СЕКРЕТНЫЙ КОМИТЕТ 1857 г. И ОТКАЗ ОТ ТРАДИЦИОННОЙ ПОЛИТИКИ В КРЕСТЬЯНСКОМ ВОПРОСЕ

Деятельность Секретного комитета 1857 г. довольно полно освещена в общих работах об отмене крепостного права и в специальных исследованиях. Из всех государственных учреждений, занятых подготовкой реформы, изучался только Секретный комитет[131].

§ 1. СЕКРЕТНЫЙ КОМИТЕТ: СОСТАВ, ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

Секретный комитет по крестьянскому делу был создан 3 января 1857 г. Александр II учредил Комитет «в непосредственном своем ведении» и сам наметил его состав. В отсутствие царя председательствовал в Комитете генерал-адъютант кн. А. Ф. Орлов.

70-летний А. Ф. Орлов достиг к этому времени вершины своей бюрократической карьеры. Он был шефом жандармов и начальником III отделения собственной е. и. в. канцелярии с 1844 по 1856 гг. (после А. X. Бенкендорфа). Николай I считал его своим другом. В 1856 г. Орлов возглавил русскую делегацию при заключении Парижского мира, получил титул князя; в этом же году он был назначен председателем Государственного совета и Комитета министров. Участник Отечественной войны 1812 г. (Бородинского и многих других сражений), русско-турецкой войны 1828—1829 гг., Орлов в 1833 г. в качестве чрезвычайного посла в Константинополе заключил Ункияр-Искелессийский договор. Родной брат декабриста М. Ф. Орлова, он оказался среди тех,

кто подавил восстание, и, как значится в его формулярном списке, «за отличные действия против мятежников» получил графское достоинство. В 1831 г. он принимал участие в подавлении холерного бунта в Петербурге и восстания в военных поселениях.

Подстать ему был почти весь состав Комитета: председатель департамента законов Государственного совета гр. Д. Н. Блудов, кн. П. П. Гагарин, бар. М. А. Корф, генерал-адъютанты Я. И. Ростовцев и К. В. Чевкин, шеф жандармов и начальник III отделения кн. В. А. Долгоруков, министр императорского двора гр. В. Ф. Адлерберг, министр внутренних дел С. С. Ланской, министр финансов П. Ф. Брок (в марте его сменил А. М. Княже- вич). Впоследствии в состав Комитета были введены: 22 апреля 1857 г. М. Н. Муравьев, только что назначенный министром государственных имуществ, 31 июля 1857 г. вел. кн. Константин Николаевич, 17 января 1858 г. министр юстиции гр. В. Н. Панин. Управление делами Секретного комитета возлагалось на государственного секретаря В. П. Буткова, «в помощь ему» назначался и. д. статс-секретаря Государственного совета С. М. Жуковский. Члены Секретного комитета принадлежали к высшим слоям бюрократии, многие являлись представителями аристократии, крупными земельными собственниками. Абсолютное большинство было противниками освобождения крестьян.

Некоторые из членов Секретного комитета заслуживают особого внимания по той роли, какую они играли в ходе подготовки реформы.

Генерал-адъютант Я. И. Ростовцев был самым близким к Александру II доверенным лицом в правительственной среде, благодаря чему приобрел особое влияние на политику в крестьянском вопросе. Уже 22 февраля 1855 г. Александр II назначил Ростовцева начальником Главного штаба по военно-учебным заведениям, а в марте того же года членом Государственного совета и присутствующим в Комитете министров.

отказался. Накануне восстания он сообщил Николаю I о готовившемся выступлении (не скрывая это от своих друзей), а 14 декабря участвовал в подавлении восстания, был ранен и «за усердие и точность в исполнении своей обязанности» получил повышение в чине и орден [133]. Возвращение декабристов из Сибири в конце 1856 г., накануне учреждения Секретного комитета, всколыхнуло уже отодвинувшееся в тень прошлое как для самого Ростовцева и его семьи, так и для современников. По мере развития и определения крестьянского вопроса в общественно-политической жизни и изучения его Ростовцев круто изменит свои взгляды; прошлое, в частности, подтолкнет его к современной либеральной программе и к сближению с либеральными государственными деятелями. Но это произойдет уже за пределами деятельности Секретного комитета, во второй половине 1858 г. и в 1859 г.

С. С. Ланской стал членом Секретного комитета как руководитель Министерства внутренних дел, специально занятого крестьянским вопросом. Он был уже преклонных лет (1785 г. рождения) и имел большой опыт административной службы. В 1830— 1834 гг. Ланской был гражданским губернатором сначала в Костроме, затем во Владимире, после того — присутствующим в Сенате, с 1850 г.— членом Государственного совета, в следующем году он был пожалован в действительные тайные советники. С. С. Ланской происходил из дворян, получил домашнее образование, имел родовое имение в 150 дес. в Тверской губернии, немного приобретенной земли с крепостными и дом в Петербурге [134]. Он не принадлежал к титулованной знати (титул графа получил в 1861 г. после отставки). В молодости Ланской был участником «Союза благоденствия», но отошел от тайных обществ задолго до восстания и не привлекался к следствию.

Министр государственных имуществ генерал-от-инфантерии М. Н. Муравьев был человеком реакционным, хотя в прошлом он также являлся членом «Союза благоденствия». В противоположность своему брату, декабристу А. Н. Муравьеву, который на посту военного губернатора Нижнего Новгорода в 1855—1861 гг. всячески содействовал освобождению крестьян и поддерживал политику Министерства внутренних дел, М. Н. Муравьев — активный противник крестьянской реформы и защитник неприкосновенности дворянского землевладения (сам он вместе с женой имел

около 600 душ крестьян в Петербургской и Смоленской губерниях) [135].

Среди влиятельных крепостников Секретного комитета были кн. П. П. Гагарин, кн. В. А. Долгоруков и гр. В. Н. Панин. Все трое принадлежали к высшей родовитой аристократии и были крупными землевладельцами. Гагарин имел более 2000 душ крестьян в Нижегородской губернии (почти все в родовом имении), Долгоруков— 1800 душ, а вместе с женой около 6800 (тоже в родовом имении) в Смоленской и Тверской губерниях; Панин имел (вместе с родителями) в родовом владении более 12 500 душ крестьян в девяти губерниях центральных районов России[136]. Все трое достигли высокого положения в бюрократическом мире еще при Николае I. Гагарин с 1818 г. служил в различных департаментах Сената, в 1843 г. получил чин действительного тайного советника и с 1844 г. стал членом Государственного совета. Ко времени учреждения Секретного комитета это был опытный, умудренный жизнью администратор 68 лет. Он вел дневник, в котором отразил и деятельность Комитета. Долгоруков в 1852—1856 гг.

Из остальных членов Секретного комитета выделялись по своему образованию и положению в обществе гр. Д. Н. Блудов и бар. М. А. Корф.

Д. Н. Блудов (граф с 1842 г.) замещал А. Ф. Орлова как председательствующего в Комитете (был старше Орлова на год). Он имел (вместе с женой) родовую земельную собственность около 2500 дес. в разных губерниях. Племянник Г. Р. Державина, Блудов был образованным человеком, близким к литературным кругам, в молодости являлся одним из учредителей и деятельным членом литературного кружка «Арзамас». В 1855 г. он стал президентом Академии наук (и оставался на этом посту до смерти, до 1864 г.). Лучше других членов Комитета Блудсв знал законодательство Российской монархии и крестьянский вопрос. Он был делопризводителем первого Секретного комитета 1826 г., министром внутренних дел в 1832—1838 гг., с 1840 г. являлся главноуправляющим II отделением собственной е. и. в. канцелярии (кодификационным). Под его руководством составлены два

издания Свода Законов (1842 и 1857 гг.) [137]. Блудов больше, чем другие члены Комитета, исключая М. А. Корфа, знал о программе декабристов, об их требованиях и стремлениях, он составлял «донесение» Следственной комиссии по их делу.

М. А. Корф окончил Царскосельский лицей в 1817 г., вместе с А. С. Пушкиным и некоторыми будущими декабристами. Он не был причастен к декабристскому движению и в отличие от многих своих друзей этих лет рано и благополучно начал служебную карьеру.

Деятельность других членов Секретного комитета не была особенно примечательна. Гр. В. Ф. Адлерберг по своим взглядам и служебному опыту принадлежал к старой николаевской бюрократии. Он был ближайшим другом Николая I в течение всего его царствования, в конце его правления стал министром, а в начале — был прикомандирован к Следственной комиссии по делу декабристов. Адлерберг происходил из дворян Эстляндской губернии, земельной собственности не имел (у жены было около 1500 крепостных) [139]. К. В. Чевкин тоже имел личные «заслуги» перед Николаем I: 14 декабря 1825 г. он «находился около царя и лично от него получал приказания», а потом получил и орден. Высших постов на государственной службе он достиг при Александре II. Чевкин происходил из дворян, фактически земельной собственности не имел [140]. Он не принадлежал к оголтелым крепостникам и постепенно перешел на позиции сторонников реформы.

Секретный комитет был укомплектован из членов Государственного совета, заседания его проходили обычно в зале Государственного совета, иногда в Зимнем дворце у царя. В этом проявлялась установившаяся традиция организации прежних Сек-

ретных комитетов. Необычным в последнем Секретном комитете было то, что 10 из 14-ти его членов так или иначе оказались связанными в прошлой своей деятельности с историей освободительного движения: семь участвовали в подавлении восстания декабристов, в следствии над декабристами и петрашевцами, двое в молодости сами принимали участие в «Союзе благоденствия», один изучал историю декабризма. Этот опыт прошлого не прошел бесследно и оказывал влияние на восприятие членами Комитета общественно-политической обстановки конца 50-х годов. В их выступлениях и поведении проявлялся страх перед возможностью борьбы или недовольства крестьянства и дворянства.

Секретность существования Комитета строго соблюдалась. Во «всеподданнейшем» докладе Орлова от 9 января 1857 г. признавалось нужным «принять по делопроизводству Комитета такие меры, кои дали бы возможность сохранить в строгой тайне цель и намерения правительства, даже самое учреждение Комитета». Предусмотрительная осторожность Орлова простиралась далеко: при затребовании из Министерства внутренних дел бумаг для Секретного комитета указывалось, что они нужны Государственной канцелярии для доклада Александру II, «не упоминая об учреждении Комитета и не говоря, что сведения сии нужны для доклада Комитету»[141]. Дела, ставшие архивными — материалы Секретных комитетов Николая I, узаконения, уже принятые и реализованные — инвентари, указы 1803 г. о вольных хлебопашцах и 1842 г. об обязанных крестьянах, пересылались из Министерства Буткову только «секретно», а некоторые даже «весьма секретно» [142].

Современники единодушны в оценке последнего Секретного комитета. Д. А. Оболенский писал в воспоминаниях: «В Петербурге Секретный комитет по крестьянскому вопросу, составленный из высших государственных сановников, совершенно неспособных и не приготовленных к начертанию какого-либо проекта освобождения крестьян... занимался переливанием из пустого в порожнее... Вопрос был поднят, вся Россия об этом узнала и хотя комитет был секретным, но тем не менее несостоятельность его ни для кого не была тайною» [143]. А. И. Левшин дал следующую характеристику Секретного комитета: «Вообще состав Комитета был весьма неудачный и потому немудрено, что он первое полугодие только смотрел на зверя (т. е. крестьянский вопрос.— Л. 3.), ему указанного, и ходил около него, не зная, с какой стороны к нему приступить. В промежутках президент (А. Ф. Орлов.— с/7. 3.) занимался заложением своих или жены своей имений в опекунский совет, чем возбудил всеобщий страх; во всей России о том говорили и спешили подражать ему» и. Ф. П. Еле- нев заключал свое мнение о Комитете так: «Государь очень хо-

рошо знал направление мыслей назначенных им членов и тем не менее допустил решительный перевес на стороне противников освобождения, как бы сам не доверяя своей мысли и ища против нее возражений» [144].

Никто из членов Секретного комитета не знал серьезно крестьянского вопроса. На одном из первых заседаний Корф и Ростовцев «в чистосердечном самосознании» заявили, что они «наименее способны» к важным обязанностям, что «устройство и нужды сельского быта... известны им лишь поверхностно из читанного, или слышанного от других» [145]. С неменьшей искренностью «председатель комитета против сего объяснил, что все члены комитета находятся почти в том же положении.., но это не может препятствовать им излагать свое мнение в общих государственных видах» [146]. О неподготовленности членов Комитета к решению крестьянского вопроса писал и Д. А. Оболенский. Вот его впечатление от разговора с В. А. Долгоруковым, записанное 16 января 1857 г. На завтраке у вел. кн. Екатерины Михайловны Оболенский посоветовал Долгорукову прочесть записку по крестьянскому вопросу Ю. Ф. Самарина. Оболенский убедился, что Долгоруков «не смыслит в этом деле ровно ничего и что ему хочется хотя бы схватить какие-нибудь верхушки, чтобы уметь что-нибудь сказать в Комитете, хотя сам он не партизан освобождения». Долгоруков попросил Оболенского составить краткое изложение записок Ю. Ф. Самарина и М. П. Позена, что и было сделано. На рекомендацию Оболенского серьезно заняться изучением крестьянского вопроса Долгоруков сказал, что ему некогда заняться, так как «сегодня там бал, завтра обед и прочее». В заключение записи этой беседы Оболенский сокрушается о «ничтожестве этих государственных людей» [147].

Первое заседание Секретного комитета состоялось 3 января 1857 г. в Зимнем дворце в кабинете Александра II, который и открыл его. Царь выразил «непременную волю», чтобы вся работа Комитета сохранялась в «строгой тайне», и заявил, что, по его мнению, «крепостное состояние почти отжило свой век». В начале заседания был прочитан доклад министра внутренних дел от 20 декабря 1856 г., в конце того же заседания — проект М. П. Позена, обративший на себя «особое внимание» Александра II, представленный ему еще 18 декабря 1856 г.[148] (та самая записка Позена, на которую Министерство внутренних дел дало отрицательное заключение в своей записке от 23 декабря, также представленной Александру II).

В первые полгода своего существования Секретный комитет хотя и употреблял термин «освобождение крестьян», но основы-

вался в своих рекомендациях исключительно на существующем законодательстве и не разработал даже определенного плана действия. Имелось в виду приступить к «подробному пересмотру» двух указов: об обязанных крестьянах и о свободных хлебопашцах. Не исключалась возможность обсуждения вопроса о введении во всех помещичьих имениях инвентарей, подобных недавно введенным в Витебской и Могилевской губерниях (т. е. не юго- западных, где точно регламентировались наделы и повинности, а земля закреплялась в «вечное» пользование) [149].

Несмотря на строгое следование уже сложившейся практике как по существу, так и по методам работы, написанные канцелярским языком журналы заседаний передают все-таки ощущение необычности политической обстановки, в которой проходила работа этого последнего Секретного комитета. В первом же заседании на предложенный Александром II вопрос: «следует ли приступить теперь к каким-либо мерам для освобождения крепостных людей?» — «собрание признало единогласно, что в настоящее время умы и помещиков и принадлежащих им крепостных людей, особенно крестьян, находятся в каком-то ожидании... Конечно такое ожидание и самое волнение умов не ново... Но тем не менее нельзя не сознаться, что если оно теперь и не сильнее бывших в другое время, то все-таки существует и при дальнейшем развитии может иметь последствия более или менее вредные, даже опасные» [150].

На втором заседании, 17 января, «некоторые из членов, приняв в соображение настоящее брожение умов, которое может действительно уже усилиться... полагали бы не только полезным, но даже необходимым придать занятиям Комитета некоторую гласность, и откровенным изложением видов правительства успокоить умы и крестьян и помещиков». Они предложили опубликовать об этом «высочайший» именной указ Сенату. Проект его, написанный Ростовцевым, краток. Первые же строки выдают опасение правительства за «состояние умов»: «С некоторого времени начали в народе расходиться разные слухи о том, будто бы в состоянии помещичьих крестьян сделаны какие-то перемены. Слухи эти распускаются людьми недобрыми, чтобы обманывать крестьян и тревожить помещиков» [151].

Шеф жандармов Долгоруков признал, что «брожение умов относительно свободы в крепостном сословии существует; но оно преувеличено и поддерживается более страхом самих помещиков». Он предложил вместо публикации указа «с твердостью поддерживать существующий порядок общественного устройства»[152]. Спустя два года, в своем очередном «всеподданнейшем» докладе за 1858 г. Долгоруков будет убеждать царя в необходимости принятия и объявления в конце 1859 г. «в главных чертах осно-

ьаний решения правительством крестьянского вопроса», так как «терпению при ожидании есть предел» [153].

Семь членов Секретного комитета (из 10 присутствующих) — Орлов, Ланской, Корф, Чевкин, Ростовцев, Брок, Адлерберг — не разделили мнение Долгорукова. Они утверждали, что необходимо опубликовать указ. Встревоженные члены Секретного комитета, заимствуя из арсенала чуждых им современных веяний принцип гласности, пытались успокоить «брожение умов», предотвратить назревание недовольства и кризиса и укрепить свои классовые позиции[154]. Это был самообман. Когда прибегнут к гласности (в ноябре Секретный комитет выскажется за опубликование рескрипта Назимову), это расширит пока еще едва заметные трещины в механизме абсолютной монархии. И первая метаморфоза свершится с самим Секретным комитетом. Он превратится в Главный, т. е. гласный, а затем последуют и другие.

Интересно, что такие различные по своим взглядам представители бюрократии, как Орлов и его единомышленники, с одной стороны, и Милютин — с другой (в записке 1856 г.), отличали в среде помещиков тех, кто держится старых порядков, и тех, кто стремится к преобразованиям. Только Орлов ориентируется на реакционную массу и считает утопией преобразовательные планы «просвещенных» помещиков, а Милютин убеждает опираться именно на эту просвещенную (либеральную) часть помещиков. Интересна и попытка использовать монархические элементы в идеологии крестьянства и защитить помещиков от ненависти крестьян «царским словом». Хотя члены Секретного комитета не знали крестьянского вопроса, это не помешало им занять четкую классовую позицию.

Семь членов так верили в успех своего плана, что видели «высочайший» указ правительствующему Сенату не только разосланным в «самом большом числе экземпляров» всем начальникам губерний, всем губернским и уездным предводителям, но и вывешенным «в рамке под стеклом» в конторах вотчинных управлений, в приходских церквях, в канцеляриях становых приставов, в сельских управлениях ведомства государственных имуществ. «Заметим,— оговаривалось в скобках,— что из этого ведомства часто рассеиваются между помещичьими крестьянами слухи об обращении их в казенные»[155]. Как тут не вспомнить двуединый план реформы П. Д. Киселева, как не констатировать полную основательность этих слухов. Слова семи членов Секретного комитета метили в ведомство Киселева, которое он в пору своего могущества мечтал превратить в «Министерство реформ», но в силу обстоятельств не смог.

Слаженное единство семи членов, казалось, близких к успеху, нарушил Гагарин. Он подал реплику, которая как-то сразу обесценила длинные и чувствительные рассуждения семи членов:

«едва ли удобно в настоящее время так положительно высказать виды правительства в отношении только сих двух законов, не имевших со времени их издания и доселе почти никакого действия» [156]. Он предложил отсрочить издание указа до определения «главных начал» реформы. Спустя три месяца сам он определит эти «начала» как безземельное освобождение крестьян.

Александр II указа не подписал. Когда 28 февраля состоялось, наконец, третье заседание Секретного комитета, было решено избрать из своей среды комиссию для выработки конкретного плана деятельности. Эта «Приуготовительная комиссия» была учреждена в составе четырех членов: Гагарина, Корфа, Ростовцева, Буткова. Она должна была рассмотреть существующее законодательство по крестьянскому вопросу (указы о свободных хлебопашцах и обязанных крестьянах), а также различные записки и проекты об отмене крепостного права. Ознакомившись с этим материалом, комиссия не смогла в течение почти двух месяцев определить «основания предстоящих Комитету работ» и прийти к общему решению. Члены комиссии представили собственные отдельные записки. Их три: Ростовцева от 20 апреля, Гагарина от 5 мая и Корфа от 16 апреля [157].

Ростовцев одобрил предложения записки Позена, которая зачитывалась на первом заседании Секретного комитета, а до того была отвергнута министром внутренних дел. Этот факт заслуживает внимания. До лета 1858 г. Ростовцев будет находиться под сильным влиянием Позена. И в истории подготовки крестьянской реформы настанет момент, когда взгляды и идеи Позена, проводимые Ростовцевым, будут иметь решающее значение при составлении важнейших правительственных постановлений по крестьянскому делу и по вопросам местного управления. Записка Ростовцева по существу ничем не отличалась от решений Секретных комитетов царствования Николая I, откладывавших отмену крепостного права на неопределенно длительный срок. Гагарин в своей записке развернул программу безземельного освобождения крестьян, сохранения в руках помещиков не только всей земельной собственности, но также и вотчинной власти. Эти условия реформы в представлении Гагарина должны были обеспечить господство крупного помещичьего хозяйства в сельскохозяйственном производстве и оставить в государстве «тот правительственный порядок, который существует в нем в настоящее время». П. А. Зайончковский справедливо отмечал, что проект Гагарина «полностью соответствовал законам 1816—1819 гг., отменявшим крепостное право в Остзейских губерниях»[158]. М. А. Корф предлагал поручить дворянству разработку условий реформы, не ограничивая его инициативу какими-либо точными руководящими указаниями.

Эти записки членов «Приуготовительной комиссии» и журнал ее последнего заседания были представлены в Секретный комитет. Но Комитет продолжал тактику проволочек, не торопясь определить свою позицию. Только С. С. Ланской представил свой письменный отзыв 13 июня 1857 г.

Министр внутренних дел признавал «вопрос о земле» первостепенным и выражал свое несогласие с предложением Гагарина «даровать помещикам право освобождать крестьян целыми селениями без условий и земли». Министр поддерживал мысль Корфа передать дворянству обсуждение крестьянского вопроса, однако оговаривал участие дворянства в подготовке реформы непременным условием придерживаться «главных начал», которые разработает и даст ему правительство. Эти «главные начала» должны были содержать ответ на основные вопросы: останется ли вся земля во владении помещика? Если останется право владения, каков характер пользования крестьян (т. е. может ли помещик удалять крестьян с земли, которой они пользуются)? Будут ли помещики вознаграждены за личность крестьянина и за землю, если закон обяжет их наделять крестьян землей?[159] Подняв таким образом земельный вопрос, министр стал готовить о нем «свое решительное мнение» — очередную записку.

Пока в Министерстве шла работа над новой запиской, члены Секретного комитета разъехались на вакации, а Александр II отправился в Киссинген. Проезжая через Вильно, он встретился с генерал-губернатором Назимовым, который сообщил ему, что дворянство северо-западных губерний «склоняется к тому, чтобы пойти навстречу желаниям государя предложением об освобождении своих крестьян от крепостной зависимости»[160]. Для Александра II известие это было очень важным и ценным: осуществление расчетов Назимова дало бы власти основание ссылаться в своих действиях по подготовке реформы на инициативу дворянства.

По прибытии в Киссинген Александр II встретился и первый раз после воцарения «сошелся во взглядах», как пишет П. Семенов, с вел. кн. Еленой Павловной. Их беседы касались крестьянского вопроса. По требованию Александра II Орлов направил ему из Петербурга свой доклад от 21 июня и материал «Приуготовительной комиссии» с отзывом Ланского. Одновременно министр иностранных дел кн. А. М. Горчаков передал Александру II записку об отмене крепостного права бар. А. Гакстгаузена, исследователя аграрных отношений в Пруссии и России.

Гакстгаузен писал о необходимости немедленно приступить к подготовке реформы и передать ее дворянству. Интересна аргументация срочности этого дела. Автор записки высказывал мысли о взаимосвязи и взаимовлиянии социально-политического развития России и Европы, о предотвращении возможных револю-

дионных потрясений своевременной реформой. «Мы живем,— писал Гакстгаузен,— в эпоху, когда мысли и мнения не выжидают, как прежде, годов и столетий для своего полного развития и распространения. Распространяемые печатью, паром и электричеством, они подобно молнии бороздят Европу с одного конца до другого, и нет народа, нет страны, которые могли бы предохранить себя от их влияния. Я говорю это, дабы напомнить, что в России нельзя останавливаться на полпути, что невозможно важнейшие вопросы народного существования предоставить их собственному развитию, что правительство обязано первое принять в них обдуманное и деятельное участие, дабы события, опередив его, не завладели браздами и не вырвали от него уступок, которые повлекли бы его к падению». Против последней фразы Александр II написал на полях: «Совершенно справедливо, и в этом моя главная забота»[161]. Полностью совпадающая с этой идеей Гакстгаузена мысль Н. Милютина, высказанная им еще ранее в записке о Карловке, не нашла такой поддержки со стороны Александра II.

Получив доклад с материалами комиссии и отзывом Ланского, Александр II передал их для ознакомления Киселеву, с которым встретился в Киссингене. 9(21) июля Киселев представил Александру II записку со следующим заключением: «Я полагаю, что даровать полную свободу 22 миллионам крепостных людей обоего пола не должно и невозможно. Не должно потому, что эта огромная масса не подготовлена к законной полной свободе. Невозможно потому, что хлебопашцы без земли перешли бы в тягост- нейшую зависимость от землевладельцев и были бы их полными рабами или составили пролетариат, невыгодный для них самих и опасный для государства» [162]. Было бы неверно представлять Киселева, который еще в 30—40-е годы пытался решить крестьянский вопрос, противником отмены крепостного права, как это иногда делается в литературе, на основе буквально понятых вышеприведенных слов. Очевидно, Киселева пугала перспектива именно безземельного освобождения крестьян — единственное четкое конструктивное предложение из представленных «Приуготовительной комиссией». Для осуществления же выкупа крестьянских наделов в собственность Киселев не видел реальных финансовых возможностей. Поэтому он и высказался против немедленного освобождения крестьян. Киселев предлагал приступить к пересмотру законодательства о крестьянах, считая непреложными два условия: оставить крестьян на время «крепкими земле» и оградить их личные права и их земли и имущество законами, что по существу совпадало с его планом общей инвентаризации помещичьей деревни 1839 г.

65

3 Л. Г. Захарова

Резолюция Александра II на докладе Орлова от 21 июня требовала от Секретного комитета незамедлительных и конкретных

решений по крестьянскому делу, «не откладывая оного под разными предлогами в долгий ящик». «Гакстгаузен отгадал,— писал он,— мое главное опасение, чтобы дело не началось само собою снизу» [163].

Именно в это время для оживления почти замершей деятельности Секретного комитета в его состав был введен вел. кн. Константин Николаевич. Вскоре^ состоялось еще одно назначение, характеризующее настроение Александра II, его отношение к либеральным деятелям. К. Д. Кавелин, совершенно неожиданно для себя и для многих своих друзей и врагов, был назначен преподавателем к наследнику престола вел. кн. Николаю Александровичу. Кавелин имел беседы с императрицей, пожелавшей познакомиться с его взглядами и планами лично, кроме того, он посещал фрейлину императрицы А. Ф. Тютчеву и шефа жандармов Долгорукова и говорил с ними о разных предметах, включая крестьянский вопрос.

Не без основания видя в своем внезапном и почетном назначении политический смысл, Кавелин пришел к следующим выводам: «Очевидно, государь настоятельно требует эмансипации, и окружающие его видят, что делать нечего... Усиливающиеся частные восстания крестьян, о которых говорила мне А. Ф. Тютчева и сам князь Долгоруков, дают вес нашему мнению и дискредитируют камарилью. Надобно видеть, с каким заметным неудовлетворением князь Долгоруков сходит передо мною с высоты главного начальника жандармерии и вообще великого человека. Даром этого быть не может»[164]. Оказывается, Кавелин понимал, что роль либералов и их влияние на подготовку реформы зависят, помимо их собственной силы, от степени давления «низов», в конечном итоге определяются этим фактором.

Дневник Кавелина сохранил для нас очень важные свидетельства об интересе в «верхах» к только что появившимся номерам «Колокола» и вообще к изданиям Герцена. Так, придя на беседу к императрице, Кавелин застал ее за чтением 2-го листа «Колокола». И в тот же день, 15(27) августа, другая запись еще более удивительная, о разговоре с шефом жандармов: Долгоруков «жаловался на высокопоставленных особ, что они провозят тайно Искандеровы издания в Россию и распространяют, что сочинения Искандера опасны, потому что в них много правды. В заключение предупреждал меня, чтобы я с осторожностью ввозил Искандеровы творения в Россию, чтобы не попасться, а провезя, чтобы не распространял их» [165].

В беседах Кавелина с императрицей, Тютчевой и Долгоруковым речь шла, в частности, и о проекте освобождения крестьян в имении вел. кн. Елены Павловны — Карловке. По ее поручению Кавелин продолжал эту работу и виделся с ней, и об этой его деятельности знали в «верхах», а императрица относилась одоб-

рительно к намерениям вел. кн. Елены Павловны [166]. Таким образом, решение крестьянского вопроса, предложенное в записке Н. А. Милютина в октябре 1856 г., не осталось под сукном, хотя и не было принято Александром II. Оно дорабатывалось. Вместе с тем определялась и программа либеральной бюрократии, не ставшая еще официальной.

Официальная программа Министерства внутренних дел также развивалась и уточнялась в очередной записке министра от 26 июля 1857 г., составленной в ответ на результаты работы «Приуготовительной комиссии». Как писал Левшин, это был «первый ясный очерк системы, по которой мы с министром полагали идти вперед» [167].

Как и в предыдущих записках конца 1856 г., подтверждалось значение остзейского опыта освобождения крестьян в качестве образца для предстоящей реформы. Но в дополнение к прежним высказываниям в записке 26 июля 1857 г. Левшин раскрыл свое понимание сущности остзейского опыта. Он ориентировался в это время на законодательство последних лет, которое утверждало основы пользования крестьянами полевой землей, а не на первоначальные законы 1816—1819 гг., проводившие полностью безземельное освобождение крестьян. Левшин в своих воспоминаниях поясняет, что искал «средней точки между безземельным и полноземельным состоянием крестьянина». Ему казалось, что он нашел эту «среднюю точку» в выкупе крестьянами усадьбы и в наделении их полевой землей в пользование, на основаниях, подобных (но не идентичных) принятым в последнее время в Остзейских губерниях для крестьянских участков — Bauernland. «На переходное время,— объяснял он вопрос о пользовании крестьянами полевой землей, — условия отношений помещиков с крестьянами полагал я оградить контролем или постановлениями правительства; по окончании же сего периода я не находил опасности в добровольных сделках»[168]. Возможно, для выработки правительственных мер контроля на время переходного периода условного пользования крестьянами землей Левшин изучал инвентари.

Предложенная Левшиным и Ланским «система» решения крестьянского вопроса в конечном итоге означала обезземеливание абсолютного большинства крестьянства. Рассуждения Левши- на о среднем положении между безземельным и полноземельным освобождением крестьян плохо скрывали главную цель — сохранение у помещиков всей земельной собственности, взгляд на помещичье хозяйство как единственную основу сельскохозяйственного производства. Это обнаруживается в решении земельного вопроса во всех его аспектах: об усадьбе, о пользовании полевой землей, о выкупе. Единственное, чего действительно хотел избежать Левшин, это немедленного полного обзземеливания всего

крестьянства, как предлагал Гагарин. Количество усадебной земли в губерниях черноземных, где земля представляет большую ценность, могло быть уменьшено, а в губерниях северных, где земля неплодородна, напротив, увеличено. Предельный срок выкупа усадьбы предусматривался от 10 до 15 лет. Выкуп личности крестьян отвергался. Но стоимость усадьбы, строений и земли, особенно для нечерноземной полосы, фактически включала выкуп личности, чтобы возместить, как это открыто признавал Левшин, утрату помещиком дарового труда крепостных.

Полевая земля оставлялась крестьянам в условное пользование за плату деньгами или работой. В записке нигде не говорится о «вечном» или «постоянном» пользовании или неотчуждаемости ее от крестьян, напротив, утверждалась неотчуждаемость этой земли от помещиков. Суждения Левшина о величине полевого надела категоричны. Он не допускал сохранения дореформенного надела в пользовании крестьян. В воспоминаниях Левшина эта мысль оттеняется: «Я полагаю, что повсеместное удержание за освобождаемыми крестьянами полного их нынешнего надела землею не только излишне, но даже вредно». И тут же невольно обнажается подлинно классовая сущность его позиции: «При сохранении за крестьянами полного надела земли, они не будут иметь надобности работать у помещиков, и сии последние (по крайней мере на первое время) останутся без рук» [169]. Выкуп этой урезанной в размерах полевой земли по истечении неопределенного времени переходного периода предполагался не как обязательная мера, а как добровольное соглашение помещиков с крестьянами, и потому фактически не мог стать общим исходом реформы.

Свою записку от 26 июля 1857 г. Левшин заключил уже хорошо выношенной идеей постепенности преобразований. В первую очередь осуществление реформы предполагалось провести в Ви- ленской, Гродненской и Ковенской губерниях, а затем распространять ее на восток. Однако принцип постепенности не должен был касаться подготовки реформы. Составление местных проектов предусматривалось провести повсеместно и одновременно, так как «везде распространяются слухи о намерениях правительства», «все остаются в недоумении и вместе в тревожном духе»[170]. В 1858 г. Главный комитет будет ориентироваться на эти принципы постепенности введения реформы, при одновременности и повсеместности ее подготовки.

Левшин считал, что разработанная им и изложенная в этой записке «система» решения крестьянского вопроса не имеет аналогии с опытом аграрного законодательства и аграрного развития европейских стран: «Мы можем дело постепенно устраивать, не прибегая ни к новым теориям, ни к примерам чужих государств, где окончательное разрешение этого вопроса большею

частью совершалось насилием и непредвиденными политическими переворотами. У нас напротив того, в трех Остзейских губерниях освобождение помещичьих крестьян исполнено тихо, последовательно в течение полувека, при содействии как правительства, так и дворянства. В начале были сделаны ошибки, приняты меры неудобные, но они исправлялись, законоположения изменялись и, наконец, в минувшем 1856 году для Эстляндской губернии издано третье и окончательное положение о крестьянах. Такое же скоро будет обнародовано и для Лифляндской губернии»[171]. Левшин поторопился с выводами. Он писал о законе принятом, но еще не проверенном жизнью — Положении 1856 г. для Эстляндии. Менее чем через год, весной — летом 1858 г., реализация этого Положения вызовет повсеместные волнения эст- ляндских крестьян. И главный аргумент привлекательности эст- ляндского (и вообще остзейского) образца отпадет, ослабив позиции защитников «остзейского опыта».

Министерство внутренних дел в своем ведомственном журнале в течение года помещало публикации об остзейском законодательстве. В «Журнале Министерства внутренних дел» в № 10 и 12 за 1857 г. вышла большая статья П. Шульца «Извлечение из законоположений о крестьянах Остзейских губерний» (в 1858 г. она вышла отдельным изданием в Петербурге). Еще ранее, в№3 и 6, были опубликованы «Очерки истории эстляндских крестьян», в которых подробно разъяснялось Положение 1856 г. В дневнике Артемьева есть сведения о рассылке Министерством, по распоряжению Левшина, предводителям дворянства разных губерний Положений о лифляндских и эстляндских крестьянах. Одновременно с интересом к остзейскому законодательству Артемьев отмечал внимание Министерства, и Левшина в частности, к инвен- тарям, особенно северо-западным. В мае 1857 г. дела об инвентарях были переданы Артемьеву, который по поручению Левшина составлял записку об инвентарях, преимущественно в западных, белорусских губерниях, для представления в Государственный совет. Выполнив это задание, Артемьев записал в дневнике 12(24) июня, что, по мнению Левшина, дело об инвентарях «должно идти в связи с вопросом об устройстве крепостных крестьян вообще в России» [172].

Дневник Артемьева показывает осведомленность Министерства внутренних дел об отношении передовой общественной мысли к предстоящим преобразованиям. В период, когда в Министерстве составлялась записка для Секретного комитета, Артемьев писал в дневнике 26 июня (8 июля): «Я узнал, что многие бумаги, касающиеся инвентарей, соединены с особо хранящимися у самого Левшина делами об устройстве помещичьих крестьян вообще. Все эти дела было бы весьма любопытно пересмотреть, тем более, что в них принимаются в соображение даже памфлеты Герцена.

Кстати, этот человек предпринял еще новое полупериодическое издание «Колокол» — звонящий о свободе крестьян, книгопечатания, правления и etc... Уверяют, будто бы Ланской, с разрешения государя, подписался на получение этого «Колокола». В одной из последующих записей эти сведения подтверждаются. Более того, министр заставляет читать себе вслух статьи из «Колокола» и «Полярной звезды», в которых пишется о нем и его ведомстве [173]. Так в затхлую атмосферу рутины и секретности, в которой находилось крестьянское дело в Министерстве, проникала свежая струя жизни, проникали современные общественные идеи. Однако сила еще за Секретным комитетом. Записка Министерства от 26 июля, предельно осторожная, сохранявшая право помещиков на всю земельную собственность, но все-таки предлагавшая конкретный приступ к реформе, не была удостоена в Секретном комитете обсуждения. Принуждаемый к решению требованием Александра II, Секретный комитет принял свой план «реформы», точнее оттяжки реформы.

Решение Секретного комитета было принято в двух заседаниях 14 и 17 августа и зафиксировано в журнале 18 августа 1857 г. Комитет признал невозможным общее освобождение крепостных крестьян, так как это «может поколебать спокойствие и порядок в государстве». Были намечены три периода преобразования. Первый, «приуготовительный», предусматривал «меры для смягчения или облегчения крепостного сословия». Второй, «переходный период», заключался в принятии обязательных мер к освобождению крестьян, которые должны были «постепенно приобретать личные права людей свободного сословия, оставаясь более или менее крепкими земле». Время наступления и окончания этого периода оставалось неясным. Тем более недосягаемо отдаленным вырисовывался третий период — «окончательный», когда крестьяне «будут поставлены в отношениях своих к помещикам как люди совершенно свободные». Александр II не только подписал этот журнал, но даже «искренно» благодарил членов Комитета «за первый их труд» [174]. Однако план Секретного комитета оказался мертворожденным. Когда через три месяца начнется подготовка рескрипта Назимову, за основу будет принят не журнал Секретного комитета от 18 августа, а записка Министерства внутренних дел.

Для последующей разработки крестьянской реформы большой интерес представляет мнение П. Д. Киселева, высказанное в связи с просьбой вел. кн. Константина Николаевича дать замечания на журнал Секретного комитета от 18 августа. Вот что писал Киселев в сентябре 1857 г.: «Я всегда полагал и ныне полагаю, что крестьянская земля должна оставаться (с вознаграждением помещика) в полной неотъемлемой собственности крестьян... Увольнение с землей в моем понимании есть условие

необходимое не только в экономическом, но и в политическом отношении. Во Франции собственники земли, коих считается 7 миллионов, составляют класс людей покойных и преданных правительству, как защитнику их собственности; они делают перевес пролетариату и не позволяют ему распространять свои превратные замыслы». Переходя к условиям реформы в России, он писал: «Ни в каком государстве освобождение или выкуп барщины не был сделан при подобных условиях». Из последующих строк видно, что Киселев имел в виду выкуп не немедленный, а постепенный, «в течение более или менее близкого времени» [175]. Итак, Киселев считал возможным сочетать в реформе две задачи — создание класса крестьян-собственников (аналогично Франции) и сохранение дворянского землевладения — и рассчитывал при этом на мирное развитие пореформенной России. С этими мыслями мы встретимся позже в записках членов Редакционных комиссий. Подобная задача содержала элемент утопии, вообще характерной для общественно-политической мысли в России во второй половине 50-х годов XIX в.