Отношение современников к крестьянской реформе 19 февраля 1861 г.

Прокламация Н. Г. Чернышевского¹ «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон»^{[4] [5]}:

«Ждали вы, что даст вам царь волю, вот вам и вышла от царя воля.

Хороша ли воля, какую дал вам царь, сами вы теперь знаете. Много тут рассказывать нечего. На два года остается все по-прежнему: и барщина остается, и помещику власть над вами остается, как была. А где барщины не было, а был оброк, там оброк остается, либо какой прежде был, либо еще больше прежнего станет. Это на два года, говорит царь. В два года, говорит царь, землю перепишут да отмежуют. Как не в два года! Пять лет, либо десять лет проволочут это дело. А там что? Да почитай, что то же самое еще на семь лет; только та разница и будет, что такие разные управления устроят, куда, вишь ты, можно жаловаться будет на помещика, если притеснять будет. Знаете вы сами, каково это слово “жалуйся на барина”. Оно жаловаться-то и прежде было можно, да много ли толку было от жалоб? Только жалобщиков же и оберут, да разорят, да еще пересекут, а иных, которые смелость имели, еще и в солдаты забреют, либо в Сибирь да в арестантские роты сошлют. Только и проку было от жалоб. Известно дело: коза с волком тягалась, один хвост остался. Так оно было, так оно и будет, покуда волки останутся, значит, помещики да чиновники останутся. А как уладить дело, чтобы волков-то не осталось, это дальше все рассказано будет. А теперь покуда не об этом речь, какие новые порядки надо вам завести; покуда об том речь идет, какой порядок вам от царя дан, - что, значит, не больно-то хороши для вас нонешние порядки, а что порядки, какие по царскому манифесту да по указам заводятся, все те же самые прежние порядки. Только в словах и выходит разница, что названья переменяются. Прежде крепостными, либо барскими вас звали, а ноне срочнообязанными вас звать велят; а на деле перемены либо мало, либо вовсе нет.

Так вот оно как: два года ждите, царь говорит, покуда земля отмежуется, а на деле земля- то межеваться будет пять, либо и все десять лет; а потом еще семь лет живите в прежней кабале, а по правде-то оно выйдет опять не семь лет, а разве что семнадцать, либо двадцать, потому что все, как сами видите, в проволочку идет. Так, значит, живите вы по-старому в кабале у помещика все эти годы, два года, да семь лет, значит девять лет, как там в указе написано, да с проволочками-то взаправду выйдет двадцать лет, либо тридцать лет, либо и больше. Во все эти годы оставайся мужик в неволе, уйти никуда не моги: значит, не стал еще вольный человек, а все остается срочнообязанный, значит, все тот же крепостной. Не скоро же воли вы дождетесь, - малые мальчики до бород, аль и до седых волос дожить успеют, покуда воля-то прийдет по тем порядкам, какие царь заводит.

Ну, а покуда она пройдет, что с вашей землею будет? А вот что с нею будет. Когда отмежевывать станут, обрезывать ее велено против того, что у вас прежде было, в иных селах четвертую долю отрежут из прежнего, в иных третью, а в иных и целую половину, а то и больше, как придется где. Это еще без плутовства от помещиков, да без потачки им от межевщиков, по самому царскому указу. А без потачки помещикам межевщики делать не станут, ведь им за то помещики станут деньги давать; оно и выйдет, что они оставят вам земли меньше, чем наполовину против прежней: где было на тягло по две десятины в поле, оставят меньше одной десятины. И за одну десятину либо меньше, мужик справляй барщину почти что такую же, как прежде за две десятины, либо оброк плати почти такой же, как прежде за две десятины.

Ну, а как мужику обойтись половиной земли? Значит, должен будет прийти к барину просить: дай, дескать, землицы побольше, больно мало мне под хлеб по царскому указу оставили. А помещик скажет: мне за нее прибавочную барщину справляй либо прибавочный оброк давай. Да и заломит с мужика, сколько хочет. А мужику уйти от него нельзя, а прокормиться с одной земли, какая оставлена ему по отмежевке, тоже нельзя. Ну, мужик на все и будет согласен, чего барин потребует. Вот оно и выйдет, что нагрузит на него барин барщину больше нонешней либо оброк тяжеле нонешнего.

Да за одну ли пашню надбавка будет? Нет, ты барину и за луга подавай, ведь сенокос-то, почитай, что весь отнимут у мужика по царскому указу. И за лес барин с мужика возьмет, ведь лес-то, почитай, что во всех селах отнимут; сказано в указе, что лес - барское добро, а мужик и валежнику подобрать не смей, коли барину за то не заплатит. Где в речке или в озере рыбу ловили, и за то барин станет брать. Да за все, чего ты ни коснись, за все станет с мужика барин либо к барщине, либо к оброку надбавки требовать. Все до последней нитки будет барин драть с мужика. Просто сказать, всех в нищие поворотят помещики по царскому указу.

Да еще не все. А усадьбы-то переносить? Ведь от барина зависит. Велит перенести - не на год, а на десять лет разоренья сделает. С речки да на колодцы пересадит, на гнилую воду, да на вшивую, с доброй земли на солончак, либо на песок, либо на болото, - вот тебе и огороды, вот тебе и конопляники, вот тебе и выгон добрый, все поминай как звали. Сколько тут перемрет народу, на болотах-то да на гнилой-то воде! А больше того ребятишек жаль: их лета слабые, как мухи будут на дрянной-то земле да на дрянной-то воде мереть. Эх, горькое оно дело! А гробы-то родительские - от них-то каково отлучаться?

Тошно мужику придется, коли барин по царскому указу велит на новые места переселяться. А коли не переселил барин мужиков, так они, значит, уж в чистой, как есть, в кабале у него; на все у него одно такое словцо есть, что в ноги ему упадет мужик да завопит: “Батюшка, отец родной, чего хочешь, требуй, все выполню, весь твой раб”.

барина таково: “Коли не хочешь такую барщину справлять, либо такой оброк платить, как я хочу, переноси усадьбу”. Ну, и сделаешь все по этому словечку.

А вот что еще скажет: ты на меня работал этот день, да его в счет не ставлю: плохо ты работал; завтра приходи отрабатывать. Ну, и прийдешь. На это тоже власть барину дана по указу царскому.

Это все об том говорится, как мужикам будет жить, покуда их срочнообязанными звать будут, значит, девять лет, как в бумаге обещано, а на деле дольше будет, лет до двадцати либо до тридцати.

Ну, так; а потом-то что будет, когда, значит, мужику разрешено будет отходить от помещика? Оно, пожалуй, что и толковать-то об этом нечего, потому что долго еще ждать этого по царскому указу. А коли любопытство у вас есть, так и об этом дальнем времени рассудить можно.

Когда срочнообязанное время покончится, волен ты будешь отходить от помещика. Оно так в указе обещано. Только в нем вот что еще прибавлено: а коли ты уйдешь, так земля твоя останется за помещиком. А помещик и сам, коли захочет, может тебя прогнать с нее. Потому, вишь ты, что земля, которая тебе была отмежевана, все же не твоя была, а барская, а тебе барин только разрешение давал ее пахать либо сено с нее косить; покуда ты срочнообязанным назывался, он тебя с нее прогнать не мог; а когда перестал ты срочнообязанным называться, он тебя с нее прогнать может. В указе не так сказано напрямки, что может прогнать, да на то выходит. Так сказано: мужик уйти может, когда срочнообязанное время кончится. Вот вы и разберите, что выходит. Барину-то у мужиков землю отнять хочется; вот он будет теснить их да жать, да сожмет так, что уйдут, а землю ему оставят, - оно, попросту сказать, и значит, что барин у мужиков землю отнять может, а мужиков прогнать.

Это об том времени, когда срочнообязанными вас называть перестанут. А покуда называют, барину нельзя мужиков прогнать всех с одного разу, а можно только по отдельности прогонять: ноне Ивана, завтра Сидора, послезавтра Карпа, поочередно; оно, впрочем, на то же выходит.

А мужику куда идти, когда у него хозяйство пропало? В Москву, что ли, али в Питер, али на фабрики? Там уже все полно, больше народу не потребуется, поместить некуда. Значит, походишь, походишь по свету, по большим-то городам да по фабрикам, да все туда же в деревню назад вернешься. Это спервоначала пробу мужики станут делать. А на первых-то глядя, как они нигде себе хлеба не нашли, другие потом и пробовать не будут, а прямо так в том околотке и будут оставаться, где прежде жили. А мужику в деревне без хозяйства да без земли что делать, куда деваться, кроме как в батраки наняться. Ну, и наймешься. Сладко ли оно батраком-то жить? Ноне, сами знаете, не больно вкусно; а тогда и гораздо похуже будет, чем ноне живут батраки. А почему будет хуже, явное дело. Как всех-то погонят с земли-то, так везде будут сотни да тысячи народу шататься да просить помещиков, чтобы в батраки их взяли. Значит, уж помещичья воля будет, какое житье им определить, они торговаться не могут, как ноне батрак с хозяином торгуется: они куску хлеба рады будут, а то у самого-то в животе-то пусто, да и семья-то приюта не имеет. Есть такие поганые земли, где уж и давно заведен этот порядок, вот вы послушайте, как там мужики живут. У вас ноне избы плохи, а там и таких нет: в землянках живут да в хлевах, а то в сараях больших, в одном сарае семей десяток набито, все равно как там табун скота какого. Да и хлеба чистого не едят, а дрянь всякую, как у нас в голодные годы, а у них вечно так. У нас, в русском царстве, есть такая поганая земля, где города Рига, да Ревель, да Митава стоят; а народ там тоже христианский, и вера у него тоже хорошая; да не по вере эта земля поганая, а по тому, как в ней народ живет: коли хорошо мужику жить в какой земле, то и добрая земля, а коли дурно, то и поганая.

Так вот оно к чему по царскому-то манифесту да по указам дело поведено: не к воле, а к тому оно идет, чтобы в вечную кабалу вас помещики взяли, да еще в такую кабалу, которая гораздо хуже нонешней.

А не знал царь, что ли, какое дело он делает? Да сами вы посудите, мудрено ли это разобрать? Значит, знал.

Сам-то он кто такой, коли не тот же помещик? Удельные-то крестьяне чьи же? Ведь они его крепостные. Да и вас-то в крепостные помещикам все цари же отдали, иных давно, так что вам уж и не памятно; а других не больно давно, так что деды помнят; прабабка нонешнего царя Екатерина отдала в крепостные из вольных. А есть еще такие неразумные, что ее матушкою Екатериною величают. Хороша матушка, детей в кабалу отдала.

Вы у помещиков крепостные, а помещики у царя слуги, он над ними помещик. Значит, что он, что они - все одно. А сами знаете, собака собаку не ест. Ну, царь и держит барскую сторону. А что манифест да указы выпустил, будто волю вам даст, так он только для обольщенья сделал. А почему сделал, вот почему. У французов да у англичан крепостного народа нет, вот они ему глаза и кололи, что у тебя, говорят, народ в кабале. Ему и стыдно было перед ними. Вот он им пыль-то в глаза и подпустил: для похвальбы это сделано, для обману сделано.

Волю, слышь, дал он вам! Да разве такая в исправду-то воля бывает? Хотите знать, так вот какая.

Вот у французов есть воля, у них нет розницы: сам ли человек землю пашет, других ли нанимает свою землю пахать; много у него земли - значит, богат он, мало - так беден, а розницы по званью нет никакой, все одно как богатый помещик, либо бедный помещик, - все одно помещик. Надо всеми одно начальство, суд для всех один и наказание всем одно.

Вот у англичан есть воля, а воля у них та, что рекрутства у них нет: кто хочет, иди на военную службу, все равно, как у нас помещики тоже юнкерами или офицерами служат, коли хотят. А кто не хочет, тому и принужденья нет. А солдатская служба у них выгодная, жалованье солдату большое дается; значит, доброй волей идут служить, сколько требуется людей.

А то и вот еще в чем воля и у французов, и у англичан: подушной подати нет. Вам это, может, и в ум не приходило, что без рекрутчины да без подушной подати может царство стоять. А у них стоит. Вот, значит, умные люди, коли так устроить себя умели.

А то вот еще в чем у них воля. Пачпортов нет; каждый ступай, куда хочет, живи, где хочет, ни от кого разрешенья на то ему не надо.

А вот еще в чем у них воля: суд праведный. Чтобы судья деньги с кого брал, у них это и не слыхано. Они и верить не могут, когда слышут, что у нас судьи деньги берут. Да у них такой судья одного дня не просидел бы на месте, в ту же минуту в острог его запрятали бы.

А то вот еще в чем у них воля: никто над тобою ни в чем не властен, окроме мира. Миром все у них правится. У нас исправник, либо становой, либо какой писарь, а у них ничего этого нет, а заместо всего староста, который без миру ничего поделать не может и во всем должен миру ответ давать. А мир над старостою во всем властен, а кроме мира никто над старостою не властен, и ни к кому староста страха не имеет, а к миру страх имеет. Полковник ли, генерал ли, у них все одно: перед старостою шапку ломит и во всем старосту слушаться должон, а коли чуть в чем провинился генерал, али кто бы там ни был, перед старостою, али ослушался старосты, староста его, полковника-то аль генерала-то, в острог сажает, - у них перед старостою все равно: хоть ты простой мужик, хоть ты помещик, хоть ты генерал будь, все одно староста над тобою начальствует, а над старостою мир начальствует, а над миром никто начальствовать не может, потому что мир значит народ, а народ у них всему голова: как народ повелит, так всему и быть. У них и царь над народом не властен, а народ над царем властен. Потому что у них царь, значит, для всего народа староста, и народ, значит, над этим старостою, над царем-то, начальствует. Хорош царь, послушествует народу, так и жалованье ему от народа выдается, а чуть что царь стал супротив народа делать, ну так и скажут ему: ты, царь, над нами уж не будь царем, ты нам неугоден, мы тебя сменяем, иди ты с Богом, куда сам знаешь, от нас подальше, а не пойдешь, так мы тебя в острог посадим да судить станем тебя за твое ослушанье. Ну, царь и пойдет от них, куда сам знает, потому что ослушаться народа не может. А как провожать его от себя станут, они ему на дорогу еще деньжонок дадут, из жалости. Христа ради там складчину ему сделают промеж себя по грошу аль по копейке с души, чтоб в чужой-то земле с голоду не умер. Добрый народ, только и строгой же: потачки царю не любят давать. А на место его другого царя выберут, коли захотят, а не захотят, так и не выбирают, коли охоты нет. Ну, тогда уж просто там на срок староста народный выбирается, на год ли там, на два ли, на четыре ли года, как народ ему срок полагает. Так заведено у народа, который швейцарцами зовется, и у другого народа, который американцами зовется. А французы и англичане царей у себя пока держут. И надобно так сказать, когда народный староста не по наследству бывает, а на срок выбирается, и царем не зовется, а просто зовется народным старостою, а по-ихнему, по- иностранному, президентом, тогда народу лучше бывает жить, и народ богаче бывает. А то и при царе тоже можно хорошо жить, как англичане и французы живут, только, значит, с тем, чтобы царь во всем народу послушанье оказывал и без народа ничего сделать не смел, и чтобы народ за ним строго смотрел, и чуть что дурное от царя увидит, сменял бы народ его, царя-то, и вон из своей земли выпроваживал, как у англичан да у французов делается.

Так вот она какая в исправду-то воля бывает на свете: чтобы народ всему голова был, а всякое начальство миру покорствовало, и чтобы суд был праведный, и ровный всем был бы суд, и бесчинствовать над мужиком никто не смел, и чтобы пачпортов не было и подушного оклада не было, и чтобы рекрутчины не было. Вот это воля, так воля и есть. А коли того нет, так и воли нет, а все одно обольщенье в словах.

А как же нам, русским людям, в исправду вольными людьми стать? Можно это дело обработать; и не то, чтобы очень трудно было, надо только единодушие иметь между собою мужикам, да сноровку иметь, да силой запастись. ».

Письма из провинции, перлюстрированные на петербургском почтамте, об объявлении Манифеста 19 февраля 1861 г. (март-апрель 1861 г.)^[6]:

«10 марта у нас был объявлен ожидаемый так давно и с таким нетерпением высочайший манифест об освобождении крестьян. Вы без сомнения спросите: “Ну что? Какое впечатление произвел он на народ?” - Ровно никакого. Мужики поняли из него только то, что им остается еще два года ожидания. Большая часть дворовых будто бы горюет, что им некуда будет деваться без земли; что ремеслам они не обучались, стало быть, положение их в будущем ничем не обеспечивается».

(Из письма И. Никитина из Воронежа от 13 марта 1861 г. к Н. И. Второву в Санкт- Петербург).

«Чтение Манифеста последовало в Туле 5 марта, а в деревнях 12 марта, и на народ никакого впечатления не произвело; крестьяне, как водится, не поняли манифеста и начали по-своему перетолковывать, давая себя небывалые преимущества. Когда прочли манифест в Стубленской церкви, то народ, именно стубленский, начал негодовать на нашего священника, что он неправильно читал манифест, они говорили, что земля должна остаться в их собственности, а не в собственности помещика, и что барщины никакой не должно быть. Священник убеждал их, сколько мог, но они оставили это в подозрении. Наши же крестьяне на второй день после объявления, без всякого дозволения, отправились в Тулу для работ, разбранили старосту, что он им ничего не может говорить теперь, и женам даже запретили выходить на барщину... Сегодня я посылаю становому письмо, в котором прошу водворить порядок, и не знаю, как он там распорядится».

(Из письма с подписью «Р. М.» из Тулы от 16 марта 1861 г. к М. А. Философову в Санкт- Петербург).

«Сегодня прочли у нас манифест о свободе. Увы, мало произвел он радости в народе. Мужики заметно повесили носы, когда поняли, что им от помещика земли не прирезывается, а, напротив, еще с той части, что теперь имеют, плати оброк или барщину тяни.

Василий позвал их к себе, чтобы потолковать и расспросить, как и что они поняли и что думают делать; иные думают, что раздел между ними барской земли, без всякого с них налога, выкупа или оброка, отложен на два года, а покуда по-старому тяни барщину.

Другие, пессимисты, кажется, убедились, что ничего не будет, и полагают, что лучше уж оставить по старому, т. е. работать, как работали. Барщина легче станет, прочие помещики не осилят обрабатывать своей земли и станут внаем ее отдавать, а они будут задешево нанимать, на своего же помещика работать два дня в неделю.

В Орле по прочтении манифеста 9 марта народ разошелся с убеждением, что это не та, а на днях пришлют другую, настоящую вольную.

Но как бы то ни было, все же нынче посеяны семена свободы, года через три, а может быть и меньше, пустят могучие корни.

Дай бог расти.

И все же этот день - счастливый, великий день».

(Из письма Е. Елагиной из Орла от 17 марта 1861 г. к И. С. Аксакову в Москву).

«Теперь все толкуют в деревнях Положение, каждый по своему, и потому едва ли кому- нибудь удастся около себя сгруппировать целую массу. Гораздо важнее другое явление, конечно, не новое, не неожиданное, но которое теперь обнаружилось перед всеми с сокрушительной ясностью. Это полное, безусловное недоверие народа ко всему официальному, законному ... то есть ко всей той половине русской земли, которая не народ. Обыкновенно официальность и образованность относятся к народу как власть, т. е. передает приказания и требует послушания. В настоящем случае пришлось толковать, объяснять, убеждать, разуверять. Мы встретились с народным убеждением и сами убедились, что оно не только не подвластно нам, но что вообще слово не берет его, не действует на него нисколько. Манифест, мундир, чиновник, указ, губернатор, священники с крестом, высочайшее повеление - все это ложь, обман, подлог. Всему этому народ покоряется, подобно тому, как он выносит стужу, метели и засуху, но ничему не верит, ничего не признает, ничему не уступает свои убеждения. Правда, носится перед ним образ разлученного с ним царя, но не того, который живет в Петербурге, назначает губернаторов, издает высочайшие повеления и передвигает войска, а какого-то другого, самоданного, полумифического, который завтра же может вырасти из земли в образе пьяного дьячка или бессрочноотпускного».

(Из письма Ю. Ф. Самарина из Самары от 22 апреля 1861 г. к И. П. Арапетову в Санкт- Петербург).

Из статьи историка начала ХХв. И. М. Соловьева^[7]:

«Сознательно и напряженно ждала наша передовая интеллигенция этого манифеста, который был для нее поворотным моментом в культурной жизни страны, знамением новой эры. “В ожидании его, - говорил Кавелин, - истомилось много сердец, жаждавших правды; к нему сходились надежды и раздумье всех истинно просвещенных людей”. Смолкали принципиальные споры западников и славянофилов, когда речь заходила об освобождении крестьян. Сколько поколений, со времен Радищева, верило и надеялось, что доживут, что увидят эти дни! И тяжела была “жертва отсутствия” тех из них, кто, как Герцен, встречали этот день на чужбине.

Напряженно, в мучительной тоске, порой переходящей в отчаяние, ждала своего раскрепощения народная масса. Здесь, в ее недрах, всякую сознательную работу мысли пересиливала страстная вера в лучшее будущее. .

Итак, еще задолго до 19 февраля или, точнее, до 5 марта манифест в народном сознании вырастал в нечто легендарное. Ждали страстно, напряженно чистой воли, полного падения крепостных цепей, полного возвращения земли народу.

И этот момент настал. Как ответил, как понял народ давно ожидаемый манифест?

Глубоко был прав Герцен, когда писал в “Колоколе”: “Не отдых, не воля ждет народ, а новый страшный искус”.

Манифест далеко не оправдал так страстно лелеемых ожиданий. Радостная весть была моментом великих разочарований и испытаний, моментом недоразумений и недоумений.

Прежде всего - тяжелая, витиеватая, книжная редакция самого манифеста, не говоря уже

0 канцелярском языке Положений. Погодин^[8] писал Шевыреву 4 мая 1861 г.: “Манифест написан Филаретом пренелепо. В Положениях переломишь ногу. Народ ничего не понял, и крупичатая мука сделана хуже аржаной. Грустно и тяжело!”

“С напряженным вниманием, читая и перечитывая, - писал тот же Погодин [управляющему департаментом народного просвещения] Д. А. Толстому, - ничего в толк не возьмешь; что же могли понять здесь крестьяне, для которых нужны правила простые, ясные, вроде десяти заповедей?”

Периодическая печать того времени лишь крайне односторонне могла осветить народные настроения. Восторг, радость, благодарность - эти чувства мы только и встречаем в официальных корреспонденциях и телеграммах. Так, в Рязани манифест “принят радостно от всех сословий”, в Витебске “принят народом с выражением глубокой благодарности”, в Ярославле “народ с благоговением встретил великую радость”, в Нижнем Новгороде “народ приветствовал его криками "Ура"”...

Обратившись к дневникам и воспоминаниям лиц, имевшим возможность ближе присмотреться к народу в этот редкий в его жизни момент, мы найдем нечто совершенно иное. Правда, особого единодушия в этих показаниях мы не встретили. Да это и понятно: очень трудно было в эту минуту отвлечься от своих собственных переживаний, тем более, что они сами по себе были радостны, так как тот момент был действительно исключительный. .

Что же переживалось там, в глухой деревне, куда манифест, вследствие весеннего бездорожья, проникал значительно позднее, а Положения нередко доставлялись не целиком, а частями, подстрекая новые надежды? Что творилось там, где напряженное, томительное ожидание достигало своего максимума, питаясь слухами и верой в скорую чистую волю?

Здесь радости было куда меньше. Она сразу же сменилась тревогой, недоумением, разочарованием, за которым следовали новые, томительные ожидания настоящей воли, которую тщетно искали и хотели вычитать из манифеста и Положений.

Так, сельский конторщик Владимирской губернии заносит в дошедший до нас дневник малоутешительные впечатления дня: “Манифесту никто не обрадовался. От крестьян ни

слова, ни звука радости. Народ понял одно: оставаться, дескать, два года крепостным, да и шабаш... Снова уныло повесил он голову и занялся мыслями об оброке...”.

Даже самое чтение манифеста в иных местах далеко не встречалось в тишине и безмолвии. [Одному] ... священнику, как благочинному, по указу консистории предписывалось находиться при священниках в качестве наблюдателя при чтении ими манифеста. И когда в марте 1861 г. он с исправником поехал к ближайшему пригородному селу, где становые пристава, сотские и десятские уже успели оповестить народ, в первой же деревне народ весь высыпал им навстречу. Это были не люди, а клокочущая подземная лава, рвущаяся наружу и готовая затопить собою и уничтожить все. На всех лицах ясно были видны и радость и недоверие. “Они не знали, радоваться им нашему приезду или плакать. Все стояли без шапок, в каком-то забвении: и радость, и горе, и надежда, и недоверие, - все ясно выражалось в этом стоявшем народе. "На себе донесем вас, - закричали все, смеясь, - лишь волю-то нам дайте!"”.

И вот все собрались в церковь, где вскоре же воцарилась мертвая тишина, но очень ненадолго. Уже первые тирады манифеста стали прерываться шумом толпы. А когда прочтено было: “Пользуясь сим поземельным наделом, крестьяне за сие обязаны исполнять в пользу помещиков определенные в Положении повинности”, крестьяне были огорчены и повесили головы. Один из стоявших впереди крестьян сказал вслух: “Да какая же это воля? Да господа-то, в два-то года-то, все животы наши вымотают!”».