§ 16. ДЕКАБРИСТЫ В ПЕТРОПАВЛОВСКОЙ КРЕПОСТИ

В связи с процессом декабристов в течение второй четверти XIX в. впервые в таком большом объеме появляются сведения о царской тюрьме, исходившие не из официальных источников, а от самих бывших заключенных декабристов, что за более ранние периоды имело место лишь в исключительных случаях и было редчайшим явлением.

О пребывании декабристов в крепостях, в том числе Петропавловской и Шлиссельбургской, в сибирских тюрьмах, а также о жизни их на поселении в Сибири до нас дошли воспоминания их самих, их близких и современников. В этом отношении история царской тюрьмы не может пожаловаться на недостаток материала.

Очень многие декабристы оставили свои мемуары и дали нам возможность ознакомиться с состоянием различных мест заключения. Оставленные ими описания и воспоминания приобретают для нас особую ценность. Они исходили от лиц, стоявших на высокой ступени культурного развития своего времени и связанных между собой общностью одного и того же политического дела. Некоторые из этих воспоминаний были записаны вскоре после пребывания арестованных в Петропавловской крепости, т. е. совсем по свежей памяти. Так, например, Зубков написал для своих родных еще в мае или июне 1826 года о своем пребывании в этой крепости. Также под свежим впечатлением дал описание своего заключения в ней прикосновенный к делу декабристов Н. П. Краков, освобожденный из Трубецкого бастиона в конце января f826 года. Воспоминания же большинства декабристов записаны ими значительно позднее, после их освобождения и в некоторых случаях в глубокой старости. Однако мало оснований сомневаться в большей или меньшей точности этих описаний. За их правильность, с одной стороны, говорит согласованность между собой в основных чертах содержания их описаний. С другой же стороны, пребывание декабристов в крепостях, на каторге и на поселении было таким крупнейшим фактом их жизни, который, несомненно, глубоко врезался в память каждого из них.

Внимательная обработка воспоминаний декабристов позволяет нам попытаться нарисовать общую картину их пребывания в Петропавловской крепости.

Первые арестованные декабристы: Сутгоф, Щепин-Ростовский и Рылеев — поступили в Алексеевский равелин. Сюда царь направлял тех, кого он считал наиболее важными участниками восстания. Но так как число арестованных в несколько раз превышало количество камер Алексеевского равелина, то пришлось размещать арестованных по другим местам лишения свободы в Петропавловской крепости и даже приспосабливать для такого заключения и солдатские казармы. На основании разбросанных в воспоминаниях декабристов указаний можно установить, где они были размещены.

В Кронверкской куртине среди многих пребывавших здесь декабристов были^ между прочим, заключены Басаргин, Андреев, Бобрищев-Пушкин 1-й, Розен, Бестужев-Рюмин, Лунин, Кожевников, Трубецкой (в каземате № 23), Рылеев, Муравьев-Апостол, Каховский, Пестель. Последние названные нами «смертники» были переведены в Кронверкскую куртину из Алексеевского равелина после приговора верховного суда.

В Невской куртине были заключены в разное время два брата Беляевых и Трубецкой (в каземате № 3) — с 15 июля 1826 г. до его отправки в Сибирь.

В куртине у Никольских ворот побывали Фон-Визин и Нарышкин.

Некоторые заключенные называли место своего заточения «камерами на лабораторном дворе» (два брата Беляевых, Бодиско и Дивов) или «лабораторной камерой» (Басаргин, Ивашев и За- валишин).

Мы встретили определенные указания на пребывание в Трубецком бастионе Крюкова Н. П.

Описали свое заключение в какой-то куртине, не зная ее названия: Беляев П., Зубков, Барятинский, Якубович, Лапа и Вад- ковский

По словам А. М. Муравьева, в гарнизонных казармах крепости были настроены клетушки из бревен, и таким образом общие солдатские казармы были превращены в тюрьму с одиночными камерами.

В ряде случаев арестованных помещали на гауптвахту. Значительная часть декабристов прошла через казематы Алексеевского равелина.

При таком обилии мест заключения декабристов в крепости не могло быть единообразия типа заточения. У одних заключенных камеры были довольно обширны, даже в два окна, но у большинства — очень небольшие. Зубков определил размеры своей камеры в какой-то куртине в 6 шагов длины и 5 ширины. Беляев, называя свою камеру гробом, указал один размер — в 4 шага. Якушкин в Алексеевском равелине — 6 шагов длины и 4 ширины. Один из братьев Бестужевых, вспоминая, что комендант крепости Сукин «похоронил его» в одном из гробов Алексеевского равелина, определил размеры камеры в 8 шагов длины и 6 ширины и назвал ее «довольно пространной». У Капниста была камера в два окна. Наиболее значительные размеры камер встретились в воспоминаниях Крюкова Н. П., заключенного в Трубецком бастионе: камера его имела 12 шагов в длину и 6 в ширину. В клетках, устроенных в гарнизонных казармах, можно было сделать по диагонали три-четыре шага. В камере Трубецкого в Кронверкской куртине было 5 шагов в длину и 3 в ширину.

Но у всех этих разнообразных мест заключения в различных куртинах, бастионах и равелинах С.-Петербургской крепости были одни и те же общие черты: невероятная сырость и недостаток света, доходивший до мрака.

Беляев, сидевший в камере «на лабораторном дворе», называл сырость страшной. Басаргин вспоминал «чрезвычайную сырость» в Конверкской куртине: здесь «со стен текло», темнота в камере не позволяла ему делать никакого движения. Он заболел кровохарканием, и его перевели в другой конец куртины в каземат более просторный, но настолько темный, что он долго не мог различить предметы, находившиеся в камере, пока глаза его не освоились с мраком. А. М. Муравьев описал свою камеру как грязную, сырую, мрачную и тесную.

Окна в камерах всюду были замазаны белой краской. В некоторых камерах оставалось незамазанным верхнее стекло. Только в камере декабриста Трубецкого в Алексеевском равелине, как он вспоминал, окно, по неизвестной для него причине, не было замазано. В куртинах окнами служили амбразуры в толстых стенах. Все окна были за железными решетками, и, по словам Бестужева, они были из толстых полос железа. Окно в камере Трубецкого бастиона, где находился Крюков, по словам последнего, было не только за железными решетками, но еще и снабжено поперечной железной полосой с тяжелым замком; при наличии двух рам в толще амбразуры свет тускло проникал в камеру. Однако это окно, должно быть, не было замазано, так как узник видел через куртины другие здания крепости, двоих часовых у ворот, бастион с флагом, Неву, часть Летнего сада и пр. Но можно предположить, что этот вид открывался для заключенного через верхнее стекло рамы, которое, по свидетельству нескольких узников куртин и казарм, оставалось незакрашенным. Впрочем, в те дни, когда происходили похороны Александра I, а затем царицы, были замазаны и эти верхние стекла.

Вследствие сырости и отсутствия солнечного света все камеры изобиловали мокрицами, тараканами и другими насекомыми. Об огромном количестве тараканов вспоминали все заключенные: все стены были покрыты ими сплошь. Не было недостатка и в блохах. Гангеблов вспоминал о своем каземате, в котором будто бы в 1820 году содержались солдаты — участники восстания Семеновского полка: «Кроватью мне служили нары, покрытые какой- то жирной лоснящейся грязью. Низкий свод этого каземата был обвешен паутиной и населен множеством тараканов, стоножек, мокриц и других еще невиданных мною гадов, которые только наполовину высовывались из-под сырых стен».

В некоторых из камер потолки были сводчатые, а у Зубкова этот свод переходил в стену прямо к полу, так что когда голова заключенного упиралась в потолок, ноги его на полу находились от этого свода на расстоянии полутора шагов.

Стены в камерах Адексеевского равелина, этого наиболее частого места заключения, были выбелены известью, но «исчерчены надписями, иероглифами, силуэтами и прочими досужими занятиями живых мертвецов. Ревнивая осторожность тюремщиков тщательно их зачеркивала, и нельзя было не пожалеть об этом. Какую бы страшную замогильную хронику можно было прочитать в сжатых фразах и рисунках страдальцев». Автор этих воспоминаний — Бестужев — разобрал слова прощания заключенного с матерью «на веки», слова, обращенные к брату: «Брат, я решился на самоубийство» [60].

Камеры большей частью отапливались русскими печами с топкой из коридора, но иногда и из самой камеры. Например, Капнист сам мог топить такую печь. В других камерах имелись небольшие железные печи (например, у Басаргина, в «лабораторной камере»). В третьих камерах не было печей, но по верху проходили железные трубы.

Обстановка камер была более или менее одинакова. В камерах Алексеевского равелина она состояла из кровати с тюфяком и «госпитальным одеялом», возле кровати стоял столик с кружкой воды, причем на кружке были вырезаны буквы «А» и «Р» (начальные буквы названия равелина); в одном из углов камеры помещался стульчак для естественных надобностей; кроме того, было два стула, на одном из которых стоял ночник, т. е. лампада, испускавшая при горении большую копоть. На копоть от этих ночников указывают несколько заключенных. Она, по словам Беляева, «проникала в нос и грудь так, что при сморкании и плевании утром все было черно, пока легкие снова не очищались в течение дня». В камере Зубкова в какой-то куртине «кровать состояла из нескольких досок, искусно соединенных железными полосами. Соломенный тюфяк и подушка лежали на двух узких досках с большим пустым промежутком, причем одна доска была значительно толще другой.

В камере у Муравьева в стену была вделана железная цепь, дополнявшая обстановку этой камеры и составлявшая такую ее особенность, которая не встречалась «в других камерах. Цепь предназначалась, очевидно, для приковывания заключенного к стене. Сам Муравьев этой участи не подвергся. Некоторые из его товарищей по процессу носили ножные или ручные кандалы или те и другие вместе. Имеется точное указание, что ручные кандалы представляли собой два браслета, надетых на руки и соединенных между собою не цепью, а металлическим стержнем. Вес кандалов был, как после узнал закованный в них Якушкин, 23 фунта.

Мы уже знаем, что сам царь определял тюремный режим для заключенных декабристов. Несомненно, что от определения Николаем этого режима зависело то или иное питание заключенных. По общему отзыву декабристов, подвергнутых разным режимам, питание было плохое. А. М. Муравьев назвал его отвратительным и объяснил это тем, что деньги, отпускавшиеся на содержание декабристов, расхищались администрацией во главе с плац-майором. Такие заключенные, как Якушкин или Бестужев, получали хлеб и воду. Первый из названных заключенных только на девятый день впервые получил белую булку, когда ему стали давать и горячую пищу *.

Из архивного дела Алексеевского равелина 1826 года можно почерпнуть некоторые официальные сведения, относящиеся к питанию и бытовым условиям узников крепости из числа декабристов. Еще 27 декабря 1825 г. комендант крепости Сукин предложил смотрителю равелина передать плац-майору крепости Подушкину излишнее в равелине белье, а также кровати для выдачи тем заключенным, которые, за переполнением Алексеевского равелина, содержатся в других казематах крепости. Но, должно быть, запас белья не был достаточен и для надобности самого переполненного равелина, так как из записи расходов видно, что в октябре 1826 года было закуплено для одиночных камер равелина постельное белье, ночные бумажные колпаки, салфетки, скатерти, носовые платки— 18 штук, башмаки, халаты, рубахи и пр. Значительные суммы затрачивались на оплату стирки белья — рублей 60—70 в месяц. Повидимому, заключенных водили в какую-то баню, так как за февраль 1826 года показаны расходы на закупку 10 веников в баню для арестантов. Показан расход и на дезинфекцию воздуха в равелине посредством «курения» в арестантских камерах пивного уксуса. Ни у одного из узников мы не встретили указаний на такое очищение воздуха, а между тем расход на это своеобразное дезинфекционное средство показан большой: 31 января 1826 г. куплено ведро такого уксуса, а уже 16 февраля еще два ведра. Наоборот, полное подтверждение порчи в камерах воздуха копотью от ночников дается расходами на конопляное масло для освещения этих камер, а также и на сальные свечи (в январе 1826 г. — 2 пуда 6 фунтов).

Показателем бытовых условий пребывания в Алексеевском равелине является закупка для декабристов 4 замков для ручных оков узников (февраль 1826 г.).

Что касается питания заключенных, то в расходах показаны суммы, затраченные на пищу телесную и, так сказать, на пищу духовную. В перечне закупленных съестных продуктов нет разнообразия. Что же касается духовной пищи, то она была еще менее разнообразна: закупались книжки исключительно религиозного характера. Это были: «священная история, книжки под названием «О подражании Христу», «О подражании пресвятой деве Марии», библия и евангелие» *.

Все эти указания, несомненно, относятся только к декабристам, так как в отчете о расходах прямо указано, что они производились для 17 камер арестованных по делу 14 декабря 1825 г.

В этом же архивном деле имеются указания, показывающие, что в помещении равелина, кроме камер заключенных, находились: канцелярии, комнаты для чиновников, кухня. При равелине тогда были и надворные строения, например, погреб.

Всех арестованных по доставлении в крепость приводили к коменданту, который и направлял их в соответствующие казематы. В казематах с арестантов снимали платье, оставляя им лишь белье, одевали их в особый халат и заменяли собственную обувь арестантскими туфлями. Тут же производилось и надевание оков, если они были предписаны царем. Оковы закреплялись замком.

Декабристы отнеслись к кандалам не так, как этого ожидал Николай. А. М. Муравьев позднее вспоминал, что декабристы носили эти цепи с гордостью, что в их положении была своего рода «поэзия» и они смогли это -попять [61]. Этот автор в записке, написанной им для жены и детей, пояснял, что он написал свои воспоминания с целью показать им, что он страдал «за прекрасное и благородное дело и что он мужественно нес цепи за свободу своего отечества».

Всем заключенным запрещалось переговариваться между собой и разговаривать со стражей. Именно к этому времени относится изобретение братьями Бестужевыми во время их заключения в Алексеевском равелине способа сноситься посредством перестукивания. Далеко не все тюремные сторожа из инвалидной команды были строгими исполнителями суровых предписаний тюремной инструкции.

В одном архивном деле С.-Петербургской крепости я нашел интересное указание на составление какой-то специальной инструкции караулу равелина для охраны декабристов. Комендант крепости Сукин писал 31 декабря 1825 г. смотрителю равелина: «Важность преступления и число присылаемых ныне по высочайшему повелению в равелин арестантов вызвали утверждение особого наставления караулу» *. К сожалению, этого «наставления» в деле не оказалось.

Если это «наставление» учитывало важность преступлений и число арестантов, присланных в равелин, то, повидимому, сторожа из инвалидной команды учитывали это далеко не все. Симпатии, возбужденные в солдатах некоторыми заключенными, и деньги, которыми располагали сами заключенные или их родные, приводили к послаблениям сурового режима. Солдаты не только вступали в секретные разговоры с арестантами, но и становились передатчиками известий от одних заключенных к другим. В воспоминаниях декабристов не один раз встречаются самые теплые отзывы об этих их сторожах из числа нижних чинов. Беляев охарактеризовал этих солдат так: «Ничего сурового, ничего похожего на тюремщиков в этих людях не было». Они остались в его памяти, как «честные и прямодушные» люди. Басаргин охарактеризовал своего стража-тюремщика в самых теплых выражениях. Этот солдат бескорыстно помогал заключенному, чем мог. Такое отношение стражи из числа инвалидов к заключенным проявлялось даже в Алексеевском равелине.

Конечно, наиболее строгим был режим именно в Алексеевском равелине. Здесь господствовало молчание и царила полная тишина. Стража ходила по коридору вдоль камер в мягких туфлях. Здесь была особенно стеснена переписка, разрешение на которую давалось самим царем, этим главным тюремщиком. Тягость заключения увеличивалась от бездействия, отсутствия прогулок и от нервного возбуждения допросов в «судилище», охарактеризованном декабристами, как инквизиция.

Поэтому нисколько не удивительно, что большинство заключенных переносило заточение очень тяжело. Это видно, например, из следующих слов Беляева: «Одиночное, гробовое заключение ужасно... То полное заключение, какому мы сначала подвергались в крепости, хуже казни. Страшно подумать теперь об этом заключении. Куда деваться без всякого занятия со своими мыслями. Воображение работает страшно. Каких страшных чудовищных помыслов и образов оно ни представляло. Куда ни уносились мысли, о чем ни передумал ум, и затем все еще оставалась целая бездна, которую надо было чем-нибудь наполнить» [62].

Еще резче охарактеризовал тягости своего заключения в Петропавловской крепости декабрист Зубков: «Изобретатели виселицы и обезглавливания — благодетели человечества; придумавший одиночное заключение — подлый негодяй; это наказание не телесное, но духовное. Тот, кто не сидел в одиночном заключении, не может представить себе, что это такое» *.

Царь прекрасно знал эту тяжесть одиночного заточения и пользовался этим оружием в борьбе со своими врагами всегда широко и жестоко. Раевский, единомышленник декабристов, арестованный за несколько лет до восстания, писал царю: «Самая отдаленная ссылка, жизнь на Алеутских островах, даже самая ссылка в работы была бы мне знаком величайшей милости в сравнении с ближайшею неволею, которую изведал я бедственным образом» [63].

Мы увидим, что много позднее, через 60 лет, внук Николая I Александр III учел эту тяжесть одиночного заключения в государственных крепостях, создав в Шлиссельбургской крепости так называемую новую тюрьму.

Тяжесть одиночного заключения усугублялась недопущением свиданий. Разрешение на них давалось самим Николаем, и о каждом происшедшем свидании комендант крепости сообщал особым рапортом царю с указанием, с кем и когда произошло свидание. Свидания происходили в доме коменданта и в его присутствии.

В Центральном Государственном военно-историческом архиве мы нашли специальное дело о таких свиданиях декабристов с их родными. Если эти рапорты исчерпывающие, то за период с 24 апреля 1826 г. по 2 сентября того же года произошло всего 14 свиданий у 12 декабристов, из которых двое имели по два свидания. Вот их перечень:

24. апреля в 8 час. вечера — Васильчиков с матерью.
25. апреля в 1 час. пополудни — Фон-Визин с женой.

19 мая в 8 час. вечера — Якушкин с матерью жены.

1. июня в 8 час. — Александр Муравьев с матерью.
2. июня в 9 час. утра — Норов с братом.
3. июня в 6 час. вечера — Пестель с отцом.

13 июня в 1 час. дня — Фон-Визин с женой.

13 июня в 8 час. — Волконский с сестрой и ее дочерью.

25 июня в 9 час. — Волконский с сестрой.

29 июня в 10 час. утра — Ивашев с отцом.

29. июня в 4 часа дня — Искрицкий с отцом.
30. июня в 9 час дня — Штейнгель с женой.

30 июня в 4 час. — Свистунов с матерью.

2 сентября в 7 час. — Никита Муравьев с графиней Чернышевой *.

Если этот список не полный (кажется, правильнее предположить это), то, во всяком случае, повидимому, свидания были редкими.

Одновременно с офицерами стали поступать в Петропавловскую крепость 14 декабря и арестованные солдаты. Раненых привозили на санях. Но в казематах крепости они оставались недолго. В январе 1826 года наибольшая их часть была увезена в Выборгский шлосс и в Кексгольм [64]. Условия содержания в этих старинных крепостях были невыносимо тяжки. В Петропавловской крепости оставались солдаты, выделившиеся своим участием в восстании. Некоторые — унтер-офицеры: Иевлев, фельдфебель Не- женцев, рядовой Никитин и др. — содержались здесь до конца 1826 года, когда были отправлены в гарнизоны Сибири. Самые же активные — лейб-гренадеры: Долговязов, Рытов, Соловьев, Трифонов и Федотов — содержались -в крепости более двух лет (они были приговорены к колоссальному количеству ударов шпицрутенами — 8 тысячам).