Дыхание будущего

Декабрь 1941 года. Победа над гитлеровцами под Москвой... По-видимому, это она повлияла на меня так, что я стал интересоваться будущим столицы. Не правда ли, москвичи, это так естественно? Но надо иметь в виду, что мне пришлось говорить «прощай» многим городам и делать это с таким чувством, что у них нет будущего.

Еще до того как я приехал в Москву, мне приходилось слышать о том, как несколько десятков километров берегов Москвы-реки и Яузы были одеты в гранит и чугун; о том, как в Москве выросли огромные кварталы домов для рабочих, массами пришедших в столи- цу в годы первой и второй пятилеток.

Война приостановила все это созидание с внезапностью лопнувшей часовой пружины. Москва оголилась. Но нагота города уже носила в себе черты будущего. На истомленном лице столицы я уже мог заметить новое, говорившее о том, что я приехал жить в город, который станет совсем отличным от других городов мира.

Меня сперва трогали до боли речи москвичей о будущем их города, речи, которые дышали уверенностью и страстью. Правда, позже я привык к этому типичному для людей, живущих в обществе, полном динамики, выражению своих чувств. Даже в дни побед острое сознание того, что дались они тяжелой ценой, было каким-то особенным. Людей печалили не только потери в человеческих жизнях и общественном достоянии. Их печалило еще и сознание того, как много упущено из- за войны, как много можно было бы создать еще материальных и культурных ценностей, не случись эта война.

Однажды, весной 1942 года, мой сосед, молодой пехотинец, потерявший правую руку в боях за Москву, постучался ко мне и сказал:

— Хочу показать вам, чем я занимался по войны.

Следующие несколько дней мы провели в разъездах по всему городу.

Я приехал в Москву с самыми туманными представлениями о Кремле, Красной площади, фасаде Большого театра и... ни о чем больше. Мой спутник научил меня видеть Москву его глазами, глазами архитектора и коренного москвича.

Переполненный до отказа, подпрыгивающий на стыках вагон «Аннушки» провез нас по кольцу. Мы прошли почти бесконечное Садовое кольцо, на котором новобранцы топтали последний снег. Мы шагали по лабиринту мощенных булыжником переулков между Арбатом и улицей Кропоткина и то и дело останавливались, чтобы полюбоваться редкой красотой архитектуры на- чала XIX века, отличающейся в Москве особой прелестью, благородством и выразительностью.

То и дело Андрей указывал мне на полюбившиеся ему пейзажи и уголки города.

Вот Птичий рынок, на котором энтузиасты, любители тропических рыбок, собирались по воскресеньям даже в самое тяжелое время войны. Вот то самое место на улице Калинина, с которого золоченые купола над зубчатыми стенами Кремля кажутся чудесными шарами, готовыми взмыть в небесную голубизну... А меланхоличные львы с физиономиями подлинно английских аристократов, взгромоздившиеся на столбы ворот Музея Революции! А сквер напротив Большого театра!..

Надо сказать, что у Андрея не было никакого вкуса к тоске по старине. Его привязанности относились к будущему Москвы. С его помощью я научился смотреть на Москву как на город, в котором новые, широченные планы социалистической жизни прокладывают себе дорогу по хаотическому наследству прошлого.

— Подобно Риму Москва не сразу строилась, а испортили ее за несколько десятков лет,— заметил однажды Андрей, когда мы проходили мимо какого-то убогого сооружения XX века.— Ничего, мы все поставим на свое место...

И я научился понимать величие замысла социали-стического города, вдохновлявшего архитекторов в 1935 году при составлении плана Большой Москвы,— города, в котором улицы, идущие в радиальном направлении, уже застроены новыми жилыми домами, а бараки тридцатых годов уступили место зданиям, более достойным строителей первой в мире социалистической столицы.

Более того, я ждал дня, когда новый центр Москвы станет местом великих встреч для народов всех стран мира.

Таким образом, первое, что я стал разделять с москвичами, была их надежда.

Вскоре я узнал еще кое-что, чего не видел ни в одном городе других стран. До удивления большое число людей, встреченных мною в Москве, оказывались уро- женцами других мест. Тем не менее все они смотрели на город как на что-то свое собственное, усыновленное ими. И это, право же, было куда более естественно, чем поведение, скажем, манчестерских бизнесменов-богачей. Те не проявляли ни малейшего интереса к суд