§ 2. ПЕРВАЯ ПРАВИТЕЛЬСТВЕННАЯ ПРОГРАММА КРЕСТЬЯНСКОЙ РЕФОРМЫ — РЕСКРИПТ 20 НОЯБРЯ 1857 г. В. И. НАЗИМОВУ

Рескрипт 20 ноября 1857 г. на имя виленского генерал-губернатора В. И. Назимова в истории крестьянской реформы является документом первостепенного значения. Он дает «главные основания» для разработки проектов реформы в правительственных учреждениях и Губернских комитетах.

Характеристика рескрипта 20 ноября 1857 г. в целом дана во всех общих работах о реформе 1861 г. Специально история рескрипта рассматривается только в статье Н. Н. Улащика. Однако в ней преимущественно показана позиция виленского, ковен-

ского и гродненского дворянства; подготовка текста рескрипта и сопутствующих ему документов в «верхах» рассмотрены недостаточно полно[176]. Невыяснен в литературе основной вопрос первой правительственной программы крестьянской реформы — земельный, т. е. было ли наделение крестьян землей в пользование срочным или бессрочным — «постоянным», «вечным». Иначе, исключал ли рескрипт возможность безземельного освобождения крестьян, предусматривал ли окончательное решение земельного вопроса по истечении переходного времени или оставлял его открытым?

Толчок к составлению рескрипта был дан решением инвентарных комитетов Виленской, Гродненской и Ковенской губерний об освобождении крестьян.

Секретный комитет, как и прежде, бездействовал, не желая давать ход делу. Тем временем в Петербург прибыл Назимов. Он потребовал, чтобы ему были даны наставления, как действовать. Он заявил, что без точных указаний ему «неприлично» возвращаться в свои губернии[179]. Тогда Александр II приказал закончить рассмотрение этого вопроса в 8 дней.

2 ноября 1857 г. Секретный комитет рассмотрел внесенные министром внутренних дел «бумаги о порядке приступа к работам

по освобождению крепостного сословия в губерниях: Ковенской, Виленской и Гродненской» (заслуживает внимания терминология этого официального представления — «освобождение крепостного сословия», в рескрипте она будет изменена).

Так началась непосредственная работа по составлению рескрипта Назимову, и уже 8 ноября материалы за подписью Ланского и Муравьева поступили в Секретный комитет. Очевидный толчок принятию этой первой законодательной меры по подготовке отмены крепостного права в России был дан решением дворянства трех северо-западных губерний об освобождении крестьян. Правительство получило основание ссылаться на «инициативу» дворянства в деле подготовки крестьянской реформы в России.

Но были и другие причины, подтолкнувшие правительство к незамедлительным и определенным действиям. 14 октября 1857 г. В. А. Долгоруков получил секретное донесение из Нижегородской губернии от штаб-офицера корпуса жандармов, в котором говорилось: «С некоторого времени молва в простонародии об уничтожении крепостного состояния увеличилась. Об этом говорят открыто и это составляет предмет самого нетерпеливого ожидания». Подчеркивалось, что «неповиновение» особенно заметно среди дворовых людей. Далее отмечалось: «Между помещиками рождается опасение оставаться в своих деревнях, все ожидают перемены и неизвестность ожидаемого с каждым днем усиливается...». 7 ноября 1857 г. В. А. Долгоруков получил другое, аналогичное по содержанию, секретное донесение из Казанской губернии. В нем сообщалось: «С некоторого времени в городе Казани и в губернии распространяются слухи, что крепостное состояние в государстве нашем уничтожено и что будто бы по высочайше утвержденному положению с 1 января наступающего года объявлена будет помещичьим крестьянам свобода.

ключал, что нужны не конфиденциальные меры, но «всеобщее опубликование в газетах о неосновательности распущенных слухов». Любопытная черта времени: крепостники, либералы, демократы — все требуют гласности и возлагают на нее свои надежды.

Эти донесения Долгоруков сообщил Александру II и по его «повелению» копии переслал В. П. Буткову при «отношении» от 16 ноября 1857 г. для предъявления членам Секретного комитета [181]. Значение донесений, их влияние на позицию Александра II и правящих «верхов» может быть вполне понято и оценено только в связи с уже поступавшими ранее тревожными сигналами и сведениями.

Немаловажное значение в истории создания рескрипта имела позиция Министерства внутренних дел. Официальное направление политики Министерства в крестьянском вопросе в течение года, предшествовавшего рескрипту, подготовило первоначальную программу реформы. Наличие этой программы, которая (в противовес журналу Секретного комитета 18 августа 1857 г.) имела в виду реальное и незамедлительное осуществление отмены крепостного права, хотя и постепенное для России в целом, позволило в кратчайший срок, в два дня, составить «Общие начала для устройства быта крестьян». Они и легли в основание рескрипта. «Общие начала» были составлены Левшиным с чиновниками Беклемишевым и Лоде в течение 48 часов. Министры Ланской и Муравьев внесли в текст Левшина поправки и за их подписью документ был представлен в Секретный комитет.

«Общие начала» содержат 22 пункта[182]. Вся земля признавалась «неприкосновенной собственностью помещика». Вместе с тем определенно заявлялось об «уничтожении крепостной зависимости крестьян» — «постепенно, через предварительное установление переходного состояния сроком не свыше 8 до 12 лет». Условием освобождения ставилось приобретение крестьянами их усадеб (строений и земли от полудесятины до десятины).

Левшин в своей «Записке» отмечает, что материалами для составления этого документа, непосредственно подготовившего рескрипт, послужили доклад министра внутренних дел 26 июля 1857 г., Остзейское положение и «различные записки». Он сообщает: «Сам государь указывал на Курляндию как на пример» [183].

Это подтверждается запиской, составленной Александром II в 1861 г. после прохождения реформы в Государственном совете и представляющей перечень основных этапов и факторов решения крестьянского вопроса. Под пунктами 16, 17, 18 в нее включены: «Заграничные примеры»; «Остзейс[кие] губер[нии]»; «Цар[ство] Польс[кое]» [184].

Вместе с «Общими началами» Орлову были поданы еще две записки, также подписанные Ланским и Муравьевым,— «О составе Губернских комитетов и Центральной комиссии» и «О занятиях Губернских комитетов и Центральной комиссии» [185]. Губернские комитеты предлагалось комплектовать из дворянских депутатов, избранных по одному от уезда, и из «опытных помещиков» (не более двух), назначенных губернатором. Председательство в Губернских комитетах намечалось поручить губернским предводителям дворянства. Центральная комиссия (в дальнейшем — Общая комиссия) должна состоять из двух членов от каждого Губернского комитета по собственному выбору, из одного «опытного помещика» по назначению генерал-губернатора и из члена от Министерства внутренних дел. Председатель Комиссии должен был назначаться из ее членов генерал-губернатором. Губернской администрации предоставлялись широкие права контроля за деятельностью Комитетов и Комиссий, вплоть до их закрытия.

Опасаясь, что никакие меры предосторожности не предупредят распространения «превратных толков в народе» о подготовке реформы, министры предлагали опубликовать рескрипт Назимову в официальной части «Журнала Министерства внутренних дел», из которой другим журналам и газетам запрещалась всякая перепечатка.

Все три записки обсуждались 9, 16, 18 ноября в Секретном комитете в присутствии Назимова. В докладах Орлова Александру II о состоявшихся заседаниях отмечалось, что Секретный комитет пришел к заключению дать теперь же рескрипт Назимову, однако в проектах двух министров сделал «много существенных перемен». Секретный комитет решил также помимо рескрипта дать Назимову «особые наставления» от министра внутренних дел[186]. В журнале Секретного комитета, содержащем проекты рескрипта и «отношения» министра, речь идет об «изменении быта помещичьих крестьян». Термин литовских дворян «освободить крестьян от крепостного права» исчезает, как и термин представления министров «крестьяне получат свободу». В журнале резко разграничено значение для предстоящей реформы «главных начал», принятых Секретным комитетом ранее, утвержденных 18 августа, и предложений двух министров. Первые «суть начала непреложные... и потому не подлежащие ни изменению, ни даже рассмотрению в Губернских комитетах и Общей комиссии», они должны составить основу рескрипта; вторые — начала «второго

рода», которые могут подлежать обсуждению и рассмотрению дворянских комитетов и комиссии, но не обязательны для них и излагаются в «отношении» министра внутренних дел в виде предположений. Комитет признал «весьма полезным» напечатать рескрипт в официальной части «Журнала Министерства внутренних дел», «чтобы успокоить дворянство внутренних губерний, встревоженное разными неосновательными слухами». Члены Комитета считали, что дворянство должно «успокоиться», поняв из рескрипта, что правительство «не желает лишать помещиков прав собственности на землю».

Этот журнал Секретного комитета был подписан Александром II 20 ноября. «Благодарю гг. членов за первый решительный приступ к сему важному делу. Да поможет нам бог довершить его повсеместно ко благу России» — такова была его резолюция[187]. Она содержала перспективу распространения реформы на Россию в целом и в этом отношении отличалась от журнала Секретного комитета.

Рескрипт Назимову и «дополнительное отношение министра внутренних дел» к нему — это документы разного уровня. Рескрипт дан Александром II, подписан им и обязателен для дворянства. «Отношение» шло за подписью Ланского и состояло из двух неравноценных частей. В первой — более подробно, чем в рескрипте, излагался порядок работы Губернских комитетов; она обязательна для дворянства и представлена как «повеление» царя. Во второй — сообщались, по поручению Александра II, собственные соображения министра, которые «могут служить пособием Губернским комитетам при их занятиях»; в ней содержались подробности решения земельного вопроса. Какие же принципиальные различия по существу программы реформы имелись в этих двух документах, почему Секретный комитет так подчеркивал неравноценность их значения для дворянства и для будущего законодательства вообще?

Рескрипт формулировал «главные основания» реформы в трех пунктах: «1. Помещикам сохраняется право собственности на всю землю, но крестьянам оставляется их усадебная оседлость, которую они, в течение определенного времени, приобретают в свою собственность посредством выкупа; сверх того, предоставляется в пользование крестьян надлежащее по местным удобствам, для обеспечения их быта и для выполнения их обязанностей перед правительством и помещиком, количество земли, за которое они или платят оброк, или отбывают работу помещику. 2. Крестьяне должны быть распределены на сельские общества, помещикам же предоставляется вотчинная полиция. 3. При устройстве будущих отношений помещиков и крестьян должна быть надлежащим образом обеспечена исправная уплата государственных и земских податей и денежных сборов»[188]. В рескрипте опущено принци-

пиальное положение о делении земли на «господскую» и «отведенную в пользование крестьян», и речь идет только о «пользовании» крестьянами полевой землей, вместо точного термина «постоянное пользование». Программные формулировки по земельному вопросу, разработанные в «Общих началах», представленных Секретному комитету, сохранились полностью в «отношении» Ланского, но в части, необязательной для Губернских комитетов. Формулировка, данная в рескрипте, оставляла неясной перспективу решения земельного вопроса и не исключала возможности безземельного освобождения крестьян по истечении переходного периода, срок которого в рескрипте не указывался. Возможность подобного истолкования рескрипта усиливалась из-за отсутствия положений об обязательности выкупа усадьбы и каких-либо правительственных гарантий его осуществления.

Расхождение текстов двух документов заключалось также в самой терминологии. В рескрипте: «улучшение быта помещичьих крестьян»; в «отношении»: «уничтожение крепостной зависимости крестьян»[189]. Статус Губернских комитетов, их состав, компетенция, отношения с администрацией в рескрипте и в первой (обязательной) части «отношения» Ланского повторяли и развивали положения, данные в «Общих началах».

Отличия рескрипта от «отношения» министра затрагивали саму сущность реформы — земельный вопрос. Рескрипт не исключал безземельного освобождения крестьян как конечного результата реформы, «отношение» предусматривало обязательное наделение крестьян полевой землей в «постоянное пользование». Но и рескрипт, и «отношение» давали решение земельного вопроса (как и крестьянского в целом) в рамках сохранения феодальной системы отношений в реформируемой помещичьей деревне. Интересно, что в этой первой правительственной программе реформы еще не ставился вопрос о государственных крестьянах. Предстоящая реформа еще не мыслилась как основа для преобразований государственной и удельной деревни. К этому придут позже. Интересно также, что забота законодателей направлена к цели «не нарушить существующего ныне хозяйственного устройства помещичьих имений». О роли крестьянского хозяйства после преобразований не упоминалось[190]. Рескрипт подчеркивал собственную инициативу дворянства, проявленную Инвентарными комитетами «относительно помещичьих крестьян». Роль верховной власти заключалась в одобрении этого «намерения», в «разрешении» дворянству «приступить теперь же к составлению проектов» на указанных правительством началах.

Ланской не удовлетворился уже принятым Секретным комитетом и одобренным Александром II решением о публикации рескрипта. 22 ноября он подал Александру II доклад с целью получить согласие «конфиденциально сообщить для сведения гу-

бернаторам и губернским предводителям дворянства» «отношение» министра Назимову, т. е. сделать в определенной степени гласной позицию Министерства. Александр II одобрил предложение министра, и Ланской, не медля, на следующий же день, поставил этот вопрос в заседании Секретного комитета. Из доклада Орлова Александру II от 23 ноября узнаем, что Комитет не только принял представление Ланского (уже получившее одобрение царя), но и решил опубликовать в официальной части «Журнала Министерства внутренних дел» помимо рескрипта «отношение» министра[191]. Ланской тотчас немедленно распорядился о печатании документов и поручил это дело чиновнику особых поручений П. И. Мельникову (писатель Мельников-Печерский, служивший вместе с М. Е. Салтыковым в Министерстве). Работа выполнялась в большой спешке, и в ночь с 23 на 24 ноября 75 экземпляров рескрипта и «отношения» министра Назимову были посланы на единственную тогда в России Николаевскую железную дорогу для отправления «хотя бы с товарным поездом». Эти материалы рассылались при циркуляре министра от 24 ноября «на случай, если бы дворянство губернии изъявило подобные желания»[192]. На другой день Ланской сказал Мельникову: «Вы, вероятно, удивлялись моей вчерашней торопливости, а ведь нынче ночью было мне приказано помедлить, но я мог ответить, что уже поздно» [193]. О попытках членов Секретного комитета приостановить 24 ноября рассылку рескрипта сообщается в мемуарах Левшина, Соловьева и др.[194] Интересно, что в этой истории в своих действиях Ланской опирался не на Левшина, а на Мельникова, которому очень доверял. Но кто направлял действия самого Ланского?

После составления «Основных начал» роль Левшина в подготовке реформы по источникам (официальным и неофициальным) не прослеживается. Соловьев отмечает расхождение во взглядах министра и его товарища: «Ланской — за повсеместное одновременное открытие Губернских комитетов; Левшин — за постепенный ход крестьянского дела; Ланской совершенно отрекался от помещичьей партии, Левшин не был в состояниие этого сделать» [195]. Вместе с тем источники свидетельствуют о росте влияния Н. А. Милютина на дела в Министерстве и сближение его с министром. В своих письмах жене из Петербурга в мае — июне 1857 г. Милютин упоминает, что он бывает на даче у министра. Позже в письме самому Ланскому от 15 июля Милютин сообщает, что он проводит время в «так сказать подготовительных работах», уделяя особенное внимание изучению «вопросов по крестьянской части». Когда в августе Милютин поехал в командировку в Нижний Новгород, Ланской способствовал его сближению с та-

мошним военным губернатором А. Н. Муравьевым, своим другом, а в прошлом декабристом. Жена Милютина сообщает, что они говорили с Муравьевым «о крестьянской реформе под величайшим секретом». Она пишет также, что Милютин понимал необходимость вывести крестьянский вопрос на «чистый воздух» из стен Секретного комитета и толковал об этом с Ю. Ф. Самариным. В своих воспоминаниях М. А. Милютина отмечала, что Николай Алексеевич старался «в дружеских беседах разъяснять недоумения Левшина и Соловьева и устранять их колебания» в крестьянском деле[196]. Близко знавший Милютина и обстановку в «верхах» Д. А. Оболенский пишет: «Нечего упоминать, что в рескрипте и в циркуляре проходила рука государственного человека Н. А. Милютина» [197]. Содержание официальных документов позволяет высказать предположение о возможной причастности Милютина к составлению первой правительственной программы реформы. Заслуживает внимания тот факт, что в «Основных началах» (составленных Левшиным с помощниками) впервые в официальной программе Министерства внутренних дел появляется принципиальное положение о разделении земли на господскую и отведенную крестьянам и о «постоянном пользовании» полевой землей крестьянами, т. е. о неотчуждаемости наделов. Дальнейший ход подготовки реформы покажет, как Министерство внутренних дел и Милютин будут бороться за это положение, напротив, для докладов Левшина 1856—1857 гг. оно совсем нехарактерно и появилось неожиданно.

Выход в свег ноябрьской книжки «Журнала Министерства внутренних дел» с рескриптом задержался. А. И. Артемьев 18 и 20 ноября записывал в дневнике, что по делу о крепостных крестьянах должно появиться «что-то новенькое» и только 29 ноября узнает от одного из чиновников о рескрипте (и это сидя в Министерстве внутренних дел!). «Итак слово сказано! Шаг сделан!» — гласит его радостная запись. Но через неделю тональность дневника меняется. «Вот день ожидаемый всеми, а преимущественно простонародьем. Откуда-то давно распространилась в народе молва, что 6 декабря будет издан Манифест о всеобщем освобождении крепостных крестьян или о всеобщем изменении их отношений к помещикам. Об этом даже писали в германских газетах». 7 декабря он сокрушается, что ноябрьская книжка «Журнала Министерства внутренних дел» еще не вышла, и замечает: «Публика очень ждет, Левшин сам говорил, что отовсюду поступают требования». Запись 11 декабря сообщает, что выпустили, наконец, книжку журнала, но под циркуляром забыли поставить фамилию С. С. Ланского, приостановили рассылку, решено перепечатать страницу. Сокрушаясь, что делу не придана самая обширная гласность, Артемьев замечает: «Странно как-то видеть в Le Nord не только рескрипты, но и самые секретные

циркуляры, и при том они явились даже прежде, чем в министерском журнале!.. Левшин сам относительно запрещения перепечатки говорил сегодня: «теперь пища Герцену»[198]. «Журнал Министерства внутренних дел» с рескриптом появился только 17 декабря, подписанный к печати цензором И. А. Гончаровым, тогда уже известным писателем. «Отношение» министра Назимову все- таки не было опубликовано.

В том же номере журнала публиковались рескрипт и «отношение» министра внутренних дел к Петербургскому генерал-губернатору П. Н. Игнатьеву. История возникновения этих документов отразилась в журнале Секретного комитета за 23, 25, 30 ноября и 4 декабря, который был подписан Александром II 5 декабря 1857 г.

Столичное дворянство вовсе не вызывалось освободить своих крепостных. Однако Ланской нашел удобным «воспользоваться» прежними проектами петербургских крепостников об урегулировании вотчинного управления и новом положении о повинностях крепостных, чтобы дать рескрипт столичному дворянству. Он еще раньше, 12 апреля 1857 г., докладывал Александру II об этих ходатайствах, но тогда они остались без последствий. Теперь, 23 ноября, он внес в Секретный комитет хранившиеся в Министерстве материалы, и Комитет вынужден был действовать. Резолюция Александра II об утверждении рескрипта Назимову развеяла надежды его членов на локальность принимаемых правительством мер. В заседании Секретного комитета 25 ноября, на котором присутствовал Игнатьев, было решено признать «начала», изложенные в рескрипте Назимову, «как главные и неизменные, распространяющиеся одинаково на все губернии России»; что же касается развития этих «начал» в «отношении» министра внутренних дел Назимову, то они «невполне могут быть применены к С.-Петербургской и вообще к Великороссийским губерниям» [199].

Программа реформы в рескрипте Игнатьеву совпадает с уже провозглашенной в первом рескрипте, только «высочайшая» воля в ней выражена резче. Сравнение двух «отношений» министра внутренних дел обнаруживает более существенные разночтения. В «отношении» Игнатьеву термин «свободное состояние крестьян» как цель реформы отсутствует; опущен вопрос о дворовых, что логично при исчезновении точных понятий об освобождении крестьян от крепостного права; величина выкупа усадьбы определялась не только ценой усадебной земли и строений, но и ставилась в зависимость от «промысловых выгод и местных удобств», что увеличивало возможность осуществить скрытый выкуп личности крестьян; в «отношении» к Игнатьеву исчез пункт о делении земли на «господскую» и «отведенную в пользование крестьян», и хотя пользование крестьянами полевой землей признава-

лось «постоянным», однако формулировки о возможности ее обмена и присоединения к господским полям допускали больший простор для нарушения самого принципа «постоянного» пользования, чем это было в «отношении» к Назимову. Секретный комитет признал, что в отличие от «отношения» министра Назимову, «отношение к генералу Игнатьеву составлено с особою осторожностью и в таком виде, что может быть напечатано»[200].

14 декабря 1857 г. Ланской, министр народного просвещения А. С. Норов, министр иностранных дел А. М. Горчаков и шеф жандармов В. А. Долгоруков получили «отношение» государственного секретаря, которым разрешалось: перепечатать во всех газетах и журналах опубликованные в «Журнале Министерства внутренних дел» документы, «не допуская только при этом никаких рассуждений и толкований по сему предмету»; министру иностранных дел «перевести точно и верно на французский и немецкий языки» эти документы и напечатать их в издаваемых в Петербурге «Journal de S'Peterbourg» и немецких газетах[201].

Рескрипт и «отношение» министра Игнатьеву были разосланы при циркуляре 8 декабря 1857 г. начальникам губерний и предводителям дворянства и стали типовыми для всех последующих 44 рескриптов и «отношений» министра, из которых только киевские отличались своеобразием. Перспектива повсеместности реформы после издания рескрипта Игнатьеву стала очевидной. Гласное признание правительством начала подготовки крестьянской реформы, опубликование правительственной программы предстоящих преобразований означало рубеж в политике абсолютной монархии. Отмена крепостного права становилась конкретной, практической задачей.

Значение гласности принятых правительством мер было оценено современниками. А. И. Артемьев писал 12 декабря 1857 г. по поводу предстоящей публикации рескрипта Назимову: «какие бы недостатки мы не отыскали в настоящем предприятии, все-таки оно хорошо потому, что составляет положительный шаг вперед, после которого отступление уже невозможно» [202]. Таковы же оценки Ф. П. Еленева, Д. А. Оболенского, Я. А. Соловьева[203].

Приведем те мнения, которые в ближайший год оказали влияние на развитие правительственной программы реформы. В письме М. П. Позена Александру II от 28 января 1858 г. выдвигались предложения, направленные на развитие и изменение рескриптов: сделать обязательным единовременное и повсеместное учреждение Губернских комитетов без предварительного согласия дворянства; выкуп крестьянами усадеб не делать обязательным[204].

В феврале Позен отправился сначала в Москву, затем в Петербург, чтобы подкрепить свои эпистолярные усилия деловыми контактами с власть имущими людьми. Видимо, это ему удалось. 22 февраля 1858 г. по распоряжению Александра II в Главном комитете рассматривалось письмо Позена; Комитет постановил: «принять к сведению» [205]. Хотя более конкретных выводов не последовало, но и это постановление свидетельствует о неопределенности правительственной программы: рескрипты утверждали выкуп усадьбы как одно из «главных оснований» реформы, письмо Позена отвергало обязательность этой важной меры.

Либералы приняли рескрипт восторженно. Особенно торжественно это проявилось на московском обеде 28 декабря 1857 г. в зале купеческого собрания. В речах Каткова, Кокорева, Бабста, Кавелина отмечалось наступление новой эры [206]. Однако было бы ошибкой отождествлять программу рескрипта с требованиями либеральных деятелей.

Интересны в этом отношении две записки Кавелина 1857 г.: «Мысли об уничтожении крепостного состояния в России» и «Мнение о лучшем способе разработки вопроса об освобождении крестьян». В литературе они мало известны, в отличие от первой записки 1855 г. Записки эти не являются прямым ответом на рескрипт, но есть основания предполагать, что они написаны осенью 1857 г. и показывают, в каком направлении развивались взгляды их автора за последние два года. В записке «Мысли об уничтожении крепостного состояния в России» Кавелин ставит программные вопросы реформы. Он подчеркивает необходимость при освобождении крестьян «предоставления им всей земли, находящейся в их пользовании». Выкуп этой земли в собственность крестьян признается делом постепенным, хотя в конечном счете неизбежным, осуществляемым в три этапа — от «добровольных контрактов» к «понудительному освобождению». Однако Кавелин против промедления и оттяжек. Он считает, что ввиду позднего включения России «в условия европейской жизни», темпы ее развития могут и должны быть ускорены. Более уверенно, чем в записке 1855 г., Кавелин настаивает на сохранении общинного устройства, составляющего в России «твердый оплот против пролетариата и самый могущественный орган правительства». Четко проводится мысль об инициативной роли власти в преобразованиях. В другой записке — о способе разработки законодательства — Кавелин предлагал учредить специальную комиссию. Принцип комплектования и структура ее (помимо чиновников — призыв общественных деятелей и местных помещиков, знающих крестьянский вопрос; создание отделений: юридического, административного, экономического и сельскохозяйственного, финансового, и общие собрания всех отделений) во многом предвосхитили организацию будущих Редакционных комиссий. Из 21 кандидату-

ры, предложенной им, 10 в дальнейшем вошли в состав Комиссий. Историк Д. А. Корсаков свидетельствует, что Кавелин по просьбе вел. кн. Константина Николаевича в это время «влияет на ход дел в Комитете путем обмена мыслей с его членами» [207].

Прямым ответом на рескрипты была записка известных деятелей либерального движения А. М. Унковского и А. А. Головачева «Критический разбор главных оснований, данных высочайшими рескриптами на имя Назимова и Игнатьева 20 ноября и 8 декабря». Она зачитывалась на собрании уездных предводителей дворянства Тверской губернии 22 декабря 1857 года[208]. Авторы видели причину и неизбежность реформы в происходящем отделении помещичьего и крестьянского хозяйств (это утверждалось как факт и как перспектива дальнейшего развития) и вместе с тем признавали наличие патриархальных основ хозяйства в данный момент. Они отвергали возможность постепенного освобождения крестьян: «совсем другое дело переход решительный, так чтоб между крестьянином и помещиком не оставалось никаких отношений». Они доказывали необходимость приобретения крестьянами в собственность не только усадебной земли, но и полевой: освобождение крестьян могло произойти только при условии совершенного отделения крестьян от владельцев и наделения их нужным количеством усадебной, пахотной, луговой, выгонной земли. Представители своего класса, Унковский и Головачев требовали, чтобы помещик был сполна вознагражден и за личность крестьянина (государством и всеми сословиями) и за землю (крестьянами) и считали это требование «справедливым». Выкуп по их программе необходимо было провести «разом, единовременно и повсеместно» [209]. В записке-проекте Унковского и Головачева выражены требования наиболее решительной и малочисленной в либеральном течении части дворянства.

Правительство внимательно следило за реакцией дворянства и крестьянства на первые меры по подготовке отмены крепостного права. В циркуляре министра внутренних дел от 10 декабря 1857 г., направленном конфиденциально начальникам губерний и предводителям дворянства, говорилось: «Правительству весьма полезно знать, какое впечатление произвели распоряжения сии в разных губерниях, а потому я считаю нужным просить вас самым откровенным образом сообщить мне о том частными письмами в собственные руки»[210].

24 декабря 1857 г. Московский генерал-губернатор гр. А. А. За- кревский подал Александру II записку «О слухах и толках, ка-

сающихся видов правительства по предмету улучшения быта помещичьих крестьян». Он сообщал, что рескрипты «произвели на большую часть дворян самое неблагоприятное впечатление», что «неопределенность переходного состояния... встревожила неприготовленные к перемене умы помещиков», что несмотря на это московские дворяне-помещики «изъявляют уездным предводителям дворянства согласие на открытие здесь Комитета по примеру Литовских и С.-Петербургской губерний, ибо видят себя между двух крайностей, имея, с одной стороны, высочайший вызов содействовать правительству в улучшении быта крестьян, а с другой, опасаясь бездействием возбудить против себя ненависть низшего сословия». Вынужденно соглашаясь на подачу адреса об открытии Губернского комитета, московские дворяне заявляли вместе с тем: «Основания, принятые С.-Петербургской губернией и Литовскими, не могут быть применены к другим губерниям. В местностях, где крестьяне занимаются преимущественно промыслами, обращение в собственность крестьян их усадебной оседлости равняется уже совершенному их освобождению». Другая часть дворянства, как сообщал Закревский, считала, что принятая правительством мера «несовершенна и поспешна». Об отношении крестьян к правительственным постановлениям Закревский писал: «В Подмосковных деревнях носились слухи, что к 1 января наступающего года помещичьи крестьяне будут свободны и получат в полную собственность находящиеся в их пользовании земли. Слух этот после распубликования в ведомостях высочайших рескриптов... начинает утихать: крестьяне заметно разочарованы и не скрывают, что ожидали более». По общему мнению «благомыслящих людей», заключал Закревский, полезно было бы «не спеша выждать, каким порядком будет решено дело в Литовских и С.-Петербургской губерниях» [211], к чему, очевидно, склонялся и сам Закревский. Это была тактика противников преобразований — задержать и, если возможно, приостановить начатое решение крестьянского вопроса. Александр II распорядился передать записку Закревского в Секретный комитет.

С декабря 1857 г. в течение трех лет Ланской еженедельно представлял Александру II доклады об отношении дворянства и крестьянства к правительственным мерам по подготовке реформы; они поступали в Секретный, а затем Главный комитет[212]. Традиционные отчеты III отделения были уже недостаточны.

В первом докладе Ланского от 27 декабря приведены сведения о 14-ти губерниях, полученные с 8 по 25 декабря 1857 г. Среди этих губерний — С.-Петербургская, Нижегородская, Псковская, Рязанская, Тверская, Тульская, Ярославская, Калужская и др. Хотя многие факты и наблюдения, отмеченные министром, совпадают с сообщенными Закревским, но общая тональность доклада иная — писал сторонник реформы. Ланской сообщал, что из

губерний «получены сведения о толках между крепостными людьми о свободе... Они большей частью не заключают в себе ничего определительного. Больше определительности можно заметить в сведениях Калужского губернатора и Рязанского предводителя. Первый доносит, что тамошние крестьяне ожидают объявления свободы к новому году». «Вообще заметно,— пишет Рязанский предводитель,— в народе напряженное ожидание. Неизвестно, что нас ожидает в будущем..., тем более, что в Рязанской губернии войск, кроме двух батальонов... нет. Все распущенные из полков солдаты рассыпаны по деревням, и при первом случае станут в голове всякого беспорядка». В губерниях начали принимать меры «к сохранению общественного спокойствия». Ланской приводил конкретные мнения дворян о программе рескриптов. Из Калужской, Тверской, Тульской и Рязанской губерний поступили сведения «о затруднительности применения публикованных начал к Великороссийским губерниям. Выражали недовольство предоставлением крестьянам полевой земли в бессрочное пользование и права выкупа усадебной оседлости в собственность». Из Тверской губернии, напротив, губернский предводитель сообщал, ссылаясь на мнение «многих», что выкуп усадьбы «удобнее мог бы совершиться с некоторою частью из представленной им в пользование земли». В заключение министр писал: «Отдельное разрешение всех возбужденных ныне вопросов я нахожу преждевременным, пока они не подвергнутся тщательному обсуждению в дворянских Комитетах, где Комитеты сии будут открыты» [213].

Отношение дворянства и отчасти крестьянства к рескриптам отразилось в донесениях штаб-офицеров по 44 европейским губерниям В. А. Долгорукову, большая часть которых за декабрь 1857 — апрель 1858 г. (200 из 252) была доложена Александру II. Эти материалы свидетельствуют о том, что подавляющая часть дворянства пыталась предотвратить отмену крепостного права и только меньшинство господствующего сословия поддержало начатую правительством подготовку реформы — его первые рескрипты. Вместе с тем эти материалы раскрывают наличие серьезных разногласий в «верхах» — между сторонниками преобразований из Министерства внутренних дел и их противниками из III отделения [214].

Ввиду сопротивления реакции вопрос об открытии Губернских комитетов подвигался медленно. В декабре только дворянство одной Нижегородской губернии выразило желание учредить у себя Губернский комитет. Этому содействовал военный губернатор А. Н. Муравьев. В рескрипте на имя Муравьева от 24 декабря 1857 г. «инициатива» нижегородского дворянства поощрялась. Секретный комитет решил напечатать сначала в «Журнале Министерства внутренних дел», а потом «во всех газетах и журна-

лах» рескрипт, «отношение» министра Муравьеву и постановление нижегородского дворянства «со всеми под оным подписями, дабы похвальному действию дворянства дать надлежащую гласность» [215].

После нижегородского адреса под нажимом «сверху» 7 января откликнулось московское дворянство. Но в московском адресе была существенная оговорка. Московские дворяне просили для своего Губернского комитета самостоятельно определить условия преобразований. Ответный рескрипт от 16 января 1858 г. отклонял эту претензию. В тот же день Бутков «по поручению Секретного комитета» в официальном «отношении» с пометой «секретно» просил Ланского, чтобы все бумаги по крестьянскому делу в Московской губернии (рескрипт, «отношение» министра, постановление собрания предводителей и депутатов дворянства, списки дворян-помещиков, выразивших готовность улучшить быт своих крестьян) «были в возможной скорости сообщены редакциям С.-Петербургских ведомостей и Северной пчелы» и опубликованы в них не позднее 21 января[216]. Таким образом, Секретный комитет секретно способствовал гласности своих постановлений.

После московского рескрипта Министерство внутренних дел под влиянием Н. А. Милютина, как сообщает П. П. Семенов-Тян- Шанский, ходатайствовало перед Александром II о том, чтобы учреждение Губернских комитетов было немедленно проведено повсеместно как обязательная мера. Предложение Министерства встретило противодействие в Главном комитете со стороны Я. И. Ростовцева, который, как он сам впоследствии рассказывал П. П. Семенову, отговорил Александра II от такой «решительной и несвоевременной меры» [217].

Иными мерами, менее решительными, правительство все же пыталось ускорить открытие Губернских комитетов. 3 февраля 1858 г. Министерство внутренних дел разослало циркуляр начальникам губерний, в котором повелевалось «сделать распоряжение, чтобы высочайшие рескрипты по устройству быта помещичьих крестьян с следующими к ним министерскими отношениями и постановлениями по сему предмету дворян были перепечатаны во всех губернских ведомостях» [218].

До октября 1858 г. поступали адреса дворянства и принимались и публиковались рескрипты, большая часть в марте — мае 1858 г. Все они однотипны. Только рескрипт и «отношение» министра Киевскому военному, Подольскому и Волынскому генерал- губернатору кн. И. И. Васильчикову от 24 марта 1858 г. отличались существенными особенностями. Этот вопрос еще не привлекал внимания исследователей.

Три юго-западные губернии по условиям состояния дворян-

ского и крестьянского хозяйства находились в отличном от других губерний положении. Здесь в 1847—1848 гг. была проведена инвентарная реформа (Бибиковские инвентари). Сущность ее заключалась в разделении земли на господскую и мирскую, отданную в неотъемлемое пользование крестьянам; в фиксировании величины крестьянских наделов; в регламентации повинностей. Дворянство этих губерний, особенно Подольской, при составлении адресов с просьбой о рескрипте и открытии Губернских комитетов, выразило желание не считаться с инвентарными положениями при подготовке реформы. И. И. Васильчиков не согласился с позицией дворянства и выдвинул свою программу. В записке от 13 февраля 1858 г. Васильчиков подчеркивал положительные результаты действия инвентарей и выражал уверенность, что при подготовке отмены крепостного права их необходимо использовать на время переходного периода. Он предлагал оставить во владении крестьян всю мирскую землю, какой они пользовались по инвентарным правилам, и не превышать установленные по ин- вентарям повинности. В его записке есть и перспектива развития реформы: надо «дозволить крестьянам, по соглашению с помещиком, выкупать в личную собственность отдельные участки как мирской, так и господской земли». Интересно, что Васильчиков ставит вопрос о самостоятельной роли крестьянского хозяйства. Он доказывает, что «крестьяне, даже ныне, занятые барщиной, стремятся к удержанию больших земельных наделов и к образованию новых хозяйств», что «сильное земледельческое сословие — способное развивать земледелие,— не может быть без прочной оседлости, изъятой от влияния всякого рода случайностей» [219].

Ланской, представляя материалы по Киевскому генерал-губернаторству в Главный комитет, выразил полную солидарность с Васильчиковым, что «перемены в инвентарных правилах не в пользу крестьян могут возбудить ропот и послужить поводом к беспорядкам». В рескрипте Васильчикову Ланской предлагал отметить, что «при определении количества предоставленной крестьянам земли и повинностей их к помещикам должно быть принято в основание ныне действующее инвентарное положение»[220].

Это предложение Ланского, хотя и не дословно, и не так определенно, но было все же реализовано в принятом рескрипте. После перечисления «главных оснований», полностью соответствовавших всем прежним рескриптам, отмечалось: «Развитие сих начал и применение их к местным обстоятельствам каждой из трех означенных губерний, на основании инвентарных правил, ныне действующих в сих губерниях, предоставляется Губернским комитетам». В «отношении» министра эта мысль неоднократно повторялась и конкретизировалась[221]. Обращение к опыту Биби- ковских инвентарей не было случайным и носило программный характер. В рескрипте Назимову и в «отношении» к нему отсут-

ствуют аналогии и отсылки к северо-западным инвентарям. Эта инвентарная реформа не была завершена, и главные принципы Бибиковских инвентарей здесь не были проведены.

В Киевском рескрипте либеральная бюрократия смогла хотя бы отчасти провести в официальном правительственном документе свое понимание земельного вопроса. Признание Бибиковских инвентарей в рескрипте означало признание принципа постоянного (или вечного) пользования крестьянами мирской землей и сохранения существующих наделов. Остается еще неясным, кто из помощников Ланского составлял заключение по материалам Киевского генерал-губернаторства. Возникает также вопрос: была ли какая-либо предварительная договоренность между Васильчико- вым и либеральными деятелями из Министерства в связи с принятием киевского рескрипта? Ответ на него еще не найден.

Выявляя преемственность программы Министерства внутренних дел с Бибиковскими инвентарями, не следует, однако, их отождествлять. Полностью свою программу крестьянской реформы либеральная бюрократия, группировавшаяся вокруг Милютина, выразила в проекте освобождения крестьян Карловки — программном документе, тогда еще не ставшем официальным. Конечная цель этой программы — превращение крестьян в мелких земельных собственников при сохранении помещичьего землевладения. Идея Бибиковских инвентарей — закрепление за крестьянами земли в «вечное пользование» не была целью этой по по существу новой программы, а только этапом на пути ее осуществления.

За принятием и публикацией рескриптов последовало открытие Губернских комитетов. Первый — Петербургский был открыт 14 января 1858 г., последние пять — в начале 1859 г. (до апреля^. Всего было открыто 46 Губернских комитетов и 2 Общие комиссии (Виленская и Киевская), число членов в них— 1377 человек. В составлении адресов, по подсчетам Соловьева, принимало участие 43 752 человека непосредственно или через своих уполномоченных [222]. Эти адреса составлялись на специальных дворянских совещаниях, в уездных или губернских собраниях. По содержанию они были неодинаковы. Одни признавали «главные начала», принятые властью, другие просили их изменить. Дворянство впервые принимало такое широкое участие в решении государственного вопроса. Оно не имело опыта подобной деятельности, а перед ним встали вопросы и значительные, и менее существенные: о порядке работ, о правилах голосования, о публичности заседаний, о литографировании и публикации материалов, о собственной позиции и программе в решении жизненно важного для него вопроса.

Проведенная в 1857 г. Министерством внутренних дел X ревизия дает статистику дворян — владельцев крепостных душ и самих крепостных, всех тех, чья участь непосредственно решалась

реформой. В 47 губерниях Европейской России [223] крепостных помещичьих крестьян обоего пола насчитывалось 21 976 232 человека, (вместе с приписанными к различным ведомствам — 22 558 748, т. е. 37,5% всего населения). Из принадлежащих помещикам крестьян дворовые составляли 1 466 798, т. е. 6,7%. За время, истекшее после VIII ревизии (с 1836 г.), удельный вес дворовых увеличился на 2,8%, в абсолютном значении на 650 тыс. человек, а число крепостных, поселенных на земле, уменьшилось на один миллион. Распространение такого явления, как перечисление крестьян с пашни на двор, свидетельствовало о развивающемся процессе частичного обезземеливания крестьянства. Указом 2 марта 1858 г. воспрещалось переводить крестьян, записанных по X ревизии оседлыми, в дворовые. Число дворян, владеющих крепостными по X ревизии, составляло 106 791 лиц муж. пола; у них крепостных, включая дворовых, 10 694 445 душ муж. пола. Беспоместных дворян было 3 633, у них крепостных 12 045 муж. пола [224]. Сведения X ревизии обрабатывались в Центральном статистическом комитете Министерства внутренних дел под руководством А. Тройницкого. Первые итоги были опубликованы им в пятой книжке «Журнала Министерства внутренних дел» за 1858 г. «Современник» сразу же откликнулся на статью Тройницкого, назвав ее «прекрасным трудом», а Центральный Статистический комитет «полезным учреждением» [225].

Результаты почти годовой деятельности Секретного комитета оказались неожиданными. Учрежденный и действовавший по типу Секретных комитетов Николая I, он вынужден был отказаться от сложившейся в течение трех десятилетий устойчивой традиции и по существу решения крестьянского вопроса, приняв конкретную программу реформы, разработанную в Министерстве внутренних дел, вместо своего плана очередной реконструкции крепостного права, и по методам государственной практики, признав публикацию рескрипта, т. е. гласность, как принцип правительственной политики. Насколько новым, необычным было для абсолютной мо-

нархии это обращение к гласности, видно хотя бы из того факта* что даже санкционированные царем законы об освобождении крестьян в Прибалтийских губерниях или юго-западные инвентари не были помещены в Полное собрание законов; не подлежала широкой огласке также и последнее по времени — Новое положение 1856 г. для Эстляндии. Публикация первых двух рескриптов — Назимову и Игнатьеву — свидетельствовала, что власть бесповоротно вступила на путь подготовки реформы и эта реформа не останется локальной, а будет общей для России; что, призывая дворянство к участию в подготовке реформы через избранные им дворянские Губернские комитеты, власть строго регламентирует их деятельность, и главное — ограничивает ее обязательными для этих комитетов «главными основаниями» реформы, т. е. правительственной программой решения крестьянского вопроса. Сама эта программа, изложенная в рескриптах, была эклектичной (сочетая различные элементы предшествовавшего законодательства — остзейского и инвентарей) и неопределенной,, оставляя неясным окончательное решение земельного вопроса. В целом же она сориентирована на сохранение феодальных отношений в деревне и после преобразований. Принятие правительством рескриптов означало фактический отказ от традиционной политики монархии в крестьянском вопросе, признание невозможности управлять по-старому.

Однако сам механизм управления — структура организации высших органов власти абсолютной монархии — не менялся. Создание и функционирование Секретного комитета только продолжало существующую последние тридцать лет традицию. Новым в положении этого последнего в истории абсолютной монархии Секретного комитета было усилившееся давление извне — сложившейся в стране общественно-политической обстановки, или, как говорили современники, «силы вещей» (особенно настроений й ожиданий крестьянства, его недовольства и борьбы). Интересно преломилась в составе Секретного комитета связь с освободительным движением предшествовавших десятилетий: половина его членов участвовала в подавлении восстания декабристов или в следствии и суде над декабристами и петрашевцами, двое сами являлись участниками ранних декабристских организаций. Проявлялось влияние и современного освободительного движения — «Колокол» с первых же номеров стал известен членам Секретного комитета, а Ланской даже внимательно читал его. Ни секретность, ни состав (из высших сановников — членов Государственного совета) не могли отгородить Комитет 1857 г. от жизни. Превращение Секретного комитета в Главный комитет по крестьянскому делу само по себе характеризовало появление новых черт, особенностей в истории учреждений абсолютной монархии, так же как и создание дворянских Губернских комитетов в структуре местных учреждений.

Были и попытки создания нового высшего органа власти — Совета министров. Практические шаги для его организации были

предприняты по распоряжению Александра II во второй половине ноября 1857 г. одновременно с изданием рескрипта Назимову. Историк В. Г. Чернуха видит в этом совпадении «и внутреннюю связь». Состав Совета министров был только несколько измененным вариантом Комитета министров. Александр II распорядился ввести в Совет Орлова, Ростовцева, всех министров и главноуправляющих, заседавших в Комитете министров, а также вел. кн. Константина Николаевича, который в июле 1857 г. был назначен членом Секретного комитета для ускорения хода крестьянского дела. Однако в сфере реформирования государственного строя Александр II проявлял предельную осторожность и консерватизм, в большей степени, чем в крестьянском вопросе. Чернуха высказывает обоснованное предположение, что создание Совета министров связано с запиской Позена 1855 г. о «системе» управления. Совет министров фактически не был введен в систему действующих высших государственных учреждений, его статус не был официально оформлен до ноября 1861 г. Председательствовал в нем сам Александр II (вице-председателя не было), что приводило к нерегулярности и произвольности созыва заседаний и отражалось на их характере. Валуев метко назвал Совет министров в 1861 г. «царской думой». Совет министров, имевший целью достижение единства государственного управления, как считает Чернуха, своего назначения не выполнил. Создание Совета министров было сохранено в тайне[226]. К этому следует добавить, что тайна существования нового учреждения соблюдалась в то время, когда Секретный комитет утратил свою секретность, а рескрипты получили полную гласность. Этот разнобой в правительственной политике свидетельствовал об усиливавшейся разлаженности всего механизма государственного управления.