§ 59. МИХАИЛ БАКУНИН В ЗАТОЧЕНИИ

Среди узников Петропавловской и Шлиссельбургской крепостей есть лишь очень немного таких, которые, попирая правила революционной этики, унизились до подачи «всеподданнейших прошений» об облегчении их участи.

История царской тюрьмы знает примеры, когда тяжелый режим двух важнейших государственных тюрем оказывался бессильным сломить энергию и потушить революционный пафос даже за несколько десятков лет неволи. Эти представители различных политических течений в борьбе против самодержавия, буржуазии, против капитализма, за свободу гражданина, за свободу вероисповедания считали противным долгу чести покупать свое освобождение из тюрем заявлением своего раскаяния и признанием своей виновности. Они не хотели путем унизительного обмана снова продлить борьбу против царизма.

Иначе поступил Бакунин. Руководясь лозунгом «цель оправдывает средства», он за первые же два месяца своего пребывания в Алексеевском равелине написал Николаю I свою «Исповедь» (этот позорный документ стал известным лишь после Октябрьской революции). Потерпев неудачу, Бакунин не сложил рук и в конце концов достиг своей цели, получив помилование от Александра II.

Обращения Бакунина к Николаю I и Александру II представляют выдающийся интерес для историка царской тюрьмы, не говоря уже об интересе общеисторическом.

«Всеподданнейшие прошения» Бакунина представляют специально криминально-психологический интерес потому, что изобилуют яркими мыслями о тяжести одиночного заключения. Эти же прошения представляют исторический интерес потому, что выявляют характеристику личности Бакунина, которую дал Карл Маркс через десять лет после побега Бакунина из Сибири и его возвращения к политической работе.

k Маркс в своем письме Ф. Больте 23 ноября 1871 г. писал: «В конце 1868 г. в Интернационал вступил Бакунин, имевший целью создать внутри его под именем «Alliance de la Democratic socialiste» второй Интернационал и стать во главе последнего. Он, человек без всяких теоретических знаний, претендовал на роль представителя в этом новом политическом организме научной пропаганды среди членов Интернационала и хотел сделать ее специальной задачей этого второго Интернационала внутри Интернационала.

Его программа — это понадерганная отовсюду мешанина: членам Интернационала диктуется равенство классов (!), отмена наследственного права как исходный пункт социального движения (сен-симонистские бредни), атеизм как догма, а главной догмой выставляется воздержание от участия в политике (по Прудону)... Для господина Бакунина его доктрина (белиберда, составленная по кусочкам из прудоновских, сен-симонистских и других теорий) была и есть вещь второстепенная и служит ему лишь средством к приобретению личного значения и веса. Но если Бакунин в теоретическом смысле нуль, то зато он, как интриган, на высоте своего призвания» 7

Правильность такого обвинения Марксом Бакунина была признана Интернационалом, который исключил из своей среды Бакунина. Приведенные нами цитаты из письма Маркса уже показывают, как неразборчив был Бакунин в средствах для достижения поставленной им цели. Эта его черта сказалась не один раз и за время его пребывания в Петропавловской и Шлиссельбургской крепостях. Она проявилась с первых же дней его заточения в Петропавловскую крепость.

Бакунин попал сюда после приговора его к смертной казни судами двух зарубежных государств и после заточения в нескольких тюрьмах этих государств. В одной из этих тюрем он даже был прикован цепями к тюремной стене. Таким образом, о нем можно сказать, что он «видел всякие виды». Однако, когда во время его заключения в Дрезденскую тюрьму тюремная стража ночью вошла за ним в его одиночную камеру, он весь задрожал. У него явилась мысль, что саксонские власти собираются выдать его правительству Николая I.

5 мая 1851 г. Бакунин, на котором австрийские кандалы были заменены российскими, был доставлен в Краков. Уже через шесть дней за ним замкнулись двери страшного Алексеевского равелина. Не знаем, как пережил Бакунин этот момент, но Николай на докладе о заключении этого нового арестанта в равелин начертал радостное слово, вырвавшееся у него со вздохом облегчения, — «Наконец!».

За этим словом «наконец» поползли для Бакунина один за другим шесть долгих лет заточения. Из них два года десять месяцев были проведены заключенным в Алексеевском равелине и три года без недели в каземате Шлиссельбургской крепости.

Тюремщиками Бакунина были сначала Николай I, а затем его сын — Александр II. Сын получил Бакунина в наследство о г отца вместе с его отзывом об этом заключенном: «Он умный и хороший малый, но опасный человек, его надобно держать взаперти».

Не один раз оба императора отказывали в удовлетворении ходатайств об освобождении Бакунина, пока Александр II не уступил таким мольбам самого заключенного в государственную тюрьму, какими не унижали себя настоящие политические борцы против царизма. Царь написал резолюцию: «Другого для него исхода не вижу, как ссылку в Сибирь на поселение». Вероятно, Александр II скоро пожалел, что не выполнил заветов отца и раскрыл перед Бакуниным тюремные двери.

За шесть лет своего заключения Бакунин потерял здоровье, цынга лишила его всех зубов, но он не стал «беззубым» в его борьбе против царизма.

Бакунин купил свою свободу дорогой ценой унижения перед носителями верховной власти в России. Он об этом не сказал никому. Не сказало об этом и царское правительство.

Николай I, заполучив своего врага, скованного по рукам и по ногам, и запрятав его в тюрьму Алексеевского равелина, прислал к нему специального посланца в лице графа Орлова с предложением написать, «как духовный сын пишет к духовному отцу», свои показания о немецком и славянском движениях за границей, в которых он принимал участие. Бакунин выполнил волю царя, представив ему свою «Исповедь».

Том «Исповеди» — совсем неожиданный в устах подлинного революционера. Она написана в верноподданнических выражениях, автор и закончил ее словами:              «Потеряв право назвать

себя верноподданным вашего императорского величества, подписываюсь от искреннего сердца — кающийся грешник Михаил Бакунин».

Напомню, что Николай I, как искусный сыщик, обольстил некоторых декабристов своей лживой ролью царя-реформатора, готового дать счастье русскому народу. Мы уже знаем, что царь- следователь, слушая исполненные горячей любви к родине слова

Рылеева и Каховского, умел вызвать даже и слезы на свои глаза. Так и в деле Бакунина он предложил своему плененному врагу увидеть в императоре своего «духовного отца» и высказаться перед ним, «как сын его». Николай I сознательно вторично играл ту же самую роль, которую с таким успехом сыграл за 25 лет перед тем в деле декабристов. Но психология Бакунина совсем не была похожа на настроение декабристов. Он был очень далек от искренности декабристов. Как и сам император, он так же выступил в роли актера и начал искусное соперничество с ним. Царь являлся перед ним в роли отца, — и Бакунин предстал перед ним в роли сына.

Так была разыграна замечательная комедия или, вернее, настоящая трагедия. Один из актеров был во дворце — всесильный монарх, державший в своих руках жизнь, смерть и свободу всякого своего подданного. Другой актер играл свою роль в темном каземате Алексеевского равелина за маленьким столиком с пером в руках и с пронумерованными листами выданной ему бумаги. Главным действующим лицом оказался именно этот узник. Надо признать, что Бакунин сыграл роль великолепно. Он не стеснялся в выборе самых резких слов для осуждения самого себя. Он называл себя великим преступником, не заслуживающим помилования. Он писал царю: «Государь! В этой «Исповеди» я не скрыл от вас ничего, ни одного греха, ни одного преступления; я обнажил перед вами всю душу, вы видели мои заблуждения, видели, как я впадал из безумья в безумье, из ошибки в грех, из греха в преступленье...».

По словам Бакунина, он обнажил перед царем всю свою душу. Но царь больше хотел не этого, а выдачи политических врагов царизма за границей. На это Бакунин не пошел. Он прямо заявил в своей «Исповеди»: «Молю вас, государь, не требуйте от меня, чтобы я вам исповедывал чужие грехи. Ведь на духу никто не открывает грехи других, только свои». Конечно, эти слова не понравились царю. Он подчеркнул их и сделал на полях надпись, что оговорка Бакунина «уничтожает всякое доверие; ежели он чувствует всю тяжесть своих грехов, то одна чистая полная исповедь, а не условная, может почесться исповедью». Однако общее впечатление от «Исповеди» Бакунина получилось у царя благоприятное для автора. Напоминаем отзыв Николая о Бакунине, как об «умном и хорошем малом». Если ясно, что у императора были все основания разглядеть в «Исповеди» ум Бакунина, то остается тайной, что заставило царя признать Бакунина «хорошим малым». Может быть, его подкупала искусно сыгранная роль искренне кающегося человека. Бакунин писал и о политическом внутреннем состоянии России, о тяжелом положении крестьянства, о возраставших в России воровстве, неправде и притеснении, о развращенной администрации и о том, что в России «главный двигатель — страх, а страх убивает всякую жизнь, всякий ум, всякое благородное движение души».

Не будем останавливаться подробнее на «Исповеди» Бакунина. На этом документе стоят написанные Николаем I и обращенные к наследнику престола слова: «Стоит тебе прочесть, весьма любопытно и поучительно». Не приходится оспаривать, что «Исповедь» является «любопытным» документом. Она богата фактическим и психологическим материалом. Она должна была быть особенно любопытна для носителей верховной власти в России, знакомя их со страничкой политической борьбы и революционного движения за пределами нашей страны, борьбы, затрагивавшей интересы и ее самодержавного правительства. Однако неясно, в чем именно видел Николай «поучительность» «Исповеди» Бакунина. Неизвестно, какой практический вывод сделал из нее монарх, кроме решения держать взаперти этого опасного человека.

Я хочу сказать несколько слов о моем предположительном объяснении написания Бакуниным его позорной «Исповеди». Бакунин своей «Исповедью» (такой беспринципной и малодушной) хотел добиться свободы в надежде продолжить свою борьбу. Ему была страшна тюрьма потому, что она обрекла его на бездеятельность. Об этом он писал еще после приговора его к смертной казни 14 января 1850 г. в Саксонии, когда до него дошли слухи о возможности замены казни пожизненным заключением. В письме к своему другу (Рейхелю) он высказывал желание умереть, но не быть заживо погребенным. Он находил, что одиночное заключение — «пенсильванская система—самая возмутительная моральная пытка и могла быть придумана только протестантами». Когда Бакунин писал эти строки своему другу, он был искренен. И, конечно, он был не менее искренен, повторяя эту же мысль в письме к Николаю: «Молю же вас, государь! Если по законам возможно и если просьба преступника может тронуть сердце вашего императорского величества, государь, не велите мне гнить в вечно крепостном заключении. Не наказывайте меня за немецкие грехи немецким наказанием. Пусть каторжная работа самая тяжкая будет моим жребием, я приму ее с благодарностью, как

милость, чем тяжелее работа, тем легче я в ней позабудусь. В уединенном же заключении все помнишь и помнишь безlt; пользы; и мысль, и память становятся невыразимым мученьем, и живешь долго, живешь против воли и, никогда не умирая, всякий день умираешь в бездействии и в тоске!».

Трудно подыскать более сильные слова, чем употребленные Бакуниным для выражения тяжести страдания одиночного заключения. Николай I остался непреклонным, хотя трудно найти более сильные слова самоунижения, коленопреклоненного вымаливания замены одиночного заключения тягчайшими каторжными работами. Для нас эти слова о страдании приобретают особую ценность. Если Бакунин унизился до откровенного высказывания их перед царем, то из понятной гордости их не хотели говорить другие узники Петропавловской крепости и Шлиссельбурга, переживавшие тяжесть одиночного заключения.

Бакунин заканчивал свою «Исповедь» просьбой разрешить ему свидание с родными. Такие разрешения были в истории Петропавловской крепости редкими исключениями, но Бакунину было позволено свидеться с его 84-летним отцом. Вместо больного старика было допущено свидание с братом. Оно состоялось менее чем через полгода после заключения Бакунина в крепость. В следующем году произошло свидание с сестрой, а в январе 1854 года, за два месяца до перевода в Шлиссельбургскую крепость, Бакунин получил третье свидание одновременно с братом и сестрой. Кроме свиданий, была разрешена и переписка. Известно, что она проходила через руки самого царя Николая I и что Бакунин заранее учел эту царскую цензуру. Но стало также известным, что Бакунин, рискуя положением своих сестры и брата, сумел секретно передать им на свиданиях свои записки, имеющие большой интерес.

Второе письмо Бакунина к родным из Алексеевского равелина не было отправлено по назначению ввиду того, что оно превышало допущенные размеры и достигало даже величины печатного листа. В нем автор выставляет себя переродившимся и договаривается до одобрения телесных наказаний, до советов сечь крепостных крестьян. Конечно, не эти ретроградные до омерзительности высказывания Бакунина помешали отправлению письма по назначению. Вероятно, этому помешали вставленные на французском языке фразы о тюремном одиночном заключении. Он сравнивал свою жизнь в заточении с жизнью «курильщика опиума, вечный сон, иногда дурной сон в духе Гофмана». Он сообщал об однообразии своего существования, об отказе исполнить советы отца заниматься переводами с иностранного языка, так как потерял любовь к деятельности и проводит время за курением

сигареток, чтением романов и рассказывает сам себе сказки. Отмечая огромное значение переписки с родными, Бакунин и здесь подчеркивает свой интерес лишь к семейной жизни и просит позволить «попрежнему предаваться своим фантастическим мечтам и сосредоточить то, что во мне осталось от жизни, способностей и действительности, на Вас и на Вашем семейном благополучии...».

Не спасли письма заключенного от запрещения переслать его по назначению и восхваления Бакунина всего его тюремного начальства и всех условий его заточения. Сравнивая пребывание в заграничных тюрьмах с тюремной жизнью в равелине, Бакунин писал: «Нигде я не встречал такого гуманного обращения, такой деликатной доброты. Я решительно ни в чем не нуждаюсь; я живу здесь как бы в семейной обстановке».

В своих письмах Бакунин не только восхвалял тюремную администрацию, но часто высказывал резкое осуждение заграничных порядков и похвалу отечественным, не останавливаясь перед комплиментами носителям верховной власти. Взяв на себя роль «кающегося грешника», он упорно продолжал выступать в этой роли. Но насколько она была далека от истинного настроения узника, показали его письма, секретно переданные родным при свидании с ними в крепости. В них автор не только не восхваляет тюремного режима, но пишет о настоящем ужасе переживаний в одиночке, в оторванности от политической деятельности.

Так, Бакунин писал в этих секретных записках: «Ах, мои дорогие друзья, поверьте, всякая смерть лучше этого одиночного заключения, столь восхваляемого американскими филантропами!». Его более всего страшит опасность утери умственных способностей: «Заприте самого великого гения в такую изолированную тюрьму, как моя, и через несколько лет вы увидите, что сам Наполеон отупеет, а сам Иисус Христос озлобится... Вы никогда не поймете, что значит чувствовать себя погребенным заживо; говорить себе во всякую минуту дня и ночи: я раб, я уничтожен, сделан бессильным к жизни; слышать даже в своей камере отголоски назревающей великой борьбы, в которой решаются самые важные мировые вопросы, — и быть вынужденным оставаться неподвижным и немым». Он говорит о тяжести своих переживаний в тюрьме от сознания невозможности служить своим идеям: «Чувствовать себя полным самоотвержения, способным ко всяким жертвам и даже к героизму для служения тысячекрат святому делу — и видеть, как все эти порывы разбиваются о четыре голые стены, единственных моих свидетелей, единственных моих поверенных! Вот моя жизнь!».

Но тюрьма оказалась бессильной изменить убеждения узника, и следующие слова подтверждают, что его «Исповедь» и другие его слова в письмах, проходивших через руки жандармов, были лишь притворством, что он был лишь искусным актером: «Вы не знаете, насколько надежда стойка в сердце человека. Какая? — спросите вы меня. Надежда снова начать то, что привело меня сюда, только с большей мудростью и с большей предусмотрительностью, быть может, ибо тюрьма, по крайней мере, тем была хороша для меня, что она дала мне досуг и привычку к размышлению. Она, так сказать, укрепила мой разум, но она нисколько не изменила моих прежних убеждений, напротив, она сделала их более пламенными, более решительными, более безусловными, чем прежде, и отныне все, что остается мне в жизни, сводится к одному слову: свобода».

Для правильной оценки тюремного режима Бакунина следует иметь в виду ряд послаблений, далеко не свойственных обычным условиям заточения в Алексеевском равелине. Так, например, ему были переданы присланные родными халат на беличьем меху, сапоги и панталоны и не раз пересылались книги, в том числе в 1852 году отдельные номера за этот год журналов «Отечественные записки», «Москвитянин», «Библиотека для чтения». От тюремной администрации он получал французские и немецкие романы, научную литературу (по математике, физике и геологии), газету «Русский инвалид». 12 марта 1854 года Бакунин был переведен из Алексеевского равелина в Шлиссельбургскую крепость с предписанием коменданту предоставить заключенному лучшую камеру, но со строгим наказом: «Так как Бакунин есть один из важнейших арестантов, то соблюдать в отношении к нему всевозможную осторожность, иметь за ним бдительнейшее и строжайшее наблюдение, содержать его совершенно отдельно, не допускать к нему никого из посторонних и удалять от него известия обо всем, что происходит вне его помещения, так, чтобы самая бытность его в замке была сохраняема в величайшей тайне».

Из этого предписания труднее всего было для коменданта предоставить новому арестанту «лучшую камеру». Все камеры были так скверны, что признать какую-либо из них «лучшею» было прямо невозможно. Но было очень легко выполнить приказ содержать Бакунина, как «важнейшего арестанта», иметь за ним «бдительнейшее и строжайшее» наблюдение, отрезать его от внешнего мира, говоря иначе, заживо похоронить его в Шлиссельбургской крепости, в этом склепе живых покойников. В этом отношении у коменданта крепости был большой опыт. Однако следует признать, что по распоряжению самого правительства были допущены различные отступления от обычного режима, установленного в Шлиссельбургской крепости. Мы уже говорили о нескольких свиданиях Бакунина с его родными за время его пребывания в Алексеевском равелине, разрешенных вопреки общим условиям содержания в равелине. Тем более явились исключительными в истории Шлиссельбургской крепости разрешения ближайшим родным Бакунина навещать его в крепости. За три года заточения Бакунина в Шлиссельбурге было дано четыре разрешения на свидание с членами его семьи. При этом каждое из этих разрешений предусматривало не однократные свидания, а многократные. Так, например, в 1854 году мать и брат Бакунина прожили в крепости несколько дней и пять дней виделись с заключенным в присутствии коменданта и в квартире последнего. В 1856 году родные Бакунина трижды приезжали в крепость, в том числе на срок даже более недели.

За время пребывания Бакунина в Шлиссельбургской крепости продолжалась его переписка с родными, начатая еще в его бытность узником Алексеевского равелина. Свидания и переписка не удовлетворяли Бакунина. Был страх за сохранение здравого рассудка. Впоследствии он писал: «Страшная вещь — пожизненное заключение, — влачить жизнь без цели, без надежды, без интереса. Каждый день говорить себе: «сегодня я поглупел, а завтра буду еще глупее». Для поддержания своих духовных сил он подбадривал себя повторением в своей одиночной камере легенды о Прометее, прикованном к скале по воле Зевса.

Не только моральные, но и материальные условия заточения Бакунина переносились им тяжело. Недостаточное и неправильное питание привело к сильнейшему заболеванию цынгой. В результате заболевания Бакунин потерял все зубы и мог питаться лишь одними щами.

По просьбе Бакунина его родные возбуждали ходатайства об его помиловании. После начала войны Франции и Англии с Россией четыре брата Бакунина вступили в ряды добровольцев, и мать заключенного просила царя о разрешении сыну также принять участие в войне добровольцем. Все эти просьбы отклонялись. В феврале 1857 года Бакунин получил разрешение подать просьбу Александру II о прощении. Она была передана царю 16 февраля через III отделение.

«Всеподданнейшее прошение» напоминает своим содержанием «Исповедь»: оно исполнено лести и написано в тоне глубочайшего раскаяния. Я воспроизвожу из него строки, имеющие прямое отношение к истории царской тюрьмы и несомненно отличавшиеся искренностью и правдивостью на общем фоне лжи, лести, низкопоклонства. Бакунин писал: «Государь! Одинокое заключение есть самое ужасное наказание; без надежды оно было бы хуже смерти: это смерть при жизни, сознательное, медленное и ежедневно ощущаемое разрушение всех телесных, нравственных и умственных сил человека; чувствуешь, как каждый день более дервенеешь, дряхлеешь, глупеешь, и сто раз в день призываешь смерть как спасение».

На этот раз просьба Бакунина об освобождении из крепости была удовлетворена: одиночное заключение было заменено ссылкой в Сибирь на поселение. Он мог приступить к осуществлению плана побега из Сибири за границу. Для этого ему приходилось преодолевать те влияния, которые произвела на его психику тюрьма и на которые он жаловался в своем письме матери из Омска. Он писал тогда, что за восемь лет пребывания в заграничных и русских тюрьмах он отвык «от всякого самостоятельного существования». История одиночного заключения, — в частности история заточения в Шлиссельбургскую крепость, — знает примеры, когда вышедшие на свободу люди настолько сильно чувствовали себя отвыкшими от самостоятельного существования и отставшими от политической борьбы, что кончали жизнь самоубийством. Бакунину удалось преодолеть такое влияние тюрьмы. Эмигрировав за границу, он развернул там политическую борьбу и притом, как это показал Маркс в цитированном нами письме, повел ее во вред рабочему классу.