ему тюрем, не сообщая, конечно, всей правды. С такими оговорками, именно с этого «Очерка положения тюремной части» мы и начнем наше ознакомление с состоянием тюрем в 70-е годы XIX века.

В названном очерке мы находим следующую характеристику общего состояния тюрем в России в 70-е годы: «Не говоря уже о том, что часть тюрем была устроена в наемных домах, дурно или совсем не приспособленных к размещению арестантов, или же в казенных зданиях, сооруженных для иных потребностей, даже специальные тюремные здания в большинстве своем отличались ветхостью, сыростью, недостатком света и воздуха, неудобством внутреннего устройства помещений, отвратительным состоянием отхожих мест» !. К этой характеристике нужно прибавить признание самого ведомства, что некоторые тюрьмы находились в состоянии полного разрушения, что отсутствовали бани, кухни, прачечные и пр.

Тюремное ведомство говорило здесь совсем не обычным для него языком, но и в данном случае действительность, повторяем, была еще хуже: надо помнить, что в этих разваливающихся: ниях без бань, без кухонь, без прачсчиыу проживала голодная, раздетая, разутая арестантская масса, нередко в_крдичргттgt;г наемного превышающемустановленные норм1д._3 некоторых случа ях даже ^^после~-нач0л^деятельностн Главного Тюремного упрїВЛе^

ния на одно арестантское место приходилось более 5 человек;

концу 1881 года на 7б 090 ар^стантских.^егт - приходилось. 94 796 содержащихся. Таким образом, переполнение тюр_?М_бмдо.

Эта переполнявшая тюрьмы арестантская масса, содер^д^і^сь без /разделения по^каГтегориям^^ следственн1?щgt;.быАН-^ одних ка-, мерах с осужденными, приговоренные к кратковременному Бресту — вместе с каторжными.

Г. Все арестантское население находилось под властью тюремных смотрителей- и надзирателей/ получавших ничтожную заработную пдаху, беэ казенного довольствия одеждой и пищей. 'Ревизия? обнаружила случай, когда тюремный надзиратель оказался- за^ неимением-себетврннпй одежды в*арестя^тгКОМ УЯ-^ятр г бубрппьім тузом на спине и шашкой через плечо г.ТПри таких условиях развивались всякие злоупотребления со стороны тюремной администрации, воровство, взяточничество; смотрители клали в свой карман заработок ааилюнецныху

Впрочем, труд в местах заключения прчти_ отсутствовал . и [большей частью ограничивался х (Гз яцствен н ым и ра бо там и по са- М?А ТЮ?ЬМ?^и пр. Кое-где занимались сапожным мастерством и портняжничеством, но не обслуживая даже и тюремного населенщ.,, «Большинство же /арестантов губернских и уездньпГ/гїоремных замков проводило 'время в убыточной для казны и нравственной растлевающей праздности, которая стала самым характерным признаком тюремной жизни».

Общих правил относительно питания арестантов не существовало. В одних тюрьмах кормовые деньги выдавались заключенным на руки, а в других было организовано приготовление пищи 1в самой тюрьме.

\ Постельные принадлежности, по общему правилу, отсутствовали. В разных тюрьмах была различная форма арестантского /платья. В некоторых тюрьмах этого платья совсем не было, а в других были накоплены запасы его на несколько лет. /

Таков был тюремный «хаос», из которого Главное тюремное управление взялось создать «тюремный порядок». Мы увидим позднее, что этот «порядок» нередко оказывался для заключенных много тяжелее «хаоса».

Водворение порядка Главное тюремное управление начало с устройства зданий для тюрем, с приспособления для этой же цели других зданий и ремонта старых.

Самой капитальной, а вместе с тем и показной работой было начало устройства в С.-Петербурге одиночной тюрьмы на 1150 арестантов.

Для столицы сооружение такой тюрьмы было необходимо не только вследствие большого числа заключенных, но и потому, что прежняя тюрьма была «совсем неприлична» для столицы: устроенная в 60-х годах на Выборгской стороне в здании бывшего винного склада времен Анны Иоанновны, краткосрочная тюрьма пришла в совершенную негодность, хотя и была кое-как отремонтирована в 1883 году.

Новая одиночная Петербургская тюрьма с ее различными служебными зданиями должна была «поразить» посетителей-ино- странцев усовершенствованием тюремной архитектуры. Так было в столице. В прочих же местах, по словам самого Главного тюремного управления, оно не пренебрегало никакими зданиями, лишь бы они представляли малейшее удобство для приспособления их под тюремные помещения. Что касается одиночных камер, то за отчетные десять лет (1879—1889 гг.) эти камеры были возведены в новых тюрьмах в количестве 1568.

Это был один из видов того нового «порядка», который для заключенных оказался тяжелее самого худшего тюремного «хаоса».

Тюремная часть в общей смете государственных расходов всегда вызывала попытки навести экономию именно за ее счет. Потребности в расходах возрастали, а ассигнования из года в7год уменьшались. Так, например, в 1875 году на тюремные расходы требовалось 500 313 руб., а было отпущено 300000 руб.* в 1879 году — 737 000 руб., а отпущено— 177 505 руб.

Казалось бы, что часть расходов по тюрьме должна была покрываться лпупДпм от труда заключенных.ГИз двух предшествующих томов «Истории царской тюрьмы» нам известно,Учтlt;Гникакой~ организации труда в местах заключения не было:              арестанты

изнывали от безделья. Естественно, что Главное тюремное управ-і ление выдвинуло этот вопрос, но лишь в 1882 году, а законода* тельное разрешение он получил только 6 января 1886 г.

Значительно дальше, чем отчет Главного тюремного управления, в описании отрицательных сторон русской тюрьмы 70-х годов идут авторы мемуаров и немногих статей научного или публицистического содержания. Воспоминаний о пребывании в тюрьмах за 70-е годы также еще немного, а в некоторых случаях такие воспоминания появились в печати сравнительно поздно.

В этой литературе есть одна общая черта: для обрисовки состояния мест заключения в России, были ли это полицейские арестные дома, тюремные замки или каторжные тюрьмы, — у всех авторов нет другой краски, — кроме черной. Иногда очень резко различается стиль авторов — то иронический, то негодующий, то критический, но мы имеем всегда налицо самую отрицательную оценку состояния тюрьмы в 70-е годы.

В оценке тюрьмы сходятся такие контрасты, как, например, прокурор, а позднее — министр юстиции Муравьев[195], и те, кого прокуроры сажали в тюрьмы, как, например, писатель В. Г. Короленко.

Муравьев, описывая состояние тюрем за 1877 год, считал, что они, за все время их существования в России вплоть до указанного года, находились в первобытном состоянии. Не приходится «искать ни цельности, ни единства, ни проведения какой-нибудь одной руководящей мысли». Говоря о тюремном служебном персонале, этот блюститель «законности и порядка» писал: «По исстари сложившимся и крепко всосавшимся в русскую жизнь понятиям, ни малейшим общественным уважением и сочувствием они не пользуются; никакого почти образовательного ценза, а тем более каких-либо специальных сведений от лиц, их занимающих, не требуется, а в довершение всего вознаграждение они получают самое ничтожное, доходящее чуть не до смешного».

Такая характеристика тюремного персонала не мешала этому прокурору вверять тюремной администрации огромную массу заключенных. Они попадали в тюрьмы «старой, первобытной, традиционной и дореформенной формации». Здесь они заболевали физически и морально и преждевременно гибли. Описание тюремных замков, подследственных камер и полицейских участков, сделанное Муравьевым, совпадает с описанием их В.

В 1932 году была опубликована «Записная книжка» В. Г. Короленко за 1879 год [196]. Эту «Записную книжку» автор вел в местах заключения, через которые ему пришлось пройти. Это интереснейший, единственный в своем роде документ. Он важен для нас особенно потому, что автор зарисовал с натуры значительное количество тюремных камер, полицейских участков и, таким образом, дал нам возможность наглядно ознакомиться с полицейскими

камерами, их обстановкой и пр. Так, им даны рисунки Спасской части Литовского замка, Рогожской части в Москве, камеры тюремного замка в Костроме и Вятке. Автор дал интересную коллекцию рисунков «парашек», т. е. ушатов для испражнений заключенных. Он увековечил для истории тюрьмы эту оригинальную коллекцию, нарисовав «парашки» Литовского замка, Костромской тюрьмы и Рогожской части в Москве.

В. Г. Короленко называет камеру Рогожской части «коробкой»: «Весьма странная коробка. Все как-то выведено неровно, неуклюже. Все обмызгано, исцарапано, заплевано. «Парашка» представляет крайнюю степень деградации: это уже просто банная шайка, ничем не прикрытая и остающаяся в камере весь день».

Наиболее подробное описание камер при полицейских участках в Петербурге опубликовал в 1871 году В. Н. Никитин Он обследовал их при все^Л2 полицейских участках столицы и нашел их отвратительными^^^язь толстым слоем покрывала пол, на сплошных нарах не было ни матрацев, ни белья. Обычным явлением было переполнение камер: от 600 до 700 арестованных проводило время в этих вертепах в полном безделье. Здесь находились задержанные за пьянство, подследственные, осужденные на краткие сроки мировыми судьями, беспаспортные, заблудившиеся малолетние и не имеющие пристанища. В холодных карцерах был даже снег. Случайно попавшие сюда обкрадывались профессиональными ворами. Поистине это были настоящие притоны разврата, и все это имело место в самой столице. )

Ни отчет Главного тюремного управления за первые десять лет его существования, ни Муравьев в приведенной выше статье, ни автор монографии по тюремной статистике Юферов [197] не касались вопросов тюремного режима^ и дисциплинарных наказаний. Эти вопросы были для них слишком щекотливы. Их нельзя обойти молчанием, тем более, что непосредственно вслед за «эпохой великих реформ» в тюрьме совершались невероятные зверства. Мы черпаем эти сведения из воспоминаний бывшего заключенного, осужденного за воинское преступление [198]. Воспоминания воскрешают перед нами картины «Мертвого дома» Достоевского.

Два десятилетия, протекших с того времени до 70-х годов, к которым относятся воспоминания, не изменили отвратитель- ного, жестокого- быта русского острога. ^вз?р_^шисывае,г жестокую. систему дисциплинарных наказаний, которые применял начальник тюрьмы. В один и тот же карцер он набивал по 10 человек заключенных. Для порки употребляли розги, размоченные в воде, а во время самого наказания смотритель, покуривая сигару, вел счет ударам. Даже тяжелая болезнь не избавляла от пфрки. Однажды смотритель подошел к умирающему и сказал: «Жаль, братец, на тот свет унесешь должок, не расквитавшись». За курение табака было наказание, не предусмотренное никакой тюремной инструкцией: провинившегося ставили на колени на камни на сквозном ветру на два часа, и «после пытки никому не удавалось сразу встать, для этого требовалось страшное усилие».

У смотрителя этой тюрьмы была большая возможность выбора арестантов для издевательств, так как вместо установленного комплекта в 250 человек в тюрьме содержалось до 400 человек [199]. При таком превышении нормы не приходилось искать соответствующих санитарных условий; смертность в тюрьмах достигала 30% в год. Не обогревавшее тело платье было рассчитано на глумление: вся куртка была серого цвета, а рукава черные, арестантская шапка серого сукна была украшена по верху черным крестом. Оригинален был и труд: в зимнее время одни заключенные сгребали снег, а другие его разбрасывали. Таким образом, в этой тюрьме все от начала до конца было пропитано жестокостью, причем формы ее проявления удивительно разнообразились. Конечно, такая тюрьма была не единственной в России, но из официальных отчетов читатель не узнавал о существовании таких тюрем.

Ко времени учреждения Главного тюремного управления и начала его строительной деятельности в Петербурге, кроме известной нам тюрьмы Трубецкого бастиона, существовала еще одна тюрьма новой постройки. Это был Дом предварительного заключения, открытый 1 августа 1875 г. Огромное шестиэтажное здание содержало 63 камеры по системе общего заключения и 317 одиночных камер, из которых 285 для мужчин и 32 для женщин. Постройка здания стоила по тому времени очень большой суммы — около 800 ООО рублей. Показателем того, насколько прочно оно строилбсь, служит происшедший при постройке обвал и пролом потолков во всех этажах до подвального. Новая тюрьма была очень обширной и рассчитана на содержание 700 заключенных [200]. Воздвигнутая в столице, она должна была служить и для показа иностранцам. Следуя иностранным образцам, строители тюрьмы воздвигли на дворе тюрьмы одиночные дворики для прогулок. Однако фактически здесь не проводилось того строгого и полного разобщения заключенных, которое проводилось в Трубецком бастионе.

Мы имеем описание одиночной камеры в Доме предварительного заключения политического заключенного Синегуба, сделанное им в год открытия этой тюрьмы. Он указывал на очень малый размер камеры, загроможденной несколькими предметами, а именно: кроватью, прикрепленной к стене, раковиной умывальника, стульчаком судна, табуреткой, столиком, трубой отопления и полками для посуды. Для того, чтобы ходить по камере, приходилось откидывать к стене кровать, табуретку и столик. Окно в камере было с матовыми стеклами в двойной железной раме, верхняя часть рамы могла быть приоткрываема на длину очень корот? кой цепочки [201].

Кроме приведенного описания одиночной камеры этой гигантской новой тюрьмы, до нас дошло также описание одного из ее карцеров. Описание было сделано тюремным врачом, посетившим этот карцер в июле 1877 года, когда в нем находился политический заключенный.

Карцер был помещен рядом с машинной топкой и потому в нем была нестерпимая жара. Расположенный в нижнем этаже, он перед этим в течение некоторого времени служил отхожим местом для дворников. Введенный сюда врач [202] рассмотрел при свете огарка на черном асфальтовом полу кучки человеческих испражнений различной давности. Среди них в абсолютной темноте лежал наказанный. Большие белые черви кишели на свежих испражнениях. Заключенный, проведший здесь уже почти сутки; находился в состоянии, близком к безумию. Он вышиб в двери форточку и выбрасывал через нее испражнения в коридор, запачкав ими пол и стенку. Доктору удалось перевести этого наказанного из смрадного и удушливого карцера в больницу.

Об ужасном карцере было доведено до сведения председателя комиссии тюремной реформы (Грота), который и посетил карцер.

Но к его посещению все было вычищено, вымыто, проветрено, продезинфицировано и поставлено жестяное ведро с крышкой. Все оказалось в должном порядке. Только термометр показывал 22° по Реомюру, но на это не было обращено внимания. Все сошло для тюремного начальства благополучно. Оно могло и впредь пользоваться этим местом дисциплинарного наказания в новой усовершенствованной тюрьме.

, Режим этой тюрьмы определялся особой инструкцией. Она предоставляла заключенным привилегированных сословий право получать вместо пищи натурой ее стоимость и расходовать вместе со своими деньгами на улучшение питания. Но инструкция не освобождала никого от обязанности убрать свою камеру, и этот параграф инструкции вызывал негодование защитников интереса привилегированного класса. Один из них просил читателя представить себе картину унижения, когда лицо привилегированного сословия, вооруженное шваброй или мочалкой, убирает камеру. Инструкция пошла, таким образом, дальше пожеланий этих критиков.

Внутренний распорядок в этой тюрьме учитывал, что в ней содержатся еще не осужденные, а потому допускал несколько шире, чем обычно, свидания, переписку и, при желании, занятия трудом. Своеобразным пунктом инструкции был пункт, запрещающий брить усы и бакенбарды тем, кто их имел, или отращивать их тем, кто их не имел.

Относительно режима в этой тюрьме за 70-е годы имеются указания в виде воспоминаний политических заключенных. Это были годы разбирательства нескольких крупных политических процессов и в том числе процесса участников демонстрации на площади перед Казанским собором, процесса 193-х, процесса 50-ти и др. Многие из участников этих судебных процессов, заключенные в одиночные камеры Дома предварительного заключения, вели упорную борьбу с тюремным режимом и, в первую очередь, стремились установить между собой общение.

Большое число заключенных, их солидарность и энергия и самая новизна начатой борьбы приводили тюремную администрацию в состояние нерешительности. Опасение еще более крупных нарушений тюремной инструкции и общих волнений в тюрьме заставляло мириться с происходившими нарушениями правил тюремной дисциплины. Нарушение же тюремных правил фактически упразднило равобщение арестованных.

Так, например, Синегуб [203], привлекавшийся по процессу 193-х, вспоминал, как заключенные, выставив оконные рамы, устраивали .митинги, слушали певцов и вели общие разговоры., Кроме того, они соединили, одиночные камеры между собой бечевками, протянутыми по наружной, стене между окнами одиночных камер* Они переправляли по этим бечевкам друг другу , различные предметы. Тюремная администрация оказывалась бессильной воспре? пятствовать этому. Но арестованные пошли еще дальше. Размещенные в одиночных двориках для прогулок, они перелезали через стену этих двориков и сходились вместе на общем дворе. Стража не могла им помешать.

Цитированный нами автор описал способ общения арестованных через канализационные трубы, когда могли разговаривать узники двенадцати камер. Таким образом, одиночная тюрьма была превращена в общую. Синегуб отметил еще одно важное послабление тюремного режима в это время: свидания заключенных с родными и близкими происходили наедине в одиночных камерах.

В такой обстановке «тюремных вольностей» 13 июля 1877 г. в этой тюрьме произошло событие исключительной важности. По распоряжению петербургского градоначальника генерал-майора Трепова, как мы уже знаем из второй главы, был высечен розгами студент Боголюбов (Емельянов), содержавшийся в Доме предварительного заключения. Это возмутительное событие не только потрясло население тюрьмы, но и глубоко взволновало широкие общественные круги. Оно вызвало покушение Веры Засулич на жизнь этого царского сатрапа (см. выше, § 15).

Очевидцем этого события был Синегуб, описавший его немного иначе, чем выяснилось на суде. Находясь на подоконнике в своей камере, он видел, как во двор тюрьмы, во время нахождения там политических, вошел градоначальник Трепов. Среди прогуливавшихся находился также Боголюбов, осужденный в каторжные работы по делу о демонстрации на площади перед Казанским собором. Трепов подошел к Боголюбову и с криком: «Как ты смеешь стоять передо мной в шапке!» — ударом кулака сбил шапку с его головы. Сидевшие на подоконниках заключенные видели это и слышали крики Трепова. Из окон тюрьмы понеслись крики по адресу Трепова:              «Палач! Мерзавец! Трепов! Вон,

подлец!». К окнам подбежали остальные заключенные. Негодующие крики достигли огромной силы. По словам автора воспоминаний, Трепов, когда шум несколько стих, крикнул помощнику начальника тюрьмы, указывая на Боголюбова: «Увести его и выпороть!». После этого шум еще более усилился. До трехсот арестованных стучали в двери своих камер во всех шести этажах, кричали, ломали, что можно было сломать в их одиночках. Помощник начальника тюрьмы вскоре нагло объявил сидевшим заключен-

Камера полицейской Спасской части в С.-Петербурге в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

Вход в камеры Рогожской части в Москве в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

Камера в Костромской тюрьме в 1879 г. Рисунок В. Г. Короленко.

«Парашки» разных мест заключения. Зарисовка В. Г. Короленко.

ным во втором этаже, что приказание Трепова выполнено и наказанный получил 13 ударов розгами.

По словам другого свидетеля, тюремного врача Герценштейна, явившегося в тюрьму в самый разгар протеста узников, наказание розгами было произведено в коридоре близ камеры Боголюбова. Этот автор полагает, что заключенные в камерах этого коридора должны были слышать весь процесс этого грубейшего надругательства над политическим осужденным [204].

Доктор Герценштейн вспоминал, какой невероятной силы достиг протест заключенных. В женском отделении эти протесты сопровождались истерическими рыданиями и обмороками. Некоторые из узниц видели пучки розог в руках полицейских, которые, смеясь, знаками показывали им, что производят порку...

В тюрьму была введена полиция. Синегуб описал картину избиения полицейскими заключенных. Их били кулаками и топтали ногами. Избитых волокли за ноги в карцер. Некоторых избитых пришлось поместить в больницу. Избиение стало известно в самых широких кругах Петербурга. Доктор Герценштейн, оказывавший помощь избитым, был немедленно уволен за выраженную им готовность выступить свидетелем насилий, совершенных полицейскими. Конечно, полицейские дознания и следствия ни к каким результатам не привели: не в интересах администрации было раскрыть совершенное безобразие.

Долго продолжавшиеся тюремные волнения закончились решением некоторых из революционеров совершить посягательство на главных виновников насилия и в первую очередь на Трепова. Скоро известие о таком же решении пришло и с воли. Через полгода после нанесения удара Треповым Боголюбову и наказания последнего розгами — 24 января 1878 г. — раздался выстрел Веры Засулич в Трепова. Через два месяца — 31 марта 1878 г.— суд присяжных вынес ей, как мы уже знаем, оправдательный вердикт. Этим самым приговором был заклеймен позором Трепов и тот политический строй, который создал Трепова. Знаменательно, что громовыми аплодисментами и криками «ура» были прерваны слова защитника подсудимой, когда он говорил о раздавшемся стоне Боголюбова: «...этот стон раздался, то не был стон физической боли — не на нее рассчитывали: то был мучительный стон удушенного, униженного, поруганного, раздавленного человека. Священнодействие совершилось, позорная жертва была принесена...» [205].

Председательствовавший на этом процессе А. Ф. Кони вспоминал, как публика встретила оправдательный вердикт: «Крики несдержанной радости, истерические рыдания, отчаянные аплодисменты, топот ног, возгласы:              «Браво! Молодцы! Вера! Ве

рочка!» — все слилось в один треск, стон и вопль. Многие крестились; на верхнем, более демократическом отделении для публики, обнимались» *. Еще более бурно была выражена радость на улица              .                            ...... .

С состоянием некоторых провинциальных мест лишения свободы в 70-х годах нас довольно подробно познакомил официальный источник. Он относится к тюрьмам губернского города Пскова[206]. Конечно, официальное происхождение этого источника должно было наложить свой отпечаток, выставив вперед положительные стороны и, наоборот, скрыв отрицательные черты состояния мест лишения свободы. Однако и в этом официальном описании не удалось их полностью скрыть.

В эти годы в Пскове существовало три тюрьмы: арестный дом, городской тюремный замок и временная каторжная тюрьма.

Название «арестный дом» совсем не подходит к помещению, носившему это название: оно находилось в подвальном этаже одного из зданий, принадлежавших земству. В пяти камерах подвала можно было разместить 30 человек, из них одна была отведена для женщин, другая — для дворян и три камеры — для арестантов непривилегированного звания, кроме того, здесь находился и темный карцер. Питание заключенных было поручено жене смотрителя этого «арестного дома» с ассигнованием по 15 копеек на арестованного. Из этого краткого описания видно, что Псковский арестный дом не отличался от таких же домов, известных нам из описаний Никитина и Короленко.

Тюремный замок в Пскове был расположен в центре города, за каменной стеной. Общая вместимость его была рассчитана на 161 человека. Они размещались по четырем каменным зданиям с общими и одиночными камерами. В этом тюремном замке арестанты привилегированного звания также были выделены особо в «дворянское отделение». В четырех башнях, на стенах тюрьмы, находились кухня, баня, прачечная, пекарня и мастерская. Само официальное описание в скромных выражениях признавало санитарное состояние их мало удовлетворительным, а между тем врачебного персонала при замке не было и заболевших арестантов Ііереправляли в земскую больницу. Занятия трудом в замке не

были организованы, и заключенные отпускались на работы к частным лицам вне тюрьмы.

Третьей тюрьмой в Пёкове в эти годы была временная каторжная тюрьма, расположенная за городом. Она находилась за каменной стеной, в каменном трехэтажном здании. Каждый этаж с широким коридором был разделен на две половины с камерами для арестантов и помещениями для различных надобностей. В нижнем этаже находились караульная* мастерские на 50 человек, столовая, пекарня и пять карцеров.

Больные размещались в камерах второго этажа, а для заразных имелась камера на 10 человек в особом здании. В каждом этаже была устроена умывальная комната. Спали арестанты на нарах в два ряда. Кроме общих камер, было пять одиночных, но в них помещалось по 6—8 человек арестантов, приговоренных к вечной каторге, или совершавших побеги, или отличавшихся буйным поведением. Одна из этих камер была снабжена синими стеклами в окнах: синий свет будто бы оказывал благоприятное влияние на буйных арестантов. При тюрьме были баня, библиотека и школа, в которой обучалось 20 человек.

Врачебный персонал состоял из врача и фельдшера. Каторжных работ не производилось, общими работами было занято всего 70 человек и 78 человек — домашними работами. Таким образом, наибольшая часть арестантов находилась в полном бездействии. Казалось бы такое официальное описание состояния тюрьмы давало основание отнести ее к числу тюрем, находившихся в лучшем положении. Но в полном противоречии с таким состоянием тюрьмы находилось санитарное состояние: здесь было большое число больных и высокая смертность. В 1876 году на 385 арестантов было 189 человек больных, а среди заболевших смертность достигала 10%. Эти последние цифры показывают, что Псковская каторжная тюрьма не выделялась из ряда всех остальных мест лишения свободы.

Наряду с этими сведениями официального характера о положении тюрем в губернском городе, мы имеем исключительно интересный документ о состоянии тюрьмы за те же 70-е годы в уездном городе Илецке. 13 февраля 1878 г. на стенах домов в городе Костроме были найдены три прокламации, все содержание которых сводилось к описанию ужасов тюрьмы города Илецка. Прокламации были написаны от руки полууставом. Воспроизведем из них лишь некоторые места.

Прокламация начинается так: «Городские работники и крестьяне. Послушайте, что делается на земле русской. В Оренбургской губернии в Илецком городе есть тюрьма; в этой тюрьме потолок готов обрушиться, пол провалился, стены от сырости 23*

покрыты густым слоем слизи, залиты кровью и поддерживаются подпорками. В больнице 5 кроватей, и больные валяются на полу рядом с мертвыми, уже начинающими гнить...».

Далее прокламация говорит о смотрителе тюрьмы. «Вот что он проделывает с арестованными: на площади среди большого собрания народа их так били, что народ крестился и плакал; бьют, пока память потеряют, тогда обольют водой и снова начинают бить, чем попало: замками, кандалами, ружейными прикладами; на том месте, где били, столько крови, точно скотину кололи. Потом их связывали всех одной веревкой и за ноги волокли по земле в тюрьму. Несчастные представляли окровавленные массы синей опухоли так, что нельзя было различить одного от другого. Обыкновенное наказание — привяжут ремнями к кобыле и секут колючими розгами, размоченными в соленой воде, нанося от 25 до 135 ударов».

Мы не знаем другого случая, когда описание тюремных порядков развешивалось бы по улицам в виде прокламации в целях политической пропаганды. Неизвестно, в какой степени все описанные факты соответствовали действительности: по существу они не новы, ново лишь*то открытое наказание заключенных на площади города, о котором говорится в прокламации. Прокламация приведена лишь в меньшей ее части.

Прокламация справедливо подчеркивала общеизвестные факты вроде приказания арестантам снимать шапки даже при прохождении мимо дома смотрителя тюрьмы или вроде следующих: «Человека ни в чем не повинного закуют в кандалы, посадят в острог и сидит он там, ждет суда. Вот он высидит два года, а то и больше, суд его оправдает (и то редко), ступай, мол, ты теперь волен, иди... умирай. И умрет потому, что входит в тюрьму краснощекий, здоровый, а выходит — в чем душа держится»

Совершенно неизвестно, кто был автором этой прокламации. Также неизвестно, какое она (обнаруженная в трех экземплярах) получила распространение и какое впечатление она произвела на прочитавших ее, но для нас важен этот факт аппелирова- ния к «городским работникам и крестьянам», этот протест на жестокость тюремного режима тюрьмы города Илецка. Кто бы ни был автор прокламации, он интересовался положением аре- р.стантов и состоянием тюрьмы, и в этом его заслуга.

[ В связи с ростом революционного движения во всей империи общеуголовные тюрьмы с конца 70-х годов становились в некоторых случаях местом заключения для политических.

В этих случаях устанавливался исключительный по своей тяжести тюремный режим. Так было, например, в 1879 году в Тобольской тюрьме, куда был переведен из Одесской тюрьмы Фомин-Медведев, осужденный за попытку освобождения революционера Войнаральского. Опасаясь побега осужденного, администрация поместила его в изолированную одиночную камеру. Тобольский губернатор в своем донесении генерал-губернатору описал тюремные условия содержания Фомина. Перед окнами камеры был поставлен забор, рядом с камерой арестанта постоянно находился тюремный стражник. Узник содержался в кандалах и на прогулки не выпускался. Его не водили в баню, устраивали вместо бани ванну в его камере К Когда его пребывание стало известно другим заключенным, он в 1881 году был переведен в Омскую тюрьму и содержался там в таких же тяжелых условиях. На этом не закончилось путешествие Фомина по тюрьмам, и в 1883 году он был переведен в Петропавловскую крепость. На этом примере видно, что режим провинциальной тюрьмы для отдельных заключенных не отличался от тягчайших условий содержания в центральных политических тюрьмах [207].

С другой стороны, мы знаем, что сам закон предписывал помещать уголовных арестантов привилегированного класса в особые камеры арестных помещений и создавал им льготные условия содержания. Практика шла дальше закона и распространяла эти льготы и на представителей крупного капитала. Так, например, в интересующие нас 70-е годы петербургский миллионер купец Овсянников, обвинявшийся в поджоге мельницы, содержался в то время, пока шло предварительное следствие (1879 г.), не в Доме предварительного заключения, а в Коломенской части, в большой и светлой камере, где ему было разрешено поставить свою мебель [208].

Эти льготы мотивировались возрастом Овсянникова, но мы не знаем, чтобы другие старики-арестанты получали в тюрьмах свою собственную мебель. Надо предполагать, что миллионер-арестант получал и другие льготы от тюремной администрации.