§ 18. СУД НАД ДЕКАБРИСТАМИ

Следствие тянулось уже более пяти месяцев. Царь, принимавший все время в нем деятельное участие, видел, что дело о тайных обществах в России уже достаточно выяснилось, что более активные члены этих обществ и участники восстания уже раскрыты, а потому и торопил представление ему окончательного донесения о достигнутых результатах.

Делопроизводитель комиссии Боровков сообщает в своих воспоминаниях, что, занятый составлением заключительных сводок о каждом привлеченном к следствию, он не имел возможности быстро удовлетворить желание царя о представлении ему донесения от имени следственной комиссии. Один из членов министерства иностранных дел, Блудов, составлял для «обработки» общественного мнения за границей информационную статью в иностранную печать. Ему были открыты доступы ко всем следственным делам комиссии. Боровков в ответ на постоянные поторапли- вания председателя следственной комиссии предложил поручить Блудову внести небольшие изменения в подготовленную им статью для иностранной печати и представить ее царю как окончательное донесение о завершении следствия. Так и было сделано, и газетная статья превратилась в обвинительный акт.

Этим объясняется, что донесение по своему содержанию и характеру своего изложения напоминает не обвинительное заключение, а политический памфлет, написанный в защиту российского самодержавия и в целях наивозможно большей дискредитации участников тайных обществ и восстания в глазах зарубежного и русского общественного мнения. Беспристрастия, полноты, спокойствия тона, хотя бы наружно выдержанной официальной объективности документа первостепенной государственной важности здесь совсем нет.

Донесение ни в какой степени не отвечает требованиям следственного акта.

Приведем несколько примеров, чтобы показать, насколько не отвечало требованиям следственного акта это донесение с точки зрения доказательств и улик. Нижеприводимые выдержки имеют тем большее значение, что в то время господствовала система формальных доказательств.

Так, например, мы встречаем следующее выражение: «Если верить показаниям одного постороннего свидетеля, не подтвержденным изветами допрошенных, составлявшие сию управу располагались тогда действовать на общее мнение изданием особого дешевого журнала, писем, карикатур и хотели иметь для того литографию за границею и тайную типографию в отдаленной от столицы деревне» Донесение не называет этого свидетеля совсем. В других местах встречаем такие же ссылки на неведомых свидетелей: «Буде верить некоторым показаниям» [78]. Казалось бы, при таких оговорках, как «если верить», «буде верить», тем более следовало бы назвать свидетелей, но этого не делается. Не стеснялось донесение приводить бездоказательные утверждения, в достоверность которых едва ли само верило, но которые в газетной статье могли произвести на некоторых впечатление сенсации. Так, в донесении читаем: «Как показывает сообщник, обвинитель Пестеля, он хотел для себя власти царской» [79]. Тут же рядом приводятся показания Поджио без обозначения его имени; а между тем среди декабристов было два брата Поджио.

Не делая необходимых ссылок в подтверждение правильности тех или иных выставленных в нем фактов, донесение загромождено сведениями об участии в обществе лиц, уже давно перед тем умерших.

Характер самого изложения в донесении иногда прямо неприличен для документа подобного рода, как несвойственный ему, напоминающий хлесткий тон газетного корреспондента, который не забывает и повеселить своего читателя. Батенков, например, изображается как честолюбец, мечтавший стать «историческим лицом»: 14 декабря Батенков будто бы «проснулся с мыслью о своем будущем величии, как члена верховного правления». Конец мечтам положила повестка о присяге; он «спешил присягнуть, забыв о планах для перемен в государстве, о славе быть в числе правителей и желая только, чтобы скорее переловили бунтовщиков» [80]. Напомним, что Батенков был приговорен к каторге на 20 лет, сокращенной до 15 лет, но по заточении в Алексеевский равелин провел в нем 20 лет, после чего был сослан на поселение в Томск.

Не только Батенкова, но и многих других донесение изображает как честолюбцев, для которых на первом месте были личные выгоды, а не общие политические цели переворота. Отдельные декабристы изображаются как хвастуны и обманщики, и такая характеристика обобщается и распространяется на декабристов вообще. «Обманывая друг друга... по всегдашнему обыкновению в заговорах, они часто сами были ослеплены своими вымыслами...» [81] и т. (П.

Донесение явно стремится изобразить декабристов в таких красках, чтобы уменьшить симпатии к ним со стороны тех, кто мог бы им сочувствовать.

штриха о них официальный акт не приводит, старательно обходя их полным молчанием. Одни из них — обманщики, другие — простоватые, обманутые. «Их совещания в сии последние дни представляли страшную смесь зверства и легкомыслия, буйной непокорности властям законным и слепого повиновения неизвестному начальству, будто бы ими избранному» 7 — говорит донесение и старательно подбирает все, что было говорено в пылу раздражения, горячего возбуждения. Так с особой подробностью отмечается все сказанное кем-либо на тему об убийстве царя, истреблении царской фамилии — вроде того, что Якубович будто даже скрежетал от досады, узнав, что Александр умер естественной смертью и ему, Якубовичу, не удалось стать его убийцей [82].

Точно так же о Дивове говорится, что он «даже старался превзойти Арбузова и Завалишина в изъявлении кровожадности» и т. д.

В донесении никак нельзя видеть общей сводки всего того, что следственная комиссия получила в результате своей работы относительно участия отдельных лиц в тайных обществах, заговоре и восстании. Здесь даже не упомянуты полностью привлеченные к следствию и не выяснена степень вины многих из них. Иногда называются их фамилии целыми «пачками», а между тем впоследствии верховный уголовный суд распределил их по самым различным группам. Наряду с давно умершими перечисляются случайно те или другие, в отношении которых считалось возможным закончить дело без предания их суду.

В рассмотренных нами подлинных журналах следственной комиссии мы нашли в протоколе от 28 мая 1826 г. (заседание СХІІІ) указание на «высочайшее» повеление: «(вследствие объявленной лично государем^ императором комитету высочайшей воли, чтобы находящихся под следствием лиц не распределять по разрядам, положили: разрядами не заниматься» [83]. Это личное распоряжение царя лишний раз показывает, насколько он был хо зяином следствия.

Наряду с явной тенденциозностью изложения комиссия обходит молчанием «щекотливые» факты знаменательного 14 декабря, а именно, расстрел восставших картечью по приказу самого царя, залпы вдоль улиц по уже убегавшему народу и пр.

Значительная часть донесения излагает историю образования и развития тайных обществ в России. Этот очерк составлен на основе показаний тех или других декабристов, но с той разницей, что из него выключены всякие указания на те социальные и политические язвы России, которые оказали определяющее влияние на развитие заговора.

Самих декабристов содержание донесения возмутило сильнее, чем даже приговор. Уже будучи в Сибири, они составили коллективный протест против него, надеясь, что при посредстве сестры Лунина этот протест удастся напечатать за границей. Один из экземпляров такого опровержения был зарыт и не найден, а другой — пропал у Лунина, вновь арестованного и заключенного в каторжную тюрьму. В воспоминаниях отдельных декабристов находим строки, полные глубокого возхмущения донесением. Так, Штейнгель писал, что доклад комиссии вышел таким, каким он непременно и должен был выйти, когда обвиняемые заперты и безгласны, а обвинители, заинтересованные в исходе дела, облекают свои действия искусной тканью лжи и стараются показать свое, будто бы беспристрастие [85].

Донесение до его подписания членами комиссии было представлено царю в виде проекта. При прочтении его у царя присутствовали, кроме членов следственной комиссии, также еще несколько особо приглашенных лиц и в том числе Сперанский. Только после такого предварительного ознакомления с донесением -и одобрения его царем оно было подписано членами комиссии и скреплено Блудовым. Оно «по высочайшему повелению» было издано отдельной брошюрой, приложено ко всем русским газетам и переведено для заграницы на французский язык.

Донесение было помечено 30 мая 1826 г. Работа комиссии продолжалась и после этого — до 25 июня, когда последовало ее закрытие.

За это время Боровков составил сводные заключения о тех привлеченных к следствию, которые не были преданы ни верховному уголовному суду, ни военному. Из общего числа 570 лиц, включенных в «алфавит членов бывших злоумышленных тайных обществ», 290 человек не подверглись никаким наказаниям и взысканиям, а именно: 34 освобождены с оправдательными аттестатами, 155 человек признаны не принадлежавшими к тайным обществам, относительно 120 человек комиссия оставила сведения без внимания, 10 человек были занесены по недоразумению и 11 человек были доносителями. Боровков в своих воспоминаниях определяет число привлеченных к суду или к дисциплинарной административной ответственности цифрой 289, причем из этих лиц 131 были преданы верховному уголовному суду или военному, 124 по повелению Николая I были переведены в другие полки или на другую службу, отданы под надзор полиции или для дальнейшего следствия, 4 высланы за границу. Кроме того, судьба 9 не была определена и 21 умерли до начала следствия или во время его [86].

Освобождению от ответственности перед судом подлежали по представлениям следственной комисси те бывшие члены «Союза благоденствия», которые не знали истинных целей общества, а также вышедшие из общества после его закрытия в 1821 году и удалившиеся из союза со времени закрытия правительством в 1822 году всех тайных обществ в России. Подлежали освобождению от суда также и те, кто знал о существовании обществ или приготовлении мятежа и не донес об этом властям. Такая формулировка давала простор произволу при освобождении от ответственности одних и предании суду других. На произвол комиссии в этом отношении указывали в своих воспоминаниях декабристы, и активнейшему работнику комиссии Боровкову приходилось в своих мемуарах оправдываться от упреков и пристрастия. Изучение архивных дел о декабристах впоследствии даст возможность выявить это пристрастие, в наличии которого не приходится сомневаться: личным связям, знакомствам, покровительству «власть имущих» принадлежала тогда такая сила, которая не могла не быть использована.

Но царь всю пристрастность в этом процессе, начиная со своей собственной, так ярко проявленной им на допросах декабристов, прикрывал пышными фразами манифеста от 1 июня об учреждении верховного уголовного суда.

В этом манифесте царь, вмешивавшийся даже в мелочи процесса, заранее уготовивший виселицу для обвиняемых, лицемерно требует от суда «справедливости, справедливости нелицеприятной, ничем не колеблемой, на законе и силе доказательств утверждаемой». Тут же воздается хвала беспристрастию и трудам следственной комиссии: «...в течение с лишком пяти месяцев ежедневно занимаясь вверенным ей делом, трудами поистине неусыпными, сличая и проверяя каждое обстоятельство, каждое показание, каждое происшествие, устраняя вероятности, отвергая мнимые подозрения, утверждаясь на единой очевидности, на собственном признании обвиняемых или на уликах, ничем не опровергаемых, и, вместе с тем, предоставляя им все возможные способы к оправданию, комиссия, наконец, достигла цели, ей предназначенной...»[87].

Верховный уголовный суд был составлен из членов Государственного совета, святейшего Синода, Сената и особо назначенных высших военных и гражданских чинов. Председателем суда был назначен князь Лопухин, его заместителем — князь Куракин. Исполнение обязанностей генерал-прокурора было возложено на министра юстиции князя Лобанова-Ростовского.

Список членов суда представляет несомненный интерес. Это— самые верхи бюрократии в гражданских и военных мундирах и рясах. Это были придворные и чиновники, в послушном исполнении которыми воли царя нельзя было сомневаться, хотя один из них — либеральный член Государственного совета Мордвинов — все же голосовал против смертной казни, а другой — Шишков — находил неправильным все произведенное голосование и подал особое мнение, о котором скажем ниже и которое царь оставил без ответа. Список интересен также и по обилию в нем титулованной знати [88].

Всего членов верховного уголовного суда было 72. В этом числе было членов Государственного совета—18, членов Синода— 3, сенаторов — 36 и особо назначенных— 15 человек. Среди членов суда оказалось титулованных 21 человек, т. е. почти 30% его состава (кстати скажем, что из 121 обвиняемого 12 человек, т. е. 10%, были людьми титулованными). Если вспомнить, что члены суда вместе с тем занимали самые высшие должности на гражданской, военной и церковной службе, то надо признать, что от такого состава суда нельзя было ожидать никакого намека на независимость. Так оно и случилось.

Назначение членом верховного уголовного суда рассматривалось как акт монаршего доверия и как знак почета. Хотя старинный русский обычай «местничества» давно был отменен, но фактически он в той или иной мере продолжал существовать и в суде над декабристами проявился ярко, а вместе с тем и смешно. Для бюрократов оказалось далеко не безразличным, в каком порядке они будут перечислены в указе о назначении их членами верховного суда и как они будут размещены в креслах за судейским столом. Сперанский запрашивал начальника главного штаба барона Дибича, через которого он вел сношения с царем, когда не сносился лично, как разместить в указе особо назначенных для присутствия в суде высших военных и гражданских чинов. По вопросу же о размещении членов суда за столом Сперанский извещал того же Дибича, что на особом совещании министр юстиции и председатель верховного суда полагали председателя с его заместителем посадить в центре, по правую сторону — членов Госу- дарственного совета, а налево — членов Синода; за членами Государственного совета разместить членов Сената; а за членами Синода — особо назначенных членов 1.

Переходя к вопросу о суде над декабристами, мы должны отметить, что и здесь царь остался фактически единственным судьей, хотя и укрылся за 72 спинами назначенных им сановников. Он действовал здесь, главным образом, через Сперанского.

Истинная роль Сперанского в процессе декабристов раскрылась благодаря сохранившимся архивным материалам. Открытие было совсем неожиданное. С особой подробностью раскрыта эта роль Сперанского Голициным в его статье «Сперанский в Верховном уголовном суде над декабристами». Еще ранее, но в значительно меньшей степени, было раскрыто это участие Сперанского Щеголевым.

Такое поведение известного своим либерализмом Сперанского объясняется, по нашему мнению, близким знакомством Сперанского со многими декабристами и его опасением быть привлеченным к ответственности по возбужденному против них делу. Он желал устранить самую возможность подозрения царя в сочувствии заговорщикам.

Теперь документально доказано, что Сперанский, постоянно сносясь с государем, подготовил многочисленные материалы по организации рассмотрения дела в верховном суде, разработал формы и содержание различных судебных бумаг, обосновал юридическую сторону процесса, подсказал разделение обвиняемых на разряды по тяжести вины и наказания. Из-под его пера вышли не только приговор суда, но и манифесты, и указы царя, связанные с процессом, и даже некоторые письма, подписанные не им, но сочиненные лично им самим.

Уже известный нам манифест от 1 июня о предании декабристов верховному уголовному суду с пышными фразами о беспристрастии и справедливости был составлен Сперанским. Он же разработал «дополнительные статьи обряда в заседаниях верховного уголовного суда». Николай их утвердил.

Эти статьи указали, что день и час открытия заседаний верховного суда определяются «высочайшим разрешением». Члены суда собираются в помещении Сената. Присутствие открывается чтением манифеста об учреждении суда. Министр юстиции представляет суду акты следственной комиссии для их прочтения. Далее статья указывает, что по прежним примерам не весь суд в полном составе, а избранная им комиссия производила проверку следственных актов- Теперь из найденных в архиве записок и черновиков Сперанского видно, что, указывая на прошлые примеры, он имел в виду политические процессы екатерининских времен, а именно: процесс Мировича, пытавшегося освободить из Шлиссельбургской крепости императора Иоанна Антоновича, также процесс о московском бунте 1771 года и дело Пугачева, который также допрашивался не всем судом, а избранной из его состава ревизионной комиссией. Самый состав суда по процессу декабристов был подсказан Сперанскому названными тремя политическими процессами при Екатерине.

Все вопросы в суде разрешаются большинством голосов. Протоколы ведутся обер-прокурором с двумя его помощниками. В протоколах записываются мнения членов, не согласных с большинством. Не допускается подача мнений в письменном виде.

После проверки следствия ревизионной комиссией и выслушивания ее мнения суд приступает к рассмотрению обвинения. В этих целях прочитываются из актов записки о каждом подсудимом.

После прочтения записок о каждом подсудимом на разрешение суда ставятся три следующих вопроса: 1) в чем состоит общая вина подсудимых, 2) какое наказание положено за эту вйну по законам, 3) , имеются ли обстоятельства, увеличивающие или уменьшающие вину подсудимых.

Сперанский предусмотрел своими «правилами» выбор из состава суда особой комиссии для разбивки подсудимых на разряды по степени их виновности. Одновременно выясняется и следуемое каждому наказание. Приговор суда под названием «доклада» представляется царю на его «усмотрение».

Таково в основных чертах содержание «дополнительных статей». Название их «дополнительными» не вполне отвечает положению дела, так как в сущности эти «статьи» определяли ход процесса не «дополнительно», а целиком. Процесс проходил безгласно. Подсудимые перед судом не присутствовали, и суд в полном составе впервые увидел их уже после утверждения приговора судом — при ^го объявлении. До этого момента подсудимые вызывались лишь в ревизионные комиссии. Именно так решил сам царь, рассмотрев записку Сперанского на этот предмет. Царь же решил, по проекту Сперанского, что заседание суда должно ограничиться предложением каждому обвиняемому всего лишь трех вопросов: 1) его ли рукой подписаны показания, 2) добровольно ли они подписаны и 3) были ли ему даны очные ставки.

Таким образом, то, что мы называем «судебным заседанием», было упрощено до крайней степени. При условии, что вся проверка предварительного следствия сводилась лишь к тому, что три члена ревизионной комиссии вызывают в помещение Петропавловской крепости поодиночке подсудимых и ограничиваются удостоверением в подлинности их подписей, — при таких условиях проверка носила чисто формальный характер. Добавим к этому, что обвиняемым не было объявлено о предании их суду. Ревизионных комиссий было избрано три, по три члена в каждой. В каждую комиссию избиралось по одному члену от Государственного совета, Сената и от особо назначенных членов. Так как членов Синода было всего трое, то представителей от них в комиссии не избиралось. Еще в стадии образования верховного суда возникал вопрос об увеличении числа членов от Синода, но от этого отказались по любопытным соображениям: представителям церкви считалось неудобным подписывать смертные приговоры и потому увеличение их числа приводило бы к уменьшению голосов за смертную казнь.

Одна из ревизионных комиссий занялась удостоверением подлинности подписей членов Северного общества, другая — Южного и третья — Общества соединенных славян. Вся эта процедура закончилась очень быстро—в один день. Все 121 человек обвиняемых ответили утвердительно на поставленные им указанные выше три вопроса, и только пятеро подали еще добавочные письменные объяснения.

10 июня верховный суд, выслушав донесение ревизионных комиссий, избрал комиссию для установления разрядов виновности. Из числа девяти избранных членов наибольшее число голосов (47 голосов) получил Сперанский.

Эта комиссия о разрядах имела семь заседаний между 11 и 27 июня. Имеются все основания говорить, что и эта работа была выполнена Сперанским. Он разработал план для составления особых извлечений из материалов следствия о каждом подсудимом. Такие извлечения делались чиновниками под наблюдением Сперанского. В виде образчиков для них он сам лично составил также записки о іпяти подсудимых (Каховском, Арбузове, Лаппе, Фоке, Кожевникове). План для извлечений включал две части: первая из них заключала указание обстоятельств, доказывающих вину обвиняемого, а вторая содержала указание на смягчающие вину условия.

В числе обстоятельств, выясняющих степень виновности, Сперанским указаны, между прочим, следующие: участие в учреждении общества, привлечение других членов в общество, произнесение речей в заседаниях, составление сочинений, возбуждение к мятежу, «предательство государства», умысел на цареубийство, подстрекательство на цареубийство, совершение убийства.

К числу обстоятельств, уменьшавших вину, были отнесены, между прочим, молодой возраст при вступлении в общество, а именно 21 год, кратковременность пребывания в обществе (если оно не было отягощено возбуждением к мятежу или умыслом на цареубийство и пр.), проявление раскаяния с полным выходом из общества или на время, «скорое и добровольное признание при следствии без наличия улик» и пр.

Для деления подсудимых по тяжести вины на разряды тот же Сперанский отметил три главных рода преступления: 1) цареубийство, 2) бунт, 3) воинский мятеж. Каждый из названных трех родов преступлений делился Сперанским на виды, или степени, виновности. 28 июня комиссия приняла проект разнесения подсудимых по разрядам. Прежде чем такой проект был доложен верховному суду, Сперанский в тот же день переслал его министру юстиции со своим письмом, в котором просил позволения прийти к нему утром на следующий день в 8 часов, т. е. до начала заседания суда. Он обещал представить добавочно «нужные словесно по сему предмету изъяснения».

Теперь, «по высочайшему повелению», суд должен был заседать утром и вечером. Сперанский составил для председателя суда план заседаний суда на 11 дней с указанием, какие вопросы должны быть разрешены в каждый день заседания, днем и вечером. Воспроизведение этого плана в статье Голицина занимает две страницы мелкого печатного шрифта. В виде примера ограничимся воспроизведением здесь плана заседания на утро 29 июня:

«О подсудимых, не вошедших в разряды (речь идет о пяти обвиняемых, впоследствии повешенных. — М. Г.). Находит ли суд преступления сих подсудимых самыми высшими, какие есть во всем деле. О подсудимых первого разряда. Вопрос: находит ли суд всех подсудимых по списку, в первом разряде состоящих, действительно к сему разряду принадлежащими».

Так Сперанский не только составлял план заседания, но подсказывал председателю и редакцию вопросов для разрешения судом. Сперанский подсказывал и самое наказание, которое следовало подсудимым каждого разряда, кроме поставленных вне разряда. Надо сказать, что в отношении каждого разряда он проектировал тут же и обращение суда к царю о смягчении наказания. Но суд в вопросах репрессии шел дальше Сперанского.

По вопросу о роде наказания для пяти поставленных вне разряда Сперанский на баллотировочном листе указал 19-й артикул Воинского устава 1716 г., т. е. предложил смертную казнь четвертованием. За этот вид наказания высказались еще 63 члена; двое подали голоса за простую, неквалифицированную казнь и один, как мы указывали выше, — адмирал Мордвинов, — высказался против смертной казни, находя, что она противоречит указам Елизаветы 29 апреля 1753 г. и 30 сентября 1754 г., «Наказу» Екатерины и указу Павла 13 апреля 1799 г., гласящим об отмене смертной казни. Вместо казни он предлагал, «положа голову на плаху, сослать в каторжную работу».

Сперанский проектировал смертную казнь для первого разряда. Верховный суд решил карать ею также преступления второго и третьего разряда. Суд пошел далее Сперанского и по некоторым другим разрядам.

Приняв схему наказаний по разрядам преступлений, суд приступил к назначению наказаний каждому подсудимому, смотря по тому разряду, к которому он был отнесен. Перед началом такого голосования было доложено особое мнение Сперанского и других семи членов суда о необходимости вместо смертной казни по второму и третьему разрядам ограничиться для второго разряда положением головы на плаху и вечной каторгой, а для третьего — временной каторгой. Суд согласился с этим предложением большинством в 48 голосов против 15.

По вопросу о смертной казни члены Синода приложили особую записку. Содержание этой записки производит самое отвратительное впечатление своею двойственностью, гнусным лицемерием. В ней мы читаем: «1826 г. июля 5 дня нижеподписавшиеся святейшего Синода члены, слушая в верховном уголовном суде следствие о государственных преступниках Пестеле, Рылееве и других их сообщниках, умышлявших на цареубийство и введение в России республиканского правления, и видя собственное их во всем признание и совершенное обличение, согласуемся, что сии государственные преступники достойны жесточайшей казни, а, следовательно, какая будет сентенция, от оной не отрицаемся, но поелику мы духовного звания, то к подписанию сентенции приступить не можем». Таким образом, эти два митрополита и один архиерей показали себя вполне достойными преемниками Понтия Пилата.

Но найденные Голициным в архиве материалы не оставляют никакого сомнения, что представители святейшего Синода сделали свое «христианское» заявление не по собственному почину, а под диктовку Сперанского. В его выписках из дела казненного Миро- вича имеется такое замечание: «На подлинном приговоре духовные особы означили, что они согласуются и признают виновных достойными жесточайшей казни, следственно, какая по тому будет заключена сентенция, от оной не отрицаются; но по духовному сану к подписанию на смерть сентенции приступить не могут». Сперанский явился здесь ревнителем исторической преемственности исполнения высшими чинами духовенства их постыдной двоедушной роли.

При голосовании в верховном суде наказаний отдельным подсудимым решено было считать решением всего суда то мнение, которое соберет относительное большинство, хотя бы за него голосовало и менее половины всего числа членов суда. Бывали случаи, что решением суда считалось принятое всего 16 голосами.

Против такого способа исчисления большинства подал протест адмирал Шишков. Сам он по болезни при голосовании не присутствовал и в нем не участвовал. Председатель суда счел мнение Шишкова запоздалым. Тогда Шишков написал самому государю, но тот оставил его письмо без ответа.

Одиночная камера в одной из куртин Петропавловской крепости. Зарисована Зубковым, заключенным по процессу декабристов в январе 1826 года.

Одиночная камера в одной из куртин Петропавловской крепости. Зарисована Зубковым, заключенным по процессу декабристов в январе 1826 года.

Выборгский замок — место заточения декабристов и других заключенных. Из книги М. А. Лялина «Очерк истории Финляндии от древнейших времен до начала

XX столетия», СПБ, 1908,

Сношения Сперанского с царем происходили и в ответственный момент установления репрессии по разрядам. Из-за поездки в Царское село, Сперанскому пришлось пропустить одно заседание. Об этом посещении царь в своей записке к Дибичу писал, что имел со Сперанским длинную беседу. «Она прошла спокойно и дружественно, и он принес повинную». Неизвестно, в чем пришлось виниться Сперанскому перед царем. Поскольку он был связан с ним лишь рассмотрением дела в верховном суде, можно предполагать, что царь остался недоволен каким-либо из моментов суда.

Для составления приговора была избрана комиссия, но проект его весь написан Сперанским. Этот проект был принят верховным судом 8 июля. По своему содержанию он не похож на обычные приговоры суда. Официальное наименование этого документа — «Всеподданнейший доклад верховного уголовного суда». Он состоит из двух частей. В первой части верховный суд описывает порядок производства данного дела, чтобы подчеркнуть исполнение им воли царя —искать «единого», «справедливости, справедливости нелицеприятной». Впрочем, суд не смог удержаться, чтобы и здесь не сказать, как с «новой силой» возбуждались в нем «все прежние чувства ужаса и омерзения». В противоположность донесению следственной комиссии в докладе суда нет ни упоминания о возникновении тайных обществ, ни описания фактической стороны заговора. Как и в донесении, самое восстание 14 декабря обходится молчанием. Но хотя и в этом акте нет ни одной ссылки на статьи законов, тем не менее имеется налицо юридическая часть. Она заключается в подведении действий подсудимых под «три рода преступлений: 1) цареубийство, 2) бунт и 3) воинский мятеж», предусмотренные так называемыми «первыми двумя пунктами».

Здесь повторяются выводы той комиссии, которая устанавливала разряды преступлений. Как и в донесении разрядной комиссии, делаются по каждому роду преступления различия между простым знанием об умысле, согласием участвовать в умышленном преступлении и подстрекательством на совершение задуманного преступления.

В докладе суда были установлены 11 разрядов осужденных с назначением каждому разряду таких наказаний:

5 человек вне разряда — смертная казнь четвертованием; 31 человек 1-го разряда — смертная казнь отсечением головы; 17 человек 2-го разряда — политическая смерть (т. е. положение головы на плаху) и ссылка в каторжную работу навечно; 2 человека 3-го разряда — ссылка в каторжную работу навечно; 38 человек 4-го, 5-го, 6-го и 7-го разрядов — срочные каторжные работы

10              М. Н. Геряет, т. И

Выборгский замок — место заточения декабристов и других заключенных. Из книги М. А. Лялина «Очерк истории Финляндии от древнейших времен до начала

XX столетия», СПБ, 1908.

на разные сроки с последующим поселением; 15 человек 8-го разряда — лишение чинов, дворянства и ссылка на вечное поселение; 3 человека 9-го разряда — лишение чинов и дворянства и ссылка в Сибирь; 1 человека 10-го разряда — разжалование в солдаты до выслуги; 8 человек 11-го разряда — лишение чинов и разжалование в солдаты с выслугой.

Вторая часть доклада представляет собой «Роспись государственным преступникам, приговором верховного уголовного суда осуждаемым к разным казням и наказаниям». В ней по разрядам и поименно перечислены все осужденные к различным наказаниям с указанием, очень кратко, вины каждого. В виде примера воспроизведем описание вины Пестеля, занимающего первое место среди приговоренных к четвертованию. Вина его изображена в таких выражениях: «Имел умысел на цареубийство; изыскивал к тому средства, избирал и назначал лиц к совершению оного; умышлял на истребление императорской фамилии и с хладнокровием исчислял всех ее членов, на жертву обреченных, и возбуждал к тому и других; учреждал и с неограниченной властью управлял Южным тайным обществом, имевшим целью бунт и введение республиканского правления; составлял планы, устав, конституцию; возбуждал и приготовлял к бунту; участвовал в умысле отторжения областей от империи и принимал дальнейшие меры к распространению общества привлечением других» [89].

Это образец распространенного перечня преступлений. Впрочем, у Бестужева-Рюмина, также приговоренного к четвертованию, этот перечень вдвое пространнее. Но в большинстве случаев перечень действий, поставленных в вину, дается всего в нескольких строках. Образчиком короткого перечня является, например, такой текст, который мы находим при фамилии графа Чернышева: «Знал об умысле на цареубийство и принадлежал к тайному обществу со знанием цели» (приговорен судом на 4 года в каторжные работы и затем к поселению).

Что касается статей законов, то приговор суда, как мы знаем, не ссылается на них в тексте своей первой части; не указывает он их и тогда, когда .говорит о вине и наказании каждого в отдельности. Но к докладу верховного суда царю приложены выписки из законов. Они довольно обширны и состоят в дословном приведении текста статей из Уложения Алексея Михайловича 1649 года, Воинского устава 1716 года, Морского устава 1720 года, указов 29 апреля 1753 г. и 30 сентября 1754 г., манифестов 21 февраля 1762 г. и 24 октября 1762 г., приговора по делу Мировича от 9 сентября 1764 г., указа 10 ноября 1771 г. по делу о бунте в Москве,

приговора по делу Пугачева 10 января 1775 г., указа 11 ноября 1767 г., «Наказа комиссии о сочинении проекта нового уложения» 30 июля 1767 г., «Жалованной грамоты дворянству» 1785 г., указа 20 апреля 1799 г., журнала Государственного совета от 16 ноября 1814 г., Полевого уголовного уложения для большой действующей армии от 12 января 1813 г., воинских процессов 1816 года.

Из второй главы Уложения Алексея Михайловича приведен текст ст. ст. 1, 2, 19—21. Первая из этих статей карает смертью за умышление злого дела на царское величество. Вторая статья казнит смертью за государственную измену. Ст. 19 грозит смертью за недоносительство о заговоре на государя. Ст. ст. 20 и 21 устанавливают смертную казнь за «скоп и заговор» против царя, государевых бояр и пр.

Из Воинского устава приведен текст 19 артикула, на который сослался в своем баллотировочном листе Сперанский: «Если кто подданный войско вооружит или оружие предпримет против его величества, или умышлять будет помянутое величество полонить или убить, или учинить ему какое насильство, тогда имеют тот и все оные, которые в том вспомогали или советы свои подали, яко оскорбители величества четвертованы быть и их пожитки забраны. Толкование: Такожде равное наказание чинится над тем, которого преступление, хотя к действу и не произведено, но токмо его воля и хотение к тому было, и над оным, который о том сведом был и не известил». Артикул 20 грозит отсечением головы тому, кто «...против его величества особы хулительными словами погрешит» и пр. Артикул 127 приравнивает умысел на измену к совершению измены; артикулы 135—137 говорят о бунте, и в силу артикула 137 «...всякий бунт, возмущение и упрямство без всякой милости имеет быть виселицей наказан».

Приведенные в выписке тексты 1-го и 2-го пунктов из книги 1 главы Морского устава 1720 года повторяют в основном содержание приведенных статей артикулов Воинского устава 1716 года, и первый из названных пунктов устанавливает смертную казнь через четвертование.

Кроме уже приведенных узаконений о составе преступлений «против первых двух пунктов», цитируемая нами выписка из делопроизводства верховного уголовного суда приводит также тексты нескольких статей Полевого уголовного уложения для большой действующей армии 12 января 1813 г.: «За измену полагается смертная казнь».

Итак, в то время, как Уложение Алексея Михайловича, назначая за преступление против величества смертную казнь, не определяло ее вида, Воинский и Морской уставы определенно указывали четвертование.

Указ о предании декабристов верховному уголовному суду не требовал применения военных законов. Хотя Воинский устав имел силу и общего кодекса, но в отношении способа совершения смертной казни Воинский устав вступал в коллизию с основным законодательным сборником — с Уложением Алексея Михайловича, которое в данном случае не определяло, как мы только что сказали, способа совершения смертной казни. На практике смертная казнь четвертованием нигде в России в XIX в. ни разу не совершалась. Но Сперанский, а за ним и верховный уголовный суд высказались для пятерых осужденных именно за четвертование. Сперанский мог обосновать это с юридической стороны практикой суда времен Екатерины, когда приговоры по делу Пугачева и по процессу Мировича определяли четвертование осужденных. Приговор пяти декабристов к четвертованию выделял этих осужденных из общего числа приговоренных к смерти и давал возможность царю проявить его «милосердие» заменою четвертования повешением, w Но мы знаем, что адмирал Мордвинов высказался против смертной казни. Он обосновывал свое мнение ссылкою на узаконения, текст которых был приведен Сперанским в его приложении к приговору верховного суда. Указ 29 апреля 1753 г., предписывая не исполнять смертных приговоров, не делал никаких исключений из этого по политическим преступлениям. Именно на такой точке зрения стоял и указ Павла 20 апреля 1799 г. Этот указ исходил из утверждения, что «запрещение смертной казни по силе общих государственных узаконений» существует в «нашей империи». На стороне Мордвинова были, впрочем, лишь одни «слова» этих двух указов, а против него — вся российская практика самодержавия с замаскированной смертной казнью под кнутом, плетьми, палками, шпицрутенами Елизаветы, Екатерины, Павла и других.

Выписки из других узаконений имеют второстепенное отношение к процессу декабристов. Таковы предписания Духовного регламента, требующие от священников доносить власти о государственных преступлениях и об умысле на них, если об этом стало известно на исповеди. Таковы же выписки из указа об уничтожении тайной канцелярии розыскных дел (манифест 21 февраля 1762 г.). Этот манифест не помешал Николаю I учредить «тайный комитет» для расследования дела о тайных обществах и восстании 14 декабря 1825 г. Указ 11 ноября 1767 г. об отмене пыток не остановил членов следственной комиссии от использования таких приемов, о которых мы знаем из нашего предшествующего изложения. Выдержки из «Наказа» Екатерины и «Жалованной дворянству грамоты» с запретом телесных наказаний для дворян не остановили самого Николая от заковывания декабристов в ручные и ножные кандалы.

Обилие выписок из законов при полном отсутствии ссылок на них в приговоре верховного суда вызывает вопрос: для чего же было все это проделано. Казалось бы, что в приговоре должно было найти свое отражение это обилие, разнообразие и противоречие законов. Этого не произошло ни в какой мере. Объяснение этому надо искать в том, что юридическая сторона в процессе была совершенно заслонена политической. Но вместе с тем приведение такого обилия выписок из законов, хотя бы и в приложении к приговору, а не в нем самом, без всяких пояснений, почему 19 артикул предпочтен Уложению 1649 года и Полевому уложению, придавало приговору внешний вид законности и обоснованности.

10 июля последовал указ верховному уголовному суду о конфирмации приговора. Этим указом в отношении пяти человек, приговоренных к четвертованию, было повелено верховному суду самому определить их участь. Наказания же прочих осужденных были смягчены в различной степени, а именно: 31 человек, приговоренные к смертной казни через отсечение головы, подлежали: 25 человек ссылке в каторжные работы пожизненно, а остальные шесть — на 20 лет каждый. Вместо присуждения к положению головы на плаху и вечной каторге последовало осуждение в каторгу на 20 лет; вместо каторги на 15 лет была назначена каторга на 12 лет, вместо 12 — на 10, вместо 8 — на 6 и т. д.