§ 17. ДЕКАБРИСТЫ ПЕРЕД СЛЕДСТВЕННОЙ КОМИССИЕЙ

Хотя допросы и начались уже 14 декабря 1825 г., но формально следствие началось с 17 декабря, когда был утвержден «Тайный комитет для изыскания соучастников злоумышленного общества».

С 14 января 1826 г. комитет перестал именоваться «тайным», и в мае переименован в «комиссию». В составе комиссии происходили изменения: в нее вошли также генерал-адъютант Дибич, Потапов и Чернышев.

Заседания комитета и впоследствии комиссии происходили очень част^, и общее их число за время до 16 июня 1826 г. достигло 147. Первые заседания происходили в Зимнем дворце, а с 23 декабря перенесены были в помещение коменданта Петропавловской крепости.

Официальное включение в состав комитета брата царя, т. е. члена той самой императорской фамилии, намерение уничтожения которой ставилось в вину некоторым декабристам, свидетельствует, как мало царь считался с тем, что беспристрастность следствия и суда будет заподозрена.

Сам царь в своих воспоминаниях о 14 декабря, описывая допрос им князя Трубецкого, называет себя судьею над декабристами. Он говорил несознавшемуся вначале Трубецкому: «Вы — преступник, я — ваш судья»[65].

Точно так же и самый факт выбора местом заседания аппар- таментов Зимнего дворца говорит о той же бесцеремонности, открытой пристрастности ведения всего процесса декабристов. Перевод же заседаний следственного комитета, а потом и комиссии из дворца в близлежащую Петропавловскую крепость представлял двойное удобство: большинство арестованных находилось в этой крепости, а стены ее надежно скрывали расправу династии Романовых с их политическими противниками.

Из воспоминаний декабристов видно, что следственной комиссией была выработана система допросов, рассчитанная на получение от допрашиваемых во что бы то ни стало их сознания и оговора других.

По словам Фон-Визина, тайный комитет следовал примеру инквизиции. Члены комитета не останавливались перед угрозами пыткой. Фон-Визин говорит, что против узников употребляли средства, «которые поражали их воображение и тревожили дух, раздражая его то страхом мучения, то обманчивыми надеждами, чтобы только исторгнуть их признание». Ночью внезапно отворялась дверь каземата. На голову заключенного накидывалось покрывало, и его вели по коридорам и по крепостным переходам. Приведя в ярко освещенный зал присутствия, с него снимали покрывало, и члены комиссии начинали допрос. «Не давая времени образумиться, с грубостью требовали ответов мгновенных и положительных; царским именем обещали подсудимому помилование за чистосердечное признание, выдумывая небывалые показания, будто бы сделанные товарищами, и часто даже отказывали в очных ставках. Кто не давал желаемых ответов, по неведению или из опасения необдуманным словом погубить безвинных, то того переводили в темный и сырой каземат, давая есть один хлеб с водой, и обременяли тяжкими ручными и ножными оковами» [66].

В сходных чертах описывает допросы следственной комиссии и Якушкин. Его водили на допрос закованным в ручные и ножные кандалы с завязанными глазами. До начала допроса его посадили за какие-то ширмы, где его волнение должно было возрастать. Наконец, не снимая с его глаз повязки, его куда-то провели и поставили. Когда повязка была снята, он увидел за столом, освещенным свечами, членов комитета. Кроме членов комитета, тут же сидел флигель-адъютант государя Адлерберг, на обязанности которого было записывать для немедленного доклада царю все наиболее важное. Якушкин довольно подробно вспоминает приемы допроса его и увещания выдать товарищей. На этот раз он оказался так же тверд, как и перед самим царем. Но приведем из его воспоминаний откровенное его признание не перед одетыми в расшитые золотом генеральские мундиры, а перед потомством и читателями его мемуаров. Эти признания проливают свет на поведение многих декабристов, выдавших членов тайных обществ и признавших свою вину.

Подтверждения таким словам декабристов о приемах допроса их следственной комиссией теперь найдены даже и в самих официальных документах следствия. Каждое заседание этой комиссии сопровождалось составлением протокола заседания. Эти протоколы назывались «журналами». В них записаны, например, постановления о снятии оков за откровенные показания и, наоборот, о наложении оков за непроявление этой «откровенности». Образчиком последнего рода является постановление комитета от 26 марта 1826 г.: «Представить государю императору, что столь упорное запирательство Семенова...» и так как «другие содержащиеся в крепости участники тайного общества за упорство уже закованы, комитет находит нужным испросить высочайшее его императорского величества повеление о закований Семенова с содержанием на хлебе и на воде, почитая сию меру столь же необходимой для его наказания, сколько и могущею привесть его в раскаяние и побудить к чистосердечному откровению» *.

Согласие на такую меру воздействия при следствии царем, конечно, было дано. Упорство было сломлено, и через три недели, 12 апреля, оковы были сняты «в уважение оказанной им откровенности в показаниях» [68].

Точно так же 10 января 1826 г. «государь император, вследствие положения тайного комитета, высочайше повелеть соизволил заковать в ручные железа содержащегося в крепости лейб- гвардии Финляндского полка поручика Цебрикова за упорство в признании и за употребление дерзостей в выражениях при допросе комитета». Только 30 апреля Цебриков был раскован. Эти примеры заковывания по повелению царя можно было бы умножить. Щеголев называет 18 фамилий декабристов, закованных на разные сроки по повелению царя до 37г месяцев.

Усердие членов следственной комиссии было оценено верховным руководителем следствия. В своем рескрипте по случаю окончания 25 июня следствия и закрытия комиссии царь выражал председателю комиссии и всем ее членам благодарность за «благоразумное и успешное и вполне с ожиданием его согласное приведение к окончанию дел». Он добавлял, что в полной мере оправдался выбор его и оказанное членам доверие. Также были награждены и все работники канцелярии «по соразмерности с неимоверными трудами и важностью дела» [69].

Царь всем содержанием своего рескрипта преграждал суду всякую возможность критического отношения к собранным материалам, их полноте, беспристрастности и достоверности.

Делопроизводитель следственной комиссии Боровков ясно показывает в своих записках, что в глазах всех малых и больших вершителей судьбы декабристов их процесс был средством заработать новые чины и награды, и сам Боровков не без скрытой зависти отмечает, что достиг лишь звания сенатора, в то время как более удачливый Блудов получил впоследствии даже графское достоинство.

Работа тайного комитета, начавшаяся вечером в день его учреждения (17 декабря 1825 г.), состояла в первые дни в ознакомлении с протоколами допросов арестованных декабристов. Эти показания записывались в очень краткой форме или допрашивавшими генералами, или самими допрошенными. Первоначально допросы производились без всякой системы, но вскоре Боровков выработал единообразный вопросник. Кроме этого ряда одинаковых вопросов, задавались и особые — в зависимости от обстоятельств дела.

Показания в комиссии давались устно и обычно во время заседания не записывались, но по окончании устного допроса в камеру арестованного препровождались те же вопросы в письменной форме, на которые он должен был дать письменные ответы. Эти ответы зачитывались комиссией с отметкою о том в журнале заседания. Обычно в журнале отмечалось, что письменные ответы те же, что были даны устно.

При записи ответов самой комиссией и при составлении декабристами их письменных показаний исчезала всякая красочность ответов, и о тоне, которым они делались, мы можем судить лишь предположительно и далеко не всегда. Стенографических записей не было ни в какой степени. В виде примеров такой неполноты записей можно указать на слова Якубовича, которыми он, как вспоминал Боровков, закончил свои показания: «Цель наша была — благо отечества; нам не удалось — мы пали; но для устранения грядущих смельчаков нужна жертва. Я молод, виден собой, известен в армии храбростью: так пусть меня расстреляют на площади подле памятника Петра Великого» *. Вероятно, тягости предварительного следствия и тюремного режима содействовали тому, что тускнели краски, слабел голос, гасла прежняя решимость, пропадала энергия.

О каждом арестованном комиссия заводила специальное следственное дело, и, по словам А. Покровского, число таких дел, хранящихся в архиве, достигает трехсот [70]. Каждое дело носит фамилию того лица, на которого оно заводилось. Во всяком деле имеется опись содержащихся в нем бумаг, формулярный служебный список, показания арестованного, ответы его на предложенные вопросы-пункты и по очным ставкам, выписки, составленные канцелярией из этого дела, и в заключение краткое резюме всего дела о данном лице.

Таким образом, хотя восстание 14 декабря было общим делом очень значительного коллектива участников тайных обществ, следственная комиссия создала столько же отдельных следственных дел, сколько было арестованных. Когда впоследствии часть заподозренных была освобождена от суда без наказаний, а часть подвергнута лишь взысканиям и наказаниям в административном порядке, дела о них не оставили никаких следов в процессе: они не пошли далее следственной комиссии. Эти участники тайных обществ не выступали в процессе даже и в роли свидетелей. Верховный суд желал избегнуть выступления всего коллектива декабристов, он вызывал в свои заседания каждого порознь, в одиночку. Такое отношение к процессу как следственной комиссии, так и суда достигало весьма определенных результатов: предупреждалась опасность какой-либо демонстрации со стороны обвиняемых и затенялась коллективность выступления декабристов против самовластия и против всего режима неограниченной монархии, а эта коллективность как раз составляла особенность всего этого политического процесса.

В настоящее время Центральный архив опубликовал следственные дела о следующих декабристах: 1) князе Трубецком, 2) Рылееве, 3) князе Оболенском, 4) Никите Муравьеве, 5) Каховском, 6) князе Щепине-Ростовском, 7) Александре Бестужеве, 8) Михаиле Бестужеве *, 9) Арбузове, 10) Николае Бестужеве, 11) Панове, 12) Сутгофе, 13) Кюхельбекере, 14) Иване Пущине, 15) князе Одоевском, 16) Якубовиче, 17) Цебрикове, 18) Репине[71], 19) Александре Муравьеве, 20) Якушкине, 21) Фон-Визине, 22) князе Шаховском, 23) Лунине, 24) Муханове, 25) Митькове, 26) Завалишине[72], 27) Пестеле, 28) Сергее Муравьеве-Апостоле[73], 29) Борисове 2-м, 30) Борисове 1-м, 31) Спиридове, 32) Горбачевском, 33) Бечаснове, 34) Пестове, 35) Андреевиче 2-м, 36) Люлинском, 37) Тютчеве[74].

Тождественными были следующие семь вопросов, предложенные всем декабристам (вопросы подписывались генералом Бенкендорфом или Чернышевым):

1. Как ваше имя и отчество и сколько от роду лет?
2. Какого вы вероисповедания и каждогодно ли бываете на исповеди и у святого причастия?
3. Присягали ли на верность подданства ныне царствующему государю императору?
4. Где воспитывались вы? Если в публичном заведении, то в каком именно, а если у родственников, то кто были ваши учителя и наставники?
5. В каких предметах старались вы наиболее усовершенствоваться?
6. Не слушали ли сверх того особых лекций? В каких науках, когда и у кого и где именно? Объяснить в обоих последних случаях, чьим курсом руководствовались в изучении сих наук.
7. С какого времени и откуда заимствовали вы свободный образ мыслей: от сообщества, или внушений других, или от чтения книг, или сочинений в рукописях и каких именно? Кто способствовал укоренению в вас сих мыслей?

Среди других вопросов, обычно задававшихся арестованным, встречаем такие, которые ставили целью выяснить время вступления в тайное общество, причины такого вступления, фамилии лиц, принявших в общество, фамилии участников тайных обществ, ряд вопросов о самом обществе 7

Содержание вопросов, отличавшихся по их характеру от задававшихся большинству арестованных, определялось особенностями участия данного арестованного в деле. Например, Трубецкого допрашивали, кто выбирал его начальником «гибельного происшествия 14 декабря», почему он не явился на площадь и пр. Никите Муравьеву задавались вопросы о составленном им проекте конституции, Борисову 2-му о сношениях Общества соединенных славян с Южным обществом и пр. И всюду проходят вопросы с требованием назвать участников общества, сделать уличающие их показания. Между прочим нескольким допрашиваемым задавались вопросы (Трубецкому, Рылееву, Оболенскому): какие два генерала, военный и штатский со звездами, находились в рядах заговорщиков на площади. Эти генералы «со звездами» среди восставших, вернее всего, существовали лишь в чьей-то фантазии. Во всяком случае, они не были выявлены. О них ничего не знали ни Трубецкой, ни Рылеев. Впрочем, Оболенский, не видавший военного генерала, показал, что со штатским генералом он на площади стоял несколько раз рядом, но фамилии его не знает. Сомнительно, как могли быть усмотрены звезды, украшавшие грудь штатского генерала, которым 14 декабря едва ли пошел бы на площадь без верхнего платья.

Среди вопросов были и очень странные, так Александру Бестужеву поставили вопрос: «Кем, у кого, с какими надписями и с каким намерением было заказано до 5000 колец?». Последовал ответ: «О кольцах не слыхал ни слова».

Что касается формы изложения вопросов, то их было две. Образчиками первой формы являются приведенные нами выше семь вопросов, задававшихся всем арестованным; они отличались краткостью и несложностью. Во вторую группу входили очень пространные вопросы, когда следственная комиссия обстоятельно излагала интересовавший ее момент, приводила выдержку из чьего-либо показания и требовала от арестованного разъяснений. К этому же типу относятся и вопросы-пункты при очных ставках декабристов.

Объем различных следственных дел об отдельных декабристах весьма разнообразен. Он определяется, с одной стороны, количеством отдельных занумерованных бумаг в нем, а с другой — обширностью показаний допрошенных. Самыми объемистыми оказались дела Пестеля и Сергея Муравьева-Апостола: в деле первого — 72 номера бумаг, второго — 68, в деле Трубецкого — 45, Каховского — 33, Рылеева — всего 17.

Следственная комиссия, задавая всем привлеченным к следствию вопросы об их отношении к религии, о воспитании, о научных интересах, прослушанных лекциях и об условиях развития их «свободного образа мыслей», интересовалась не столько выяснением общего облика каждого привлеченного, сколько отысканием и здесь «виновников» противоправительственных настроений в обществе. Именно 6 этих целях требовалось называть имена воспитателей, называть не только лекторов, но и пособия, по которым проходился тот или иной курс. Розыскные цели особенно явственно обнаруживаются из редакции вопроса о «свободном образе мыслей», когда требовалось указать виновников таких влияний, назвать авторов книг, оказавших такое влияние, и т. п.

Ожидания следственной комиссии, что ответы на указанные выше вопросы выявят виновников преступного образа мыслей декабристов, не оправдались. Наибольший улов обещал, казалось бы, ответ на седьмой вопрос — «о свободомыслии». Но наша разработка 37-и соответствующих ответов на этот вопрос из числа 121 осужденного показала, что только очень немногие из них называли виновниками своих противоправительственных настроений кого-либо из членов тайных обществ. Такие показания дали только 9 человек. Они назвали Рылеева, Одоевского, Каховского,

Завалишина, братьев Борисовых, Николая Тургенева, Бестужева, Муравьева. Большинство же обвиняемых вместо фамилий товарищей — членов тайных обществ, указывало на влияние на них русской действительности, на ее отсталость от жизни заграничной, на революции в Европе, чтение книг.

Совсем неожиданно для следственной комиссии, вместо ожидавшихся имен Рылеева, Муравьева и других как виновников либеральных настроений, она услышала имя императора Александра I с его выступлением на Варшавском сейме с посулами конституции. На этого виновника «свободомыслия» не без остроумия сослались в своих показаниях Никита Муравьев и Трубецкой.

Были указания декабристов и на испытанное ими влияние иностранных авторов: Вольтера, Руссо, Филанджиери, Макиавелли, Беккариа, Бентама, Сей, Адама Смита, Бенжамена Констана, Биньона, Дестю-де-Трасси, Монтескье, Райналя, Г ерена.

Некоторые ограничивались ответами в общей форме, заявляя, что их миросозерцание вырабатывалось под влиянием исторической и политической литературы. В частности, отмечалось влияние классической литературы Греции и Рима, герои которой воспламеняли воображение декабристов. Но наряду с этой литературой (древнего мира) отмечалось влияние публицистической литературы текущего дня, журналов и газет разных политических партий за границей. С этой точки зрения интересен ответ Александра Бестужева, который говорил, что отчеты о парламентских прениях в Англии его интересовали как настоящего англичанина, а отчеты палаты депутатов Франции — как француза.

Следовало ожидать, что декабристы не могли не находиться под влиянием творений великого их современника А. С. Пушкина и их предшественника А. Н. Радищева, писателя-революционера, автора знаменитого «Путешествия из Петербурга в Москву». Однако указания на Пушкина сдерживались боязнью повредить ему, а ссылки на Радищева утаивались, поскольку книга его была сожжена и запрещенные экземпляры ее распространялись лишь в рукописях. Тем не менее мы встретили в ответах декабристов указания на Пушкина и на Радищева. Так, прапорщик Бесчаснов указывал на влияние на него чтения стихов и сочинений А. С. Пушкина, «постепенно разгорячавших пылкое воображение» х. Точно так же и Кюхельбекер сознался, хотя и с оговорками, в чтении им сочинения Радищева и трагедии Княжнина «Вадим». Он отметил,

что их «переписывают с жадностью и дорожат каждым дерзким словцом, которое находят в них» 7

Несомненный общественный интерес представляют ответы тех декабристов, которые вместо фамилий товарища указывали на революционизирующее влияние самой русской действительности с ее крепостным правом, тяжелым положением солдат, взяточничеством администрации, неправосудием. Но эти ответы нами уже отчасти использованы в начале главы, когда мы приводили мнения декабристов о положении России, и нет надобности к ним возвращаться.

Выясняя такое влияние русской действительности на политические взгляды декабристов, С. Волк, автор работы «Исторические взгляды декабристов», справедливо пишет: «Сама русская действительность, чреватая глубокими социальными потрясениями, рождала у русских революционеров новое, оригинальное мировоззрение, более прогрессивное, чем мировоззрение французских философов XVIII в. Глубокое воздействие оказали на декабристов также сочинения Радищева» [75].

Названный нами автор пришел к выводу, что декабристы находились под влиянием не только окружавшей их русской действительности, но и под влиянием изучения ими истории родной страны. Именно история «была наиболее распространенным и излюбленным предметом научных занятий декабристов». Он считает «поистине примечательной глубину подготовки историков-декаб- ристов» [76].

Указания на революционизирующее влияние российских порядков были для следственной комиссии еще менее приятны, чем ссылка на либеральничанье Александра I в первые годы его царствования. Эти указания, конечно, не вошли ни в донесение следственной комиссии, ни в текст приговора верховного суда.

По своему тону ответы декабристов на щекотливый седьмой вопрос весьма различны. Трое даже совсем отрицали наличие у них свободного образа мыслей. Один из этих трех (Цебриков) даже заявил: «Я никогда и ни от кого не заимствовал свободного образа мыслей. Ибо, родившись россиянином, я твердо помнил, что всем отечество мое одолжено самодержавной монархической власти». Но это не избавило его от осуждения.

Многие ответы на этот седьмой вопрос дышат большой искренностью, исполнены глубокого чувства, даны с большим сознанием

достоинства и со смелостью. Так, например, Лунин ответил коротко и вразумительно: «Свободный образ мыслей образовался во мне с тех пор, как я начал мыслить. К укоренению же оного способствовал естественный рассудок». Тепло звучат слова Андреевича 2-го: «Виды разных наказаний, горестное положение несчастных заключенных в темницах и другие тому подобные страдания людей — все мне говорило, сколько драгоценна должна быть для человека свобода». Не только смело, но вызывающе дерзко звучит ответ Борисова 1-го, Андрея: «...Всеобщий голос неудовольствия в народе дал мне идею к размышлению, и я заметил, что это происходит от несправедливых требований правительства». Он заявляет о своей уверенности, что следственная комиссия выясняет причины вольномыслия для того, чтобы строже наказать, и продолжает: «Законы ваши не правые. Твердость их находится в силе и предрассудках... Я откровенно объявил, что сам считаю виновным против самовластного правления, но по своему рассудку не признаю (таковьгм) ни себя, ни кого-либо из своих товарищей» *.

Указания декабристов на те или иные причины их свободомыслия можно представить в следующей таблице. Рассматривая ее, следует иметь в виду, что какую бы причину своего «свободомыслия» ни указывали декабристы, доминирующее значение у них всегда получала политическая и социальная обстановка самодержавного и крепостного строя царизма.

На чтение политической и другой иностранной литературы — 19 указаний;

поездки и походы за границу — 9; окружающую тяжелую русскую действительность — 6; влияние тайного общества вообще — 6; либеральную политику Александра I—2; прочие причины — 2.

Хотя эти данные составлены на основании ответов только 37 декабристов, но нужно думать, что они показательны для ответов и прочих.

Следует пожалеть, что опубликование остальных следственных дел задержалось. О необходимости такого опубликования не может быть двух различных мнений. Напечатанные дела дают много материалов самого выдающегося интереса, и надо полагать, что в неопубликованных делах имеется такой же богатый материал

для ознакомления с процессом декабристов во всей его полноте. Обработка всех следственных дел раскроет много новых черт, остающихся до настоящего времени неизвестными или очень мало известными. В виде примера укажем на возникновение у некоторых участников тайных обществ вопроса о привлечении к восстанию представителей и других сословий, кроме дворянства. Так, Рылеев показывал, что с одобрения Северной думы предполагал привлечь к участию в обществе некоторых из купечества «с той целью, чтобы иметь членов и в этом сословии». Предполагалось достичь этого при помощи Штейнгеля. Но он считал это невозможным, «так как наши купцы невежды». Рылеев добавлял: «Сим кончилось мое покушение» *.

Следственная комиссия, интересовавшаяся, в первую очередь, выявлением степени участия в заговоре отдельных лиц, не останавливалась на этих общих, принципиальных вопросах революционной тактики и, кажется, забывала такие показания, выслушав их. Во всяком случае, она не задавала вопросов, которые уточняли бы отношение декабристов к возможности использования в восстании также лиц из других классов — не дворян. Как известно, народ, незванный и непрошенный декабристами, встал на их сторону в день 14 декабря и проявил большую активность и готовность к наступлению, но декабристы боялись этого, как призрака анархии. Однако в числе декабристов были сторонники пропаганды и среди солдат (Южное общество), и среди крестьян. Опыт такой пропаганды проделал в деревне декабрист Митьков. Он говорил там «о свободе» и видел, что «слова его производили на слушателей сильное действие». Поэтому он настаивал, чтобы вменить членам общества в обязанность «говорить о свободе крестьян» [77].

Интересен также вопрос о денежных средствах для нужд революции. Он мало затрагивался членами общества, и сумма, составившаяся из взносов отдельных членов, была невелика. Александр Бестужев внес предложение о том, что не худо бы захватить в губернском правлении заимообразно деньги, нужные для дела. Но Рылеев назвал это грабежом и рассердился, добавив:

«Собственность должна быть неприкосновенна» !. Для нас предложение Бестужева имеет несравненно более значительный интерес, чем ответ Рылеева о неприкосновенности собственности в данном случае. Известно, что и Парижская Коммуна сделала крупную ошибку своим щепетильным отношением к средствам буржуазии, хранившимся в банках Парижа. Предложение А. Бестужева, сделанное в скромной форме, — взять деньги временно в долг — тем не менее было для того времени очень решительным.