3.1. «Немцы» и власть

Исследование правового статуса выходцев из Западной Европы позволяет составить общее представление о политике власти по отношению к «немцам некрещеным». Однако далеко не все важные аспекты правового положения иностранцев в Московском государстве XVII века были отражены в законодательстве.

В XVII веке не был законодательно урегулирован вопрос

0. принятии русского подданства «выезжими» иноземцами. Принятие православия для «некрещеных немец» было не просто переменой исповедания, а шагом, означавшим переход под покровительство московского царя, отказ от подданства иным монархам и государствам. Крестившийся в «греческую веру» выходец из Западной Европы терял право возвращения на родину. Фактически принятие православия для «некрещеных немец» и означало их переход в русское подданство. А. С. Мулюкин убедительно доказал, что иноземцы, въезжавшие в Россию «на вечную службу» или «на государево имя», не становились русскими подданными, если не меняли своего вероисповедания, так как возможность покинуть Россию за ними сохранялась[223]. Непо- средственно само понятие «русское подданство» встречается в документах XVII века применительно к выходцам из Западной Европы, лишь когда речь идет об их добровольном переходе «под руку московского государя» без перемены вероисповедания. О русском подданстве просил в 1648 году голландец — протестант Андрей Денисович Виниус[224] (Точное время принятия А. Д. Виниусом православия неизвестно, но едва ли он был крещен на момент подачи челобитной. Документ датирован 9 марта, а месяцем ранее А. Д. Виниус сочетался браком с Гертрудой Мейр по лютеранскому обряду[225].) Русское подданство также предлагалось в 1689 году протестантам, бежавшим из Франции от религиозных гонений[226].

В общем законодательстве XVII века так и не нашел отражения вопрос о праве иноземцев на въезд в Московское государство, что само по себе красноречиво говорит о степени закрытости русского общества.

Помимо участников иностранных посольств, в Россию в XVII веке допускались «торговые иноземцы» и специалисты, следовавшие на службу московского государя, — то есть только те, в чьем присутствии московское правительство было заинтересовано. Иностранным промышленникам власти разрешали вывозить к себе на заводы опытных мастеров из-за рубежа, несмотря на то, что их деятельность не была непосредственно связана с «государевой службой». Подобная практика обуславливалась заинтересованностью правительства в успеш- ной работе важных для него производств (металлургического, оружейного, и др.)[227].

Не имела успеха просьба нидерландских Штатов (1631 г.) разрешить голландским земледельцам приезжать в Россию «распахивать новинные земли и засевать их, они же будут обрабатывать пашню, как у них это дело ведется» и вывозить хлеб в Голландию с уплатой торговых пошлин. Также была отклонена просьба голландцев покупать корабельный лес по берегам Двины, самим рубить его, строить корабли у Архангельска и теми кораблями вывозить лес в Голландию. Государь и патриарх дали голландцам разрешение лишь на покупку корабельного леса, однако рубить его должны были русские люди[228].

Вместе с иностранцами допускались к въезду в Россию члены их семей, иногда прислуга. По особым разрешениям приезжали иностранные священники. Правительство не считало возможным вовсе лишать иноверцев духовного утешения. Возможно, сыграло свою роль существование в Москве протестантских храмов и духовенства «при прежних государех»[229].

Материалы РГАДА — Ф. 150 «Дела о выездах иностранцев в Россию» — дают представление о процедуре пропуска иноземцев в Московское государства. По прибытии в порубежный город иноземец подвергался «распросу» представителями местной администрации. В «распросных речах» иностранец объявлял о цели своего приезда в Московское государство, рассказывал о своих прежних службах в других землях. Желательным, а подчас и обязательным было предоставление рекомендательных писем — «свидетельстваных листов». В случае если администрация порубежного города не располагала чет- кими распоряжениями о приеме тех или иных категорий иностранных специалистов, расспросные речи и рекомендации отправлялись в Москву, а сам иноземец оставался ждать ответа в порубежном городе. Как правило, на время ожидания иностранцу за счет казны выдавалось содержание — «кормовые деньги», сумму которых определяли «смотря по чину против его братьи». В зависимости от решения центральной власти иностранец либо получал подводы провожатых и отправлялся в Москву, либо высылался за рубеж.

Помимо иноземцев, которых «приговорили служить великому государю» русские дипломаты или агенты московского правительства за рубежом, в пограничные города являлось немало «воинских немец» из тех, что «услыша государеву милость», решили попытать счастья в России. Потребности Московского государства в военных кадрах постоянно менялись. В соответствии с ними менялись инструкции воеводам. В 1636 году в Новгород был направлен указ, который предписывал всех иностранных офицеров, прибывших в город из-за рубежа, сразу отсылать назад, не вступая в переписку с Посольским приказом, потому что «у государя с окрестными государствы войны нет, и без службы им в Московском государстве быть нечего для»[230]. В 1639 по «украинным городам» было разослано распоряжение не пускать в Россию иноземцев, если они «не больших чинов начальные люди»[231].

Отсутствие общих правил, сама процедура пропуска иностранцев, подразумевающая принятие властью решений по каждому конкретному случаю, указывает на утилитарный подход русского правительства к иноземному присутствию в Московском государстве. Инициативный выезд иноземца в Россию имел успех лишь в том случае, если он принадлежал к числу «нужных» в данное время.

Иностранные купцы могли свободно приезжать для торговли на ярмарки в приграничные города. Нередко иноземные корабли «за погодою» оставались зимовать в Архангельске. Проезд во внутренние районы России был возможен лишь по жалованным грамотам, которые русское правительство давало иностранным купцам за особые заслуги. Купцы Английской Московской компании обладали привилегией свободной торговли в России со времен Ивана IV и лишились права проезда в центральные районы страны лишь после казни Карла I в 1649 году[234]. Столбовский и Кадисский мирные договоры обеспечивали шведским купцам свободную торговлю в Новгороде, Пскове и окрестных землях, а также право проезда с товарами в Москву[235]. Практиковался также пропуск шведских подданных в Московское государство для свидания с родственниками.

Многочисленные исключения мало-помалу подмывали общие правила. В последней четверти века через Псков и Новго- род в Россию начинают свободно ездить не только шведы, но и иные иноземцы.

Смягчению режима пропуска в Россию иностранцев было обусловлено, по всей вероятности, либерализацией отношения властей к иноземцам в конце XVII века, ставшей возможной благодаря влиянию В. В. Голицына, благоволившего «немцам». Стал возможен и пропуск в Россию лиц, чье пребывание в стране никак не было связано ни с государевой службой, ни с торговлей. И. Давид упоминает о трех итальянских туристах, приехавших с единственной целью осмотреть страну. Сперва они были любезно приняты В. В. Голицыным, однако впоследствии в них заподозрили шпионов, задержали и отпустили лишь после того, как получили о них подробные сведения от польского двора[237]. Гости подобного рода в России все еще были редкостью. Ко времени регентства царевны Софьи Алексеевны относится и появление грамоты о предоставлении в России убежища французским протестантам, бежавшим от религиозных притеснений на родине. При этом эмигрантам милостиво предлагалось поступить государеву службу, что однако не являлось обязательным условием их въезда в Россию[238].

После падения Софьи и В. В. Голицына положение резко изменилось. Непосредственным поводом к ужесточению режима пропуска иноземцев в Россию стало дело «еретика» Кви- рина Кульмана, въехавшего в Россию под чужим именем яко- бы для свидания с родственниками. Царский указ 29 октября 1689 года запрещал пропускать иностранцев в Россию без предварительного согласования с Москвой[239]. В вопросе о въезде иноземцев Россия фактически возвратились к порядкам первой половины XVII столетия.

Дальнейшие изменения порядка допуска иностранцев в Россию связаны уже с государственно-политической деятельностью Петра I. Причиной снятия строгих ограничений на въезд иностранцев послужили, по всей вероятности, не только личные симпатии молодого государя к «немцам» и «немецкому». Неудача первого Азовского похода выявила недостаток квалифицированных военных и инженерных кадров. 13 декабря 1695 года Петр приказал пропускать служилых иноземцев в Россию «без задержания», а по отношению к остальным «чинить по прежним указом». В преддверье отъезда с Великим посольством в Западную Европу Петр издает распоряжение, фактически открывающее свободный доступ иностранцам в Россию. Указ от 16 ноября 1696 года предписывал всех иностранцев, по каким бы они делам ни ехали, «роспрося подлинно» пропускать в Москву[240].

На протяжении большей части XVII столетия допущенные в Россию западноевропейские военные, технические специалисты и купцы были для русского правительства источником постоянного беспокойства. Старец Филофей в начале XVI века в своем послании о «Третьем Риме» писал: «Старого убо Рима Церкви падеся неверием Аполонариевы ереси, второго же Рима Константинова града Церкви агаряне внуцы секирами и ос- кордми рассекоша двери»[241]. Таким образом, были обозначены два источника опасности: гибелью православному царству грозили распространение ересей и поражение в войне. Для духовных и светских властей Московского государства каждый из «некрещеных немец» являлся потенциальным разносчиком ересей. Что же касается угрозы военного поражения, то отношение к выходцам из Западной Европы у русского правительства было двояким. С одной стороны, знания и навыки «воинских немцев» должны были способствовать повышению боеспособности русского войска. Но, с другой стороны, возможный вред безопасности государства, нанесенный в результате измены иноземцев или шпионажа, мог способствовать поражению России в войне. «Некрещеные немцы» постоянно несли на себе груз этих подозрений, подчас небеспочвенных[242]. Недоверие было нормой отношения русских властей к большинству иноземцев.

О шагах правительства Московского государства по «защите» православного населения от пагубного влияния «немцев- еретиков» говорилось в предыдущей главе настоящего исследования. Однако меры, принятые русским властями для предотвращения шпионажа и измены иноземцев, были, пожалуй, не менее радикальны. Сопровождавшим посольства иноземные посольства приставам и конвою давались инструкции «отводить» иностранных дипломатов от городских укреплений. Австрийское посольство 1655 года не допустили близко к Новгородскому кремлю[243]. В 1664 году дворянин из свиты голландского посла писал о своем пребывании во Пскове: «Куда бы мы (посольские. — С. О.) ни шли, солдаты шли за нами по пятам, грубо отстраняя нас от укреплений и ворот»[244]. Псковскому воеводе стольнику Петру Ивановичу Хованскому был дан стро- гий приказ: «...государь... посольским людям в городе и около города крепостей осматривать не велел и того б велели беречь накрепко»23.

Дворы иностранных купцов в приграничных городах находились вне линий городских укреплений, а самим купцам запрещалось без разрешения входить в крепости. Резидент Поммеринг неоднократно и безуспешно пытался добиться от государя официального разрешения шведским купцам в Новгороде «входить в город (т. е. во внутренний каменный город, кремль)»[245]. Иностранных купцов избегали пускать в внутрь крепостей даже при чрезвычайных обстоятельствах. В 1634 году шведский посол Ф. Шрединг жаловался, что во время нападения поляков на Печеру русский воевода отказался пустить иноземных купцов внутрь укреплений. «И как польские люди под Печеру пришли и посады выжгли, и в те поры Свейские коруни подданных дву человек и с товары сожгли... А в другой раз воевода велел товары взять, а самих (шведских купцов. — С. О.) в город не пустил, и жили там в великом страху и по ся места товаров своих не видали»[246].

На фоне мер предосторожности, которые принимали русские власти, опасаясь разведывания иностранными дипломатами фортификации русских городов, ярким контрастом смотрится пребывание в Новгороде шведского посольства 1673—74 годов. В этот раз от шведов не только не скрывали укреплений, но и напротив, вся встреча послов была построена как демонстрация оборонительной мощи города. При проезде посольства, вдоль улиц под ружьем был построен весь многочисленный гарнизон. Затем воевода велел провести посольство в кремль, где была выставлена мощная артиллерия — более сорока орудий различного калибра, при которых стояли пушкари с зажженными фитилями[247].

Запрет входить внутрь крепостей, осматривать фортификационные сооружения распространялся лишь на иностранных дипломатов и купцов, и, очевидно, не касался военно-служилых иноземцев. Последнее объясняется ролью, отводимой иностранным офицерам в русском войске.

«Воинские немцы» не просто обучали русских солдат, но и принимали непосредственное участие в боевых действиях. В случае осады крепостей противником «немецким» офицерам в составе гарнизонов предстояло участвовать в их обороне, что не раз и случалось на протяжении XVII века. Кроме того, сами иностранные специалисты активно участвовали в проектировании и строительстве оборонительных сооружений. Так, например, в 1632 году, иноземным инженером Яном Корнешем была построена в Ростове новейшая бастионная крепость по голландскому образцу[248].

В 1650 году псковичи в своей челобитной писали государю о «подозрительных» действиях Александра Краферта, который «во Пскове городовых всяких крепостей и наряду осматривал». В ответной грамоте из Москвы говорилось, что полковник Краферт служит государю «и подал чертеж, какие во Пскове крепости и бой учинить, в городе и около города»[249]. Власти не скрывали оборонительные сооружения от «воинских немец», состоящих на русской службе. Вероятно поэтому при проезде иностранных посольств через пограничные города Московского государства русские власти стро- го наблюдали, а иногда и открыто препятствовали общению иностранных дипломатов с наемными офицерами[250].

Отсутствие запрета осматривать крепости и т. п. отнюдь не означало полного доверия русских властей к военным специалистам. Правительство настороженно следило за иностранными офицерами, постоянно питая подозрения на их счет. Зимой 1649 года Поммеринг писал шведской королеве о' том, что «русские очень боятся, что их немногочисленные иностранные офицеры более держат сторону вашего королевского величества, чем сторону великого князя»[251].

Наихудшее, что мог сделать «немец», состоявший на русской воинской службе, — это дать заподозрить себя в намерении нелегально покинуть страну. Побег за границу и даже умысел на него фактически приравнивался властями к измене. Малейшее подозрение вызывало крайне жесткую реакцию русских властей. Б. Таннер излагает историю сватовства драгунского лейтенанта из свиты польского посольства к молодой вдове-лютеранке из московских немцев. Отчим невесты служил в Московском государстве «в должности геометра или учителя артиллерии» и, по словам Таннера, пожелал вернуться на родину, «но несчастный за одну только мысль об отъезде заплатил столь тяжело, что едва не лишился жизни. Они (русские) знали, что ему ведомы все их укрепления, боялись измены и по немилосердной злобе к иноземцам судили его и приговорили перебить ему руки и ноги... а правую (руку) отсечь совсем... Что и было исполнено с той только разницей, что вместо правой отсекли левую руку»[252]. Очевидно инженера заподозрили в желании нелегально выехать из страны, присоединившись к польскому посольству. Такой способ побега рассматривался как наиболее вероятный. Приставам, сопровождавшим иностранные посольства из Москвы за рубеж, неизменно предписывалось строго следить, чтобы дипломаты не везли с собой «никаких сторонних иноземцев и русских людей».

Аналогичные предупреждения, адресованные воеводам пограничных городов, содержат в себе проезжие грамоты иностранцев отпущенных из России.

Николаас Витсен описывает злоключения некоего старшего лейтенанта Хакета. Когда Хакет отправился на посольский двор слушать проповедь голландского пастора, московские власти не на шутку встревожились: «Его искали, так как он хотел уволиться, и они боялись, что он уедет вместе с нами». Пристав потребовал выдать Хакета и настаивал на своем, пока тот сам не вышел. Позднее Витсен отмечал в своем дневнике, что «Хакета принудили к новой клятве на верность»[253].

Строя свои отношения с русскими властями, иноземцам приходилось постоянно учитывать подозрительность последних. По словам да Ченеды (1657 г.), страх перед правительством в среде московских иноземцев был силен настолько, что они «не смеют просить об отставке, или говорить или делать что-либо, чем могли бы показаться подозрительными»[254]. Поступив на русскую службу в 1661 году, Патрик Гордон был весьма разочарован размерами предложенного ему жалования, которое к тому же выплачивалось сильно упавшей в цене медной монетой, и не медля решил потребовать увольнения. Командир шотландца, полковник Крафуирд, поспешил отговорить его, заявив, «что попытка уехать из России приведет к его гибели, так как русские могут подумать, что... Гордон имел только целью собрать нужные сведения и затем вернуться; раз явится подобное подозрение, его не только не отпустят из России, но еще зашлют или в Сибирь, или в другое отдаленное место»[255]. В 1676 году иностранному офицеру Людвигу Фабрициусу в ответ на просьбу об увольнении «угрожали не чем иным, как кнутом и высылкой в Сибирь»[256]. Угроза нисколько не была преувеличена — перспектива ссылки по малейшему подо- зрению в измене была абсолютно реальна. Французский врач де Ламартиньер, сопровождавший компанию датских купцов, занимавшихся скупкой пушнины на русском Севере в 1653 году, случайно встретился с группой таких ссыльных иноземцев. В одном из них француз с трудом узнал своего прежнего знакомого: «...он лотарингский дворянин, офицер московитского конного полка... великий князь заподозрил его в измене и за это сослал в Сибирь на три года»[257].

Правительством, по всей вероятности, двигало нежелание терять нужных ему специалистов и опасение, что приобретенные иноземцем за время службы знания о Московском государстве могут быть использованы во зло России. Да Ченеда упоминал о некоем немецком капитане, который был сослан в Сибирь за просьбу выехать на время в свое отечество[258]. Впрочем, некоторым иноземцам удавалось получить разрешение на время выехать за рубеж для взыскания долгов или участия в разделе наследства[259]. Реакция правительства на подобные просьбы могла зависеть от международной обстановки в то время, от степени доверия к тому или иному иноземцу, от того, оставалась ли в России его семья или нет, и других обстоятельств.

Иноземцы выезжали на службу в Россию «государево имя», «на вечную службу», либо «на время» — на оговоренный срок. Однако, приехав в Московское государство, иноземец оказывался полностью во власти русского правительства. Условия заключенного с ним договора выполнялись ровно в той мере, в какой они соответствовали интересам властей. Наиболее явно это обнаруживается в вопросе о продолжительности службы иноземцев государю московскому.

Редкий иностранный путешественник, писавший о положении «немцев» в России XVII века, не отмечал «коварства» русских властей по отношению к служилым иноземцам[260]. Пожа- луй, красноречивей всех высказался на этот счет австриец Августин Мейерберг: «Царь жестоко издевается над условиями, которыми они обеспечили себе увольнение на родину, после определенного срока службы, положившись на них, точно на Ариаднину нить: одного он останавливает щедростью, другого просьбами, третьего повышением, даже, если ему угодно, ссылкою в излучистые закоулки безвыходных трущоб; проповедает всем о неприличии увольнения от службы для военных людей в такое время, когда война в самом разгаре или когда ее опасаются»[261]. Въехавший служить царю на несколько лет иностранец, если «служба его государю годна», мог быть задержан в России на десятилетия, а то и пожизненно. Попытки иностранных монархов заступаться за своих подданных, как правило, успеха не имели. Анонимный участник английского посольства 1663—64 гг. в своем сочинении приводил в пример служившего в России оружейного мастера Каспара Кальтгоф- фе (Кальтофа), который был вынужден остаться в Москве, несмотря на просьбы английского короля и вмешательство посла[262]. Из дневника Гордона нам известно, что Кальтгоффе не был отпущен из России и в 1667 году вопреки неоднократным письменным ходатайствам за него Карла II Стюарта[263].

С требованием отпустить за рубеж генерала-поручика Николая Баумана (выехал в Россию 1657 г.) к царю Алексею Михайловичу дважды тщетно в 1663 и 1665 годах обращался датский король Фридрих III[264]. Бауман получил отставку и возможность покинуть Россию в 1671 году, уже при короле

Христиане V, и лишь после того как уверил русские власти, что не в состоянии нести службу из-за старости и болезней44.

В 1683 году генерал-лейтенант Патрик Гордон, имея при себе письмо от английского короля, обратился к В. В. Голицыну с просьбой об отставке, однако тут же был вынужден взять ее назад под угрозой опалы и разжалования в прапорщики[265]. Ходатайства иностранных монархов за своих подданных русские власти воспринимали с плохо скрываемым раздражением. Английский врач Самуил Коллинс приводит слова А. Л. Ордина- Нащокина: «Нам кажется странно, зачем часто присылаются особенные королевские письма с просьбами за частных лиц, как будто наш царь не довольно печется как об русских, так и об иностранцах. Редко другие государи обращаются к нам с такими просьбами, кроме датского, у которого они, как слышно, дешевы»[266].

Иностранцы, въехавшие в Московское государство «на вечную службу или на государево имя», не могли быть уверены, что служба их действительно продлится «вечно» или не будет прервана раньше срока, если договор заключался «на время». В течении XVII века, в связи с окончанием боевых действий и заключением мира или с целью экономии средств, в России неоднократно проводились масштабные сокращения офицерского состава из иноземцев. В 1666 году с русской службы было уволено много «немецких» офицеров. Около сотни из них намеревались присоединиться к Патрику Гордону, направлявшемуся в Англию[267]. 27 марта 1682 года царь Федор Алексеевич издал указ о сокращении численности иноземных генералов и офицеров, которым выплачивалось государственное жалова- ниє, в связи с заключением мира с Крымским ханством. Иностранцам-военным был предоставлен выбор: жить в Москве «на своих проторех» либо ехать на родину[268]. Иностранным ювелирам дворцовых мастерских могло быть отказано от государевой службы «для того, что их мастерства людей в русской земле умножилось». Иноземец мог быть уволен и вовсе без объявления причин. Так в 1644 году иностранному медику Валентину Билсу было сказано, что «по государеву указу ему в докторах быть не велено», а сам он волен приискать себе иную службу или «ехать за море куда похочет»[269].

Прибывшими в Московское государство иноземцами власти располагали по своему произволу, мало считаясь с условиями, заключенными при въезде. Очевидно правительство не слишком опасалось, что таким образом отобьет у иноземцев желание служить в России. Западная Европа XVII века в избытке поставляла наемников, готовых предложить свои услуги московскому государю.

Оказавшийся в России иноземец мог быть потребован властями «в службу» независимо от его желания. Государеву службу могли попытаться навязать и проживавшим в России западноевропейским в купцам. В 1684 году части торговых иноземцев, жившим в Архангельске и Холмогорах на своих дворах, было предложено «быть у великого государя в вечном холопстве и всякие службы служить как иноземцы ж гость Томас Кел- дерман и другие»[270]. Томас Келдерман принадлежал к т. н. «московским торговым иноземцам» — привилегированной группе иноземных купцов. Московские торговые иноземцы обладали правом свободной торговли в России, их дворы были освобож- дены от тягла, торговые пошлины с них взимали как с русских купцов, однако иноземцы платили «пятую и десятую деньгу». Взамен иноземцы выполняли разные поручения московского правительства (торговые, дипломатические и иные) — «служили службы», приносили присягу на верность государю и в челобитных писались, как и служилые иноземцы, «холопами»[271].

В начале 1696 года Петр I обратился к капитанам иностранных кораблей, оставшихся зимовать у Архангельска, с требованием выдать с их судов по одному члену экипажа для его государевой службы под Азовом[272].

Серьезной проблемой для властей была квалификация поступающих на русскую службу иноземцев. По мнению А. В. Бородина, на службу в Россию стремились «те отбросы военных кадров, которые породила Тридцатилетняя война и которые не находили применения у себя дома»[273]. Действительно, в Московское государство являлось немало самозванцев и авантюристов с подложными свидетельствами об офицерских чинах и прежних службах в иных государствах[274]. Столкнувшись с такой практикой, правительство быстро утратило веру рекомендательным письмам, стараясь по мере возможностей наводить справки о профессионализме, благонадежности и даже личных качествах «выезжих немец». В 1617 году власти воспользовались случаем выяснить у британского посла, что за люди двое англичан, желающих поступить на русскую службу, «не чают ли от них какой смуты и воровства»? Посол ответил, «что люди худые — зернщики, воры»[275]. В 1664 году по царскому указу при приеме иностранных офицеров на службу велено было верить только рекомендательным письмам, «которые привозят за королевскими печатьми», «а по листам с генеральскими и полковниковыми руками и печатьми» указано «чинять по сыску кто их в тех землях знал»[276]. Однако самым верным способом проверить умение служилого иноземца власти сочли практический экзамен. Полковником Исаком фон Буковеном в 1651 году был составлен для И. Д. Милославского специальный вопросник, «что всякому уряднику в ратном строе подобает ведать, и против тех вопросов ответы»[277]. Впрочем, устный экзамен для не слишком искушенных в военной теории чинов русской администрации явно проигрывал по наглядности демонстрации оружейных приемов. Гордону вместе с другими иноземными офицерами предложили показать свое умение в упражнении с копьем и мушкетом. Когда Гордон попытался возразить, указав на то, что для офицера «экзерциция дело не важное, главное же в нем — умение предводительствовать войском», тот же Илья Данилович Милославский заявил, «что это правило для всех приезжающих в Россию иностранцев, не исключая полковников»[278].

Весьма придирчиво русские власти относились к рекомендациям выезжавших на русскую службу иноземных медиков. Кроме того, уровень знаний новоприбывших докторов проверяли их коллеги, уже успевшие положительно себя зарекомендовать на царской службе. От иностранного врача могли потребовать делом подтвердить свою квалификацию. Так, например, Якобу Димунту, претендовавшему на докторскую должность, предложили объявить свое умение во Пскове на больных. Своего рода квалификационный экзамен проходили и иностранные мастера, прибывавшие для работы в дворцовых мастер- ских. Перед зачислением на должность ювелиры должны были «опыт своему мастерству учинить» в приказе Золотого и Серя- бряного дела.

Конечно, подобные меры не могли гарантировать высокого профессионализма всех «выезжих иноземцев». Тем не менее, власти не были готовы отказываться от их услуг. Польза от пребывания в Московском государстве западноевропейских специалистов в глазах русского правительства перевешивала неизбежные издержки, «служилые немцы» продолжали свою деятельность в России на протяжении всего XVII столетия.

Несмотря на то, что некоторым из «некрещеных немец» удавалось достичь в вооруженных силах Московского государства высоких чинов, включая генеральские, они никогда не получали от русского правительства права самостоятельно распоряжаться войсками, в лучшем случае играя роль советников при русском военачальнике. Католический священник Глави- нич, посетивший Россию в составе иностранного посольства в начале 60-х годов, отмечал, что Московское войско «состоит из собственных подданных, а для обучения и предводительства им определяют иноземных офицеров... однако ж главное начальство над всем войском всегда вверяется лишь московскому генералу»[279]. О том, что «войско не вверяют никакому другому вождю, кроме москвитянина», писал и Авгутин Мей- ерберг[280]. Случаев отступления русскими властями от этого правила — царских указов, назначавших «некрещеных немец» командовать русским войском, неизвестно. Равно как не известно ни одного случая назначения «неправославных иноземцев» на воеводство в города. Правительство не вполне доверяло иностранцам, кроме того, командование войском и воеводство в городах сохранялись как прерогатива представителей служилого сословия Московского государства. При всей строгости соблюдения указанного правила на практике оно оставалось неписаным, будучи, по всей видимости, частью естественного порядка вещей, как его понимали русские власти.

Напечатанный в июньском номере «Русской Старины» за 1898 год «Указ царя Алексея Михайловича 18 мая 1651 года», предписывавший «б...ских детищ немцов на воеводство не посылать и к воеводствам не определять и быти им б...ским детищам немцам только на Москве... и в службу нашу царскую вступати по нужде в ратную», серьезными историками расценивался как вымышленный. Н. П. Лихачев справедливо называл этот документ «неискусной имитацией акта допетровской Руси», считая его «атинемецким» памфлетом вт. пол. XVIII — нач. XIX вв.[281]

А. В. Бородин писал о сходстве положения «воинских немцев» с городовыми дворянами[282]. Сравнение это справедливо лишь отчасти и уместно лишь для первой трети XVII столетия, когда иноземцы несли конную службу в составе особых сотен, а некоторые из них владели поместьями или «были устроены по городам». Для другой части века, когда большинство «немцев» служили в полках «нового строя», не имели поместий а получали денежное жалование — «кормовой оклад». Гораздо уместней, на мой взгляд, было бы сравнение «воинских немец» с «приборными» служилыми людьми.

Известны случаи, когда на воинской службе московским государям состояло несколько поколений из одной «немецкой» семьи, однако наследственная служба не была общим правилом для неправославных выходцев из Западной Европы. Русские власти принимали «воинских немец», держали их на службе и избавлялись от них по своему усмотрению. В России «некрещеные немцы» на русской службе, независимо от их социального статуса у себя на родине, всегда стояли особняком и никогда не рассматривались властью как часть служилого сословия Московского государства. Возможность карьерного роста «воинского немца» на русской службе ограничивалась исключительно воинскими званиями от капрала до «полного генерала». Каково бы ни было происхождение или заслуги иноземца, причисление его к русскому нобилитету, пожалование его «московским чином» (стряпчим, стольником и пр.) становилось возможным лишь после принятия им православ- ной веры. Выяснением происхождения «новокрещенов», рассмотрением представленных свидетельств, определением его места в сословной структуре Московского государства занимался Посольский приказ[283].

Немаловажным является вопрос об отношении к выходцам из Западной Европы московских государей. Нет никаких сведений о неформальных личных отношениях с «немцами» кого- либо из русских царей до Петра I. Исключительным следует считать положение жениха царевны Ирины Михайловны — датского принца Вальдемара, которого в 1644-45 гг. неоднократно посещали государь Михаил Федорович и царевич Алексей Михайлович с изъявлениями «отцовской и братской любви»[284].

Статус православного государя исключал наличие в его ближайшем окружении «некрещеных немец». В 1623 году в письме к шведскому королю Густаву Адольфу с предложением брака сестры его шурина, курфюрста бранденбургского Георга, «княжны Екатерины» и царя Михаила Федоровича русская сторона настаивала на принятии православия не только невестой, но и всей ее свитой указывая на то, что «иных вер ближним людям при государе и царице быть не пригоже»[285].

Присутствие в России западноевропейских специалистов и купцов осознавалось московскими государями как государственная необходимость. При этом светской власти явно приходилось испытывать некоторое давление со стороны православных иерархов настроенных враждебно против «еретиков».

Со временем указ царя Михаила Федоровича и патриарха Филарета Никитича 1627 года о запрете русским людям служить у «иноверцев» представителям духовных властей стал казаться недостаточно радикальным. От государя постоянно требовали более жестких мер против «немцев-еретиков», однако царь отнюдь не всегда прислушивался к мнению иерархов. В октябре 1648 года шведский резидент Поммеринг доносил королеве Христине о намерении патриарха Иосифа добиться изгнания иностранных офицеров, «но великий князь никоим образом этого не желает»[286].

Существенных ограничений прав иноземцев в 1652—53 гг. (выселение «немцев» из Москвы в особую слободу, лишение их поместий и вотчин, запрет на ношение русского платья) удалось добиться лишь патриарху Никону благодаря его особому влиянию на царя Алексея Михайловича. Патриарх Иоа- ким в завещании писал своих о тщетных просьбах Федору Алексеевичу и царевне Софье выслать из страны иноземцев- «еретиков».

Л. Рущинский, а за ним и ряд других исследователей оценивали личное отношение московских государей до Петра I к иноземцам как сугубо негативное[287]. Едва ли не единственным основанием для такого рода суждений служили упоминания иноземцев об омовении царем своей руки после поцелуя ее иностранным послом. Предполагалось, что таким образом государь очищался от «оскверняющего» прикосновения «еретика», что означало крайнюю степень отвращения к «иноверцам». На мой взгляд, есть основания усомниться в столь однозначной трактовке известий иноземцев. Впервые упоминание о наличии перед государем во время приема послов специальной рукомойной чаши встречается в сочинении Сигизмунда Герберштейна[288]. Его слова уже в царствование Ивана Грозного подтвердил иезуит Антоний Поссевино[289]. В первой половине XVII века об омывании русскими царями руки писали Петр Петрей и Адам Олеарий[290]. Последние по времени свидетельства относятся к царствованию Алексея Михайловича и принад- лежат Августину Мейербергу (1661 г.) и Эрику ГІальмквисту (1674 г.).

Никто из иноземцев не был свидетелем самого омовения рук русским государем. Глазам иностранных дипломатов представал лишь рукомойный прибор, присутствие которого истолковывалось всеми указанными авторами одинаково. Мейерберг писал: «На краю лавки, вправо от царя, стоял серебряный рукомойник с подливальником и полотенцем, которые, после того, как мы, по обычаю, поцелуем его правую руку, должны были послужить ему для омывания и обтирания ее, оскверненной нечистыми устами»[291]. Следует отметить, что почти все из авторов, упоминавших о бытовании этого обычая в XVII веке, были знакомы с трудами Герберштейна или Поссевино и в разной степени использовал их в собственном сочинении. Петр Петрей, по мнению исследователя записок иностранцев о России Ф. Аделунга, исправно повторял в своем сочинении все ошибки Герберштейна «и нередко умножал их число вследствие национальных предрассудков и недостаточного знания русского языка»[292].

«Посольские книги», содержащие сведения о предметах, вносимых в палату, и подробнейший протокол всех действий при встрече и отпуске иноземного посла, а также хода аудиенции, не содержат никаких упоминаний о присутствии рукомой- ных принадлежностей и омовении рук московским государем. Не является исключением и сохранившееся описание церемонии в посольской книге приезда послов Меерна и Калвуция (Кальвуччи), в свите которого состоял Августин Мейерберг[293].

Среди участников иностранных посольств, оставивших записки о России XVII века, авторы, упоминавшие об этом оскорбительном для «немцев» обычае, находятся в меньшинстве. Гундулич, Витсен, Роде, Койэт и др., составившие подробнейшие описания не только церемонии посольского приема, но и всего, что находилось в палате, не отметили присутствия там рукомойных принадлежностей, равно как и других прямых или косвенных проявлений русским государем религиозного отвращения к неправославным христианам.

Яков Рейтенфельс среди источников своего «Сказания о Московии...» называет работы Поссевина и Олеария[294]. Однако прочитанное относительно приема иноземных послов и, в частности, об обычае омовения рук не вполне соответствовало сведениям, которые сам он собрал за время пребывания в России, и его личным наблюдениям. По отношению к своим предшественникам Рейтенфельс выбрал весьма дипломатичную форму, написав, что «в прежние времена (курсив мой. — С. О.) русские цари имели обыкновение омывать руку после поцелуя ее иностранными послами»[295]. И Августин Мейерберг, и Эрик Пальмквист, и Яков Рейтенфельс посетили Московское государство в царствование Алексея Михайловича, однако первые двое описывают омовение рук русским царем после целования руки послом как действующий обычай, а другой — как традицию прежних времен. Очевидно, действия такого рода носили эпизодический характер, и неспроста.

Многие из участников западноевропейских посольств, в том числе и Олеарий, отмечали, что русские должностные лица постоянно требовали от иноземных дипломатов действий, по мнению последних, унижающих их достоинство (первыми обнажать голову, сходить с лошадей, выходить их саней и т. д.). «Они полагают, нанесли бы большой ущерб своему государю и всей нации, если бы они по отношению к иностранным гостям и послам великих государей вели себя с принятой вежливостью»[296]. Голландец Витсен негодовал: «Русские... обращаются с иностранными послами невежливо, думая, что этим они возвеличивают своего царя»[297]. Церемония посольского приема представляла собой «придворный спектакль», языком символов и аллегорий возвещавший о величии русско- го царя, силе и благополучии государства, праведности веры и т. п.[298] Вполне возможно, что в ряде случаев при приеме иностранных послов как специфическая форма демонстрации превосходства московского государя допускался вынос и руко- мойного прибора.

Весьма сомнительно, что личное отвращение русских царей к неправославным христианам было настолько велико, что заставляло их мыть руки после каждого к ним прикосновения. Московские государи и члены их семей подвергались осмотру иноземных медиков, принимали составленные ими лекарства, «отворяли жилную» и т. п. Каждый год «у руки великого государя» бывали сотни «немцев» и вне всякой связи с дипломатическим протоколом. Прибывшие в Россию на царскую службу иноземцы целовали государю руку «на приезде». Во время празднования Пасхи на «Светлой неделе» к руке государя, согласно особой «росписи», допускались иностранные купцы и «воинские немцы» от генерала до прапорщика, а также доктора. В эти дни приглашенные во дворец иноземцы получали из рук царя по несколько крашенных яиц[299]. «Немецкие» офицеры призывались «к руке» государя также и перед выступлением войска в поход[300]. «У руки» русского царя подчас бывали даже пленные перед отпуском их на родину[301]. В указанных случаях целование руки государя являлось проявлением «милости» и не подразумевало рассчитанной на дипломатов специальной демонстрации превосходства.

В отличие от протестантов, имевших в Москве и других городах свои храмы и духовенство, католики были лишены возможности отправления богослужения. Власти препятствовали приезду в Московское государство священников «римского закону», если они не являлись капелланами иностранных посольств. Неофициальное разрешение на пребывание в Москве двух иезуитов было дано В. В. Голицыным в 1684 году. Согласие русских властей на строительство костела московские католики получили лишь в 1695 году благодаря ходатайствам близкого к Петру I генерала Патрика Гордона. Московские власти считали католиков в наибольшей степени проникнутыми духом религиозной пропаганды и не хотели дать ни малейшей возможности «папежской вере» укорениться в России. Брестская уния 1596 года, события Смутного времени, периодически возникающие конфликты с Польшей и притеснение в ней православного населения лишь обостряли неприязнь властей к «пагубному костелу». Нетерпимость московского правительства к католическому духовенству и богослужению, особенно на фоне относительной свободы вероисповедания, которой пользовались в России протестанты, чрезвычайно уязвляла представителей католических государств, посещавших Москву в составе иностранных посольств. Импульсивный Мейерберг в московских порядках относительно «римской веры» усматривал даже особые козни дьявола[302].

Следует согласиться с мнением А. С. Мулюкина, отмечавшего, что особая неприязнь властей к католицизму как конфессии отнюдь не означала абсолютного неприятия католиков в России[303]. Наказ полковнику Лесли, отправленному для вербовки войск в Западную Европу, действительно предписывал нанимать воинских людей во всяких землях «оприч французских людей, а францужан и иных, которые римския веры, одно- лично не наймовать»[304]. Необходимо учитывать, что навербо- ванные в «немецких землях» полки предназначались для войны с Польшей. Возражая против найма на русскую службу католиков, правительство опасалось не самого их присутствия в Московском государстве, а возможной измены в пользу единоверных поляков. В 1633 году от государя Михаила Федоровича была дана «опасная грамота» алмазного и золотого дела мастеру Ивану Мартынову и английскому купцу Френсису Гловерту с разрешением нанять и вывезти в Россию серебряного дела мастеров из любых стран, в том числе и из католических Франции и Венеции. Мастера предназначались для организации производства «золотой и серебряной бити и канители»85. Заинтересованность правительства в создании такого завода была чрезвычайно велика. Огромное количество «волоченного и тянутого золота и серебра» шло на украшение парадного платья служилых людей и праздничное облачение духовенства. «Золотая и серебряная бить, трунцал, канитель, пряденое и волоченное золото и серебро» неизменно фигурировали в номенклатуре товаров ввозимых в Россию из Западной Европы86. При этих условиях власти с легкостью изъявили согласие на приглашение мастеров-католиков, благо их деятельность не была связана с ведением боевых действий против единоверцев.

Один из пунктов договора о персидской торговле между Россией и Голштинией 1634 года под страхом смерти запрещал немцам провозить с собой в Московской государство католических священников и вообще любых лиц «римского» вероисмянникову и подьячему Афанасию Аристову отправленным в иностранные государства для найма в российскую службу ратных людей и для покупки военных снарядов // СІТ и ДЧ. III. № 83. С. 317.

85. 1633 г. — Опасная грамота (в списке) г-ря Михаила Федоровича, золотой и серебряной канители и бити мастерам, кои по приглашению алмазного и золотого дел мастера Ивана Мартынова и английского торгового человека Франциска Гловерта пожелают из чужих государств приехать в Россию // СГГ и ДЧ. III. № 94. С. 337.
86. Кшъбургер Ф. Краткое известие о русской торговле как она производилась в 1674 г. вывозным и привозным товаром по всей России // Курц Б. Г. Сочинение Кильбургера о русской торговле в царствование Алексея Михайловича. Киев, 1915. С. 125—131 \ДемкинА. В Западноевропейское купечество... Вып. 1. С. 95—96.

поведания[305]. Еще Д. В. Цветаев задавался вопросом о происхождении этой статьи, справедливо указывая на абсурдность предположения, что протестанты-голштинцы намеревались тайно ввозить в Россию католическое духовенство. Ученый полагал, что указанный пункт был включен в договор по инициативе самих голштинцев, рассчитывавших добиться наибольшего расположения русского правительства, сыграв на его неприязни к «папежской вере и проклятому костелу», и для устранения соперников в религиозных делах[306].

Не столь многочисленные, как протестанты, католики тем не менее состояли на государевой службе и в первой половине XVII века[307]. Католиков принимали в русское войско особенно охотно во второй половине столетия. Некоторые из них, как, например, Николай фон Стаден, имели генеральский чин[308]. Московское правительство явно избавилось от иллюзий относительно религиозно-нравственных убеждений наемников, являвшихся в Россию. Так, католики братья Корнелий и Филипп фон-Бокховены в чине полковников принимали активное участие в боевых действиях против Польши[309]. Зятем Филиппа Бокховена стал известный Патрик Гордон, также католик по вероисповеданию.

Безразличие наемных офицеров-католиков к конфессиональной стороне русско-польской войны вызывало негодование набожного Мейерберга: «Москвитяне только что войдут в раскрытые ворота какого-нибудь города или городка после сдачи его доверчивыми гражданами, тотчас истребляют всякое подобие католической веры... Пусть же католики, служащие у русских на жаловании против своих единоверцев, ведают, какой отчет они должны будут отдать Божественному Судии за такую непристойную службу. Потому что никак не примется та пустая отговорка некоторых, что в этих войнах сражаются прежде всего за государство, а не за веру»[310]. По всей вероятности, такое оправдание было «типовым» для европейских наемников, за плату обращавших оружие против единоверцев. Во всяком случае оно было в ходу у солдат удачи во время шведско-польской войны середины столетия[311].

Не дозволяя строительства католических храмов в столице и центральных районах страны, препятствуя приезду туда «римских попов», русские власти могли быть куда более терпимее в отношении к «папежской вере» на «украинных землях» — там, где она укоренилась исторически. В 1655 году на условия старосты Ошмяновского повета сохранить за его жителями право католического богослужения в костелах после перехода в русское подданство власти ответили: «И по той статье в. г-рь, его ц. в, указал духовенству римские веры быть по реку Березу, а в Вильне униятцкие церкви все да половину костелов римских обратить в греческие церкви, также и в замку костелу не быть, а быть тут соборной греческой церкви; а в ыных городех и в поветех и в маетностях по Березу быть церквям христианским и костелом и збором; а по сю сторону реки Березы римскому и иному набоженству, опричь греческого набоженства не быть»[312].

Весьма деликатный аспект взаимоотношений выходцев из Западной Европы и Московского правительства обнаруживается при анализе материалов по истории московских восстаний XVII века. В дни народных волнений и мятежей русские власти неизменно призывали к себе на помощь силу свободную от подозрений в сочувствии к восставшим — «немцев». Во время московского восстания 1648 года, когда лояльность стрелецкого войска, по-видимому, вызывала у власти сомнения, для защиты особы государя в экстренном порядке были мобилизованы находившиеся в городе «воинские немцы».

«Всем немецким офицерам под секретом было сказано, чтобы они собравшись и хорошо вооруженные сразу явились в Кремль: мятежная чернь все еще продолжала по временам подступать к Кремлю»[313].

Власти снова вспомнили об иноземцах во время «медного бунта» в 1662 году. По словам Гордона, «князь Юрий Иванович Ромодановский, доверенный и любимец царя, был послан в Немецкую слободу для приведения в Коломенское всех иностранцев. В слободе произошла большая сумятица; у одного купца было отобрано все оружие и роздано не имевшим его. Затем иностранцы частью верхом, частью пешком, отправились все вместе в Коломенское»[314].

Очередной раз правительство призвало к себе «немцев» в ходе стрелецкого мятежа 1682 года. 18 сентября из села Воздвиженского, куда удалился двор, в Москву был послан стольник кн. Дмитрий Щербатов с грамотой, в которой государи писали иностранным офицерам: «Учинилось на Москве у надворной пехоты всех полков смятение, и хотят они итить с Москвы на нас в. г., с пушки и со всяким ружьем». Государи приказывали иноземцам «копейного, рейтарского и солдацко- го строю... всяких чинов началным людем» прибыть к ним «со всею службою наскоро с великим поспешанием»[315].

Разумеется, численность «воинских иноземцев» была слишком мала для того, чтобы они могли играть роль решающей силы. В борьбе с восставшими в 1662 году правительство опиралось на стрелецкое войско и полки «нового строя», а в противостоянии властей и московских стрельцов в 1682 году — на дворянское ополчение. Тем не менее, обращение властей к иноземцам в дни восстаний и мятежей можно назвать почти рефлекторным. Правительство нисколько не сомневалось, что при любом стечении обстоятельств иноземцы будут держать его сторону и не примкнут к мятежу. Расчет властей оказывался верен; после получения приказа «немцы» немед- ленно выступали на подмогу, ибо положение, в котором они находились, не оставляло им другого выбора. «Не связанные с русской жизнью и плохо разбиравшиеся в ней, служилые иноземцы видели единственный выход в верности правящей династии»[316]. Ничто не связывало иноземцев с восставшими, и кроме того, «немцы» прекрасно понимали, что задержка или отказ повиноваться впоследствии могут дорого им обойтись.

Несмотря на «преданность» иноземцев, правительство не решилось пойти на создание отряда «немецких» телохранителей. Доверив безопасность государя иноземцам, власти вызвали бы недовольство национальной знати и духовенства и, кроме того, уподобились бы Лжедмитрию I, окружившему себя иностранной охраной. Впрочем, проект формирования некоего особого подразделения с участием иностранных офицеров специально для оберегания особы государя у властей все-таки возник. В донесении королеве Христине от 26 января 1649 года шведский резидент Поммеринг писал: «Так как стрельцы не пользуются доверием, то Букгофен, под (верховным) начальством Ильи Даниловича (Милославского. — С. О.), который очень полагается на голландцев, будет командовать (comman- dera) пятью тысячами человек, в качестве отряда телохранителей великого князя (гвардейского полка — lijfregemente); на такое хорошее распоряжение (dedh sa wal odra) бояре смотрят с неудовольствием»[317].

«Немцы» незамедлительно реагировали на призывы правительства, когда речь шла о противостоянии властей и восставшего народа или мятежных стрельцов. Однако в 1689 году, во время конфликта царя Петра и царевны Софьи, иноземцы оказались в весьма затруднительном положении. Немецкая слобода настороженно наблюдала за развитием событий, стараясь угадать, кто же возьмет верх. Генерал Патрик Гордон, являвшийся, по мнению А. Брикнера, «как бы неофициальным главой иноземной колонии в Москве», старался вести себя предельно осмотрительно по отношению к обеим враждующим партиям. Когда по Немецкой слободе распространилась весть о том, что им получено некое личное послание от царя Петра,

Гордон решительно опровергал эти слухи. Оставаясь с другими иноземцами в Москве, Гордон, тем не менее, старался продемонстрировать свою лояльность и партии Петра. Когда 2 сентября небольшая группа «немцев» направилась к Троице, хитрый шотландец поручил передать царю Петру, что иноземцы не идут к нему, так как не знают, будет ли приятен их приход или нет. Наконец, 4-го сентября в Немецкую слободу пришла грамота, которая прямо приказывала всем иностранцам: генералу и офицерам тотчас в полном вооружении и на конях явиться в Троицу. Осторожный Гордон в сопровождении нескольких полковников с этим распоряжением явился к В. В. Голицыну. Последний был весьма смущен и обещал иноземцам дать ответ к вечеру. Чутье подсказывало Гордону, что медлить в такой ситуации становится опасно. В 11 чалов вечера того же дня, не дождавшись ответа, «немцы» двинулись в Троицу и «все большие и малые прибыли туда на другой день»[318].

Соприкосновение государей московских с миром Запада происходило и посредством иноземных предметов, насыщавших их повседневный быт[319]. В 1676 г. голландскому послу и его свите позволили осмотреть царский дворец в с. Коломенском. Койет записал в своем дневнике: «В аудиенц-зале очень великолепно, увидели несколько развешанных ковров и между прочим две французские картины, изображавшия девять муз или богинь искусства»[320]. Не избегали государи московские и иноземных забав. В 1675 году один слуга из свиты имперского посольства был вызван во дворец, где развлекал царя и ца- рицу, показывая им фокусы[321]. Повелением Алексея Михайловича в 1672 г. при государевом дворе был создан театр. Очарованный царь по полдня не вставая наблюдал за «действом», которое представляли школьники из Немецкой слободы под руководством протестантского пастора. Незадолго до кончины Алексея Михайловича во дворец был потребован паж — музыкант из свиты голландского посла, «чтобы играть на палочках (род ксилофона. — С. О.), а также и на скрипке и на органе». Помимо царя, музыку слушала царица и вельможи. По словам Койэта, «игра доставила заметное удовольствие государю»[322]. В начале 70-х гг. московский двор познакомился еще с одной «немецкой потехой» — в моду вошли фейерверки[323].

Не чурался «немецких» увеселений и царь Михаил Федорович. В 1635 году был пожалован «потешный немчин» Иван Семенов за то, что он «тешил в Рубцове государя всякими потехами. Правда, в отличие от времен царя Алексея, представления в царствование Михаила Федоровича, по всей вероятности, больше напоминали цирк, причем дело было поставлено на широкую ногу. Другой «немецкий» потешник Иван Еремис «учил ребят ходить по канату и метальники метаться (вероятно, жонглировать. — С. О.) и ему к тому делу был дан особный толмач, да в товарищи немчин»[324]. В том же 1638 году были пожалованы двое голландцев — Яган да Меихет Луневы — за то, что «привезли с собой из Голланские земли стремен на арган- ное дело... и около того стремена станок делали с резью, и резь цветили краскою и золотом, и на том стременте сделали соловья и кукушку с их голосы, а играют органы и птицы поют бес человеческих рук... Государь того их дела смотрел и игры слушал дважды»[325].

Впрочем, не только увеселения привлекали внимание московских государей. Активно проявлялось любопытство царя Алексея Михайловича к научным и техническим новшествам. Яков Рейтенфельс представил в Рим свои рекомендации, как католическим миссионерам лучше утвердиться в России. Для того, чтобы приобрести расположение Алексея Михайловича, Рейтенфельс советовал продемонстрировать ему новшества математики и механики, например, поднять большой колокол, который лежит в Кремле и привезти с собой побольше книг108. В начале 70-х, наслышанный об успехах астрономии, Алексей Михайлович через «канцлера» А. С. Матвеева просил датского резидента Магнуса Гйое (Gioe) доставить ему телескоп. Царь, по словам датчанина, «с большим интересом следит за работами иностранных техников»109.

Под руководством Симеона Полоцкого обучались иностранным языкам дети царя Алексея Михайловича. Царевич Алексей Алексеевич в тринадцатилетнем возрасте владел польским языком и латынью настолько, что мог произносить пространные речи перед иностранными послами110. В силу полученного образования государь Федор Алексеевич обладал более широким кругозором, нежели его предшественники в пору их вступления на престол. При Федоре начинаются перемены в придворном быту, в употребление вводится польский костюм111. О распространении в Москве польской моды писал и Шлейсингер112. Интерес к новизне неизбежно вел государя к носителям передовых знаний — к «немцам». Вполне вероятно, что Петр I не был первым московским государем, побывавшим в Немецкой слободе. В 1682 году голландский резидент И. Келлер писал: «Здоровье Федора улучшилось и он появлялтПирлинг П. Новые материалы о жизни и деятельности Якова Рей- тенфельса. М, 1906. С. 19.

109. фр0стен р в Датские дипломаты при московском дворе во второй половине XVII века // ЖМНП. № 9. СПб., 1904.
110. Исторический рассказ о путешествии польских послов в Московию, ими принятом в 1667 году // Проезжая по Московии. (Россия XVI-XVII веков глазами дипломатов). М„ 1991. С. 337-338.

И1Дневник избиения московских бояр // Рождение империи. М, 1997. С. 12.

112Шлейсингер Г. А. Полное описание России... С. 115.

ся в народе; несколько дней назад царь инкогнито приезжал в Немецкую слободу для того, чтобы здесь кое-что осмотреть»[326].

Московское правительство иногда поручало завоевавшим доверие иноземцам ответственные миссии за рубежом. Иноземцы в Европе нанимали для московского государя служилых людей, продавали казенные товары, закупали вооружение и стратегическое сырье, «проведывали вести», играли роль гонцов, передавая грамоты от русского правительства иностранным монархам, выполняли дипломатические поручения, В особенности выделяется миссия Павла Менезия 1672 года. Шотландец Павел Менезий (Менезис) был отправлен русским правительством с посольством в Рим, Берлин, Дрезден, Вену, и Венецию с предложением европейским державам антитурецкой коалиции. Кандидатуру католика сочли наилучшей после долгого перерыва в отношениях с папским престолом. Кроме того, Менезис приходился родственником Евдокии Гамильтон — жене возглавлявшего Посольский приказ А. С. Матвеева — и в течение 4-х лет служил в смоленском гарнизоне вместе с отцом царицы — стрелецким головой К. П. Нарышкиным[327].

В общении с иноземцами русские чины постоянно подчеркивали, что русский царь правит державой, «к иным государствам не примеряясь». Яков Рейтенфельс отмечал, что русские вельможи, «говоря об иностранных делах, обыкновенно упорно твердят: хорошо это у них делается, да только не по нашему обычаю. Ибо они легковерно ласкают себя льстивым убеждением, что кроме Московии нигде ничего хорошего не делается...»[328]. Подобные рассуждения, по всей вероятности, были рассчитаны на иноземцев и должны были служить утверждению престижа русского царя и Московского государства. Власти не стеснялись наводить у иностранцев справки о порядках в западноевропейских странах. В 1646 году в Посольский при- каз вызвали представителей иностранного купечества и расспрашивали по ряду вопросов, «как в немецких государствах в их уложенном праве ведетца?». От англичан на вопросы властей отвечал Спенсор Брит, от голландцев — Петр Деладал, от датчан — Петр Марселис и от московских торговых иноземцев говорил Андрей Келдерман[329].

Важным является вопрос о степени влиянии выходцев из Западной Европы на московские власти, участии их в управлении государством. Неписаное правило исключало наличие в русском правительстве иноверцев. Никто из «некрещеных немец», независимо от заслуг и воинского звания, не мог рассчитывать на «думный чин». Лишь принятие православия делало для иностранца получение «думного чина» потенциально доступным. Традиция эта оставалась незыблемой на протяжении всего XVII века, включая и царствование Петра I. Однако, остается вопрос о возможности неофициального участия «немцев» в делах управления Московским государством, его характере и масштабах.

В 1647 году швед Фербер писал из Москвы, что молодой Алексей Михайлович увлечен охотой и травлей, предоставив государственные дела «бывшему своему наставнику Морозову, великому канцлеру Назарию Чистову и кн. Роману Никитичу Трубецкому — они то распоряжаются всем правлением пользуясь советами голландца Андрея Дениса который... предан был более русским, нежели немцам»[330]. Речь шла о голландском купце и заводчике Андрее Денисовиче Виниусе, прочно обосновавшемся в России к середине века. В 1648 году Виниус подал челобитную с просьбой принять его в русское подданство[331]. Принятием русского подданства иноземец отдавал себя под руку московского государя, отказываясь от покровительства своего прежнего монарха (или голландских

Штатов) и перспективы возвращения на родину. Переходом в русское подданство Виниус демонстрировал царю свою преданность. Православную веру семейство Виниусов, по всей видимости, приняло несколько позже. А сын Андрея Денисовича Виниуса, Андрей Андреевич, в своей челобитной упоминал о том, что крестил его лично патриарх Никон (т. е. не ранее 1652 г.)[332]. Известия Фербера о влиянии Андрея Денисовича Виниуса на государственные дела уникально. Других источников, подтверждающих его участие в управлении страной, не известно. В сообщении шведа не определена степень влияния Виниуса на «московские дела», не очерчен круг вопросов, по которым власти могли обращаться к голландцу за советом.

Снискать доверие московского правительства удалось и другому иностранному купцу. В царствование Михаила Федоровича датский комиссар Питер Марселис подвизался как посредник между русским и датским дворами в деле сватовства принца Вальдемара к царевне Ирине Михайловне[333]. Следы деятельности П. Марселиса просматриваются в Новоторговом уставе 1667 года - важнейшем своде правил, регулировавших торговлю в России. Вероятней всего, Марселис получил от русского правительства задание разработать проект этого документа. Среди материалов Посольского приказа был обнаружен «доклад», содержащий сопоставление текста Новоторгового устава и проекта П. Марселиса, из которого явствует, что предложения иноземца послужили источником многих статей. Вместе с тем, сравнение текстов убедительно показывает, что даже при составлении проекта Марселис не обладал полной свободой, а решал поставленные перед ним конкретные задачи. Более двух третей объема его проекта составляют предложения, относящиеся к торговле иностранцев в России (преимущественно архангельской), что же касается русской торговли, то Марселис лишь обозначил общие положения. Порядок назначения таможенных голов, определение размеров пошлин, большую часть правил, регулирующих торговлю русских лю- дей, московские власти устанавливали сами, используя Уставную таможенную грамоту 1653 года и челобитные русских торговых купцов. Исследователь К. В. Базилевич не исключал созыва правительством в связи с работой над Новоторговым уставом особого совещания русских торговых людей. Сами предложения П. Марселиса подверглись внимательному просмотру и переработке, в них были внесены изменения и дополнения, соответствующие интересам русского купечества. Общее руководство и редактуру текста, по мнению исследователей, осуществлял А. Л. Ордин-Нащокин[334].

«Великий канцлер» В. В. Голицын, по словам Патрика Гордона, в 80-е годы часто советовался с ним по военно-политиче- ским вопросам; в частности имел с ним «тайные беседу» о состоянии дел в Киеве, о заключении союза с Польшей и императором Леопольдом, о походе в Крым. По просьбе Голицына Гордоном была составлена особая записка с изложением его соображений относительно перспектив военных действий против татар. Взвесив все pro и contra Гордон в конечном итоге высказался за начало похода, в успехе которого он не сомневался[335].

Власти московского государства отводили иноземцам роль советников-консультантов, обращаясь по мере надобности к их знаниям и опыту. Рекомендации иностранцев могли влиять на те или иные шаги русского правительства, если предлагаемые меры признавались наилучшим путем к достижению поставленных целей. Посредством обращения к иностранцам власть могла обогащать арсенал методов государственного управления, судопроизводства и пр. Привлечение «некрещеных» иностранцев к решению юридических, военно-политических и экономических задач в XVII веке было эпизодическим и не перерастало в постоянную практику. Традиция не допускала возможности формального участия иноверца в русском правительстве — получения «думного чина». Исключения не было сделано даже Петром I для близких ему Ф. Лефорта, II. Гордона и др.

В основе отношения русского правительства к выходцам из Западной Европы лежал прагматический подход. Торговля иностранных купцов в России обеспечивала стабильный доход казне и удовлетворяла потребности в импортных товарах. Были востребованы русским правительством знания и навыки «немецких» военных и гражданских специалистов. «Функциональное назначение» иностранцев определяло их место и роль в Московском государстве. Иноземцами, поступившими на государеву службу, русские власти располагали по своему произволу, мало считаясь с ранее заключенными условиями и ходатайствами иностранных государей. Жесткие рамки, определенные властями, ставили «некрещеных немец» вне социальной структуры русского общества, образуя из них особую группу.

Присутствие иноземцев, первоначально носившее «вынужденный» характер, с течением времени становилось частью московской жизни. Постепенно власти увидели в иноземцах не только торговцев, военных и технических специалистов, но и средство ознакомиться с культурным, политическим и правовым наследием западного мира. К завоевавшим доверие «немцам» власти могли обратиться за справками или консультациями, однако весьма ограниченное участие «некрещеных иноземцев» в делах государственного управления носило сугубо неофициальный характер. Нет оснований говорить о личных симпатиях или привязанности к кому-либо из «немцев» московских государей до Петра I. Вместе с тем, относительная терпимость светской власти к иноверцам не давала покоя иерархам православной церкви, настоятельно просившим об ужесточении ограничительных мер или даже о полном изгнании «немцев».