Глава пятая ПОЗНАВАТЕЛЬНЫЕ ЗАДАЧИ И ПРОБЛЕМЫ МЕТОДА СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ НАУК

1

Социальное хозяйство, понятие которого было установлено выше, может быть [и] фактически является предметом познания группысоциально-экопомическихнаук^[44]*. Познавательный идеал этих наук с формально-логической точки зрения является тем же, что и познавательный идеал других наук.

между явлениями. Ho если всякий шаг познапия, какую бы форму он пи принимал, по существу состоит в установлении отношений и связей между явлениями или, что по существу то же, между элементами явлений, TO отсюда не следует, что установление любого отношения между явлениями есть уже полная реализация идеала познапия. B действительности опо может быть и обычно является лишь началом или каким-то этапом на пути к реализации этого идеала. Познание действительности представляет собой не просто совокупность установленных между явлениями связей, а систему необходимых и однозначных связей, установленных между ними. B соответствии с этим познать то или иное явление значит включить его в систему необходимых и однозначных связей между явлениями, которая и представляет собой уже познанную действительность.

Ho если таков идеал позпания вообще и социально- экономического познания в частности, то спрашивается, как возможно его осуществление или по меньшей мере как возможно продвижение пауки по пути к его реализации? Этот вопрос диктуется теми огромными трудностями, которые стоят на пути научного познания. Действительность, которая дана нам в непосредственном восприятии и на которую направлено наше познание, всегда дана нам в ее конкретном виде. Ho действительность, взятая в ее конкретном виде, бесконечно многообразна. Ona безгранична в пространстве, беспредельна во време- пи, и необозримо сложна в пределах каждого данпого конечного отрезка². И если первые два обстоятельства служат по терминологии Риккерта основанием бесконечности экстенсивного многообразия действительности, то третье обстоятельство служит основой бесконечности ее

------------- I

² Gp.: Риккерт Г. Границы естественно-научного образованпя понятий. Пер. А. Бодена, СПб., 1903. С. 33³*; Чупров А. А. Очерки по теории статистики. 2-е изд. Пг., 1920. С. 41; Кассирер Э. Указ, соч. С, 395~397.

интенсивного многообразия. B отношеппп внешней природы факт бесконечности ее экстенсивного многообразия самоочевиден. Ho достаточно вдуматься, чтобы убедиться в бесспорпостн и ее бесконечпого иптенсивпого многообразия. Действительно, вот перед Вами молодая зеленеющая береза. Вы пробуете исчерпывающе перечислить ее прпзпаки. Вы быстро убеждаетесь, чем дальше и глубже Вы пдете, тем безнадежнее Ваша задача. Вы берете ее ствол. Ha первый взгляд геометрически — это конус.

Ho если впешпий мир бесконечпо многообразен, TO приложима ли эта характеристика и к социально-экономической действительности? Мы пе можем сказать, что социально-экономическая действительность бесконечна в пространстве.

Пусть Вам поставлена задача дать конкретное, то точпое и безусловно исчерпывающее описание предприятий какого-либо города, например Парижа. Совершенно ясно, что какую бы детальную перепись предприятий Вы не провели, Ваше представление о каждом предприятии будет лишь схемой. Оно позволит Вам выявить подробно формы предприятий п мпогое скажет о каждом из них в отдельпости. Ho это мпогое не будет все: в своем описании предприятия Вы пеизбежно искусственно остановитесь на какой-то стадии детализации и дальше ее не пойдете.

Возьмите вместо всех предприятий какое-либо одно из них и опишите его со всей детальпостыо монографически. Вы дадите еще более подробную картину его, его организации и жизни. Ho эта подробная картина будет все же лишь подробной схемой, пе больше. Если [в ней попытаться] дать исчерпывающее представление о нем в определенный момент, она будет пе в состоянии в действительно исчерпывающей форме отразить все те черты и признаки, которые составляют не только материальную форму предприятия, по и его, если так можно выразиться, социальную душу, т. e. конкретные, реальные, живые взаимоотпошепид составляющих его людей, конкретные, реальпые взаимоотпошеппя предприятия с окружающим его социальным миром. Ha первый взгляд это утверждение, быть может, покажется странным. Однако в нем пет ппчего страппого. Пусть паше предприятие — тот мапуфактурпый магазип, который так красочно оппсап Золя в его ромапф [«Дамское счастье»]. И пусть момент, к которому мы приурочиваем наше исчерпывающее описание его, совпадает с моментом, когда в нем назначена в целях рекламы распродажа по дешевым ценам.

Ho это лишь одна сторона дела. Te материи, о которых говорит Золя, представляют собой продукт труда многих и многих людей, связанных между собой узами сотрудничества. Будучи продуктом труда, каждая вещь товарного мира как бы воплощает в себе этот труд и те конкретные взаимоотношения людей, которые существовали между ними на почве труда.

Давая конкретное описание предприятия, мы должны были бы описать и конкретное экономическое строение товара, как описывали строение березы. Ho это заставило бы нас сказать, какой конкретный труд и усилия хлопковода и льновода, прядильщика и ткача, горнорабочего и механика, железнодорожника и конторщика и т.

Итак, конкретная социально^кономическая действительность необозримо многообразна и сложна. B каждом данном отрезке она даже значительно сложнее, чем внешняя природа, т[ак] к[ак] значительно сложнее, многообразнее и концентрированнее ее отдельные элементы.

Мы стремились выше выявить многообразие конкретной действительности, как оно дано нам в непосредственном чувственном восприятии. Ho конкретная действительность, данная нам в непосредственном чувственном восприятии, не только бесконечно многообразна, она и индивидуальна. Это значит, что с точки зрепия непосредственно чувственного восприятия каждый конкретный факт действительности, строго говоря, отличен от другого факта в пространстве и подвержен постоянным изменениям во времени. Имепно поэтому каждый конкретный факт индивидуалеп, является единственным в своем роде. Данная книга в тех или иных отношениях всегда отлична от книги, лежащей рядом. Данное предприятие всегда в тех или иных отношениях отлично от всякого другого предприятия. Данная книга сегодня конкретно и строго уже не вполне та же, какой она была вчера. И данное предприятие сегодпя отличается от того, каким оно было вчера. Каждое конкретное событие и каждый конкретный факт, как они даны в непосредственном восприятии, индивидуальны. И если тем нѳ менее мы утверждаем, что книгаЛ, которая лежит сегодня на столе, есть та же книга, которая лежала там и вчера, если мы утверждаем, что г. N это тот же человек, которого мы видели год тому назад, если, иначе говоря, мы признаем известную устойчивость вещей и на каждом шагу чувствуем их тождество, то эти наши утверждения есть не предмет просто непосредственного восприятия, а продукт восприятия и работы мышления. Каждому предмету мы приписываем известные основные признаки, и до тех пор, пока они сохраняются, сохраняется тождество предмета^[45]. Эти признаки не исчерпывают всех тех качеств предмета, которые мы получаем от него в непосредственном восприятии. Однако при суждении о тождестве мы игнорируем некоторые из последних именно как неустойчивые и текучие. Ho ясно, что при таком сужденпи мы нмѳем дело уже нѳ с непосредственным восприятием предмета, а с понятием о нем. B непосредственном же восприятии каждый конкретный предмет оказывается индивидуальным. Можно было бы подумать, что индивидуальность конкретных фактов действительности говорит о том же, что и их многообраэие, и не описаний новой характеристики действительности. Однако это не так. Верно, что понятие многообразия указывает не только на многочисленность, но и па различие между собой фактов действительности. Однако оно совершенно не указывает на то, что различно между собой все конкретное, воспринимаемое в действительности как во времени, так и в пространстве. Эту дополнительную характеристику и вносит специальное указание на индивидуальный характер конкретных фактов действительности.

Однако конкретная действительность не только индивидуальна и многообразна, но до известной степени и дискретна. Далеко не всегда она поддается непосредственному чувственному восприятию. Иногда она поддается ему лишь косвенно. Черты дискретности присущи даже внешней природе. Так, мы не можем непосредственно органами чувств воспринимать магнетизм, электричество. Поэтому мы лишены возможности непосредственно и конкретно воспроизвести и описать их. Мы воспринимаем их органами чувств лишь косвеннно, благодаря превращению их в другие виды энергии. Ho если черты дискретности присущи даже внешней природе, то для социально-экономической действительности, как уже было отмечено выше, они являются одной И8 основных характеристик. Мы не можем непосредственно органами чувств воспринимать общественные отношения, идеи, стремления, желания и т. д. Мы воспринимаем их постольку, поскольку они запечатлены в вещах и выражаются в актах поведения. Ho акты поведения могут быть, в свою очередь, восприняты или непосредственно или лишь постольку, поскольку они материализуются в вещах. При отсутствии того и другого они, а также выражаемые ими идеи, стремления, желания в их конкретной форме проходят бесследно, остаются неуловленнымп. Таким образом, наиболее устойчивый субстрат общественных явлений — различные социальные веши. Ho социальные вещи отражают в себе далеко нѳ все общественно-идеологические и психические явления и отражают их далеко не с той полнотой, чтобы по ним можно было восСтановвть все конкретные общественные явления во всей их полноте.

Из того, что выше было сказано об идеале научного познания и о действительности, как она дана нам в непосредственном восприятии, вытекают весьма значительные последствия по вопросу о возможности продвижения науки к указанному пдеалу. Во-первых. Если идея позпаішя предполагает установление необходимых и однозначных связей между явлениями, то очевидно, что никакое познание вообще невозможно, если между явлениями в действительности пет и не может быть установлено таких связей. Во-вторых. Поскольку действительности и в особенности социально-экономической действительности присуща черта дискретности, на основе непосредственных восприятий действительность, по крайней мере в некоторых отношениях, совершенно не может быть познана даже и в том случае, если между явлениями существуют вполне определенные связи. В-третьих. B силу многообразия действительности мы не B состоянии охватить еѳ во всей конкретной полноте. «Познать мир, представляя себе порознь все единичные формы B том виде, как они существуют,— задача, принципиально неразрешимая для конечного человеческого духа>>^[46]. В-четвертых. Поскольку конкретные факты действительности, как они даны нам в восприятии, текучи, изменчивы, всегда индивидуальны, познание их как таковых, если бы даже оно в тех или иных пределах и было осуществимо, было бы лишено какой-либо устойчивости. То, что было бы установлено в данный момент в отношении Л, имело бы значение лишь в данный момент, потому что A индивидуально, конкретно и никогда более в таком виде пе встретится. Такое знание пе давало бы нам никакой основы для ориентации среди бесконечного потока фактов действительности, ибо вместе с движением этого потоца в той же мере менялось бы и содержание этого знания. Ho этого мало. Основное состоит в том, что такоѳ знание было бы не только бесплодно практически, но и лишено общезначимости теоретически. Восприятие есть индивидуалыю-психический акт. И строить знаипе о действительности лишь на основе данных ощущений и непосредственного восприятия ее фактов — значит базировать это знание на психологических основаниях. Ho базировать его на таких основаниях вместе с тем значит лишить знание основного признака научного суждения, его общезначимости, т[ак] к[ак] на основе психологии никакой общезначимости знания понять нельзя^[47].

Итак, наука стремится к познанию действительности, руководствуясь определенным идеалом научного познания. Ha пути к этому идеалу она наталкивается на серьезные п большие препятствия. Эти препятствия возникают на той основе, что действительность, как она дана в непосредственных восприятиях, бесконечно многообразна, индивидуальна и дискретна. Ho наука существует как факт. И факт ее существования свидетельствует, что она преодолевает указанные препятствия. B чем же заключается основная черта тех средств, при помощи которых она преодолевает эти препятствия и продвигается к своему познавательному идеалу? Общий ответ на этот вопрос дает анализ фактического хода развития и структуры различных наук, и особенно тех, которые добились наиболее значительных положительных результатов. He входя в разбор этого вопроса здесь (об этом нам придется говорить еще ниже), мы тем не менее отметим основное направление или основной тон усилий науки на пути продвижения к идеалу познания. И это основное направленпе можпо общим образом охарактеризовать как активное познавательно-методологическое преобразование, или трансформацию, той конкретной действительности, которая дана нам в восприятиях. B этом пе трудно убедиться. Конкретные восприятия действительности, говорили мы выше, текучи, изменчивы, индивидуальны и потому не могут служить основой для систематического, общезначимого и актуального знания. И каждая наука на первых же своих началах познания как бы отвергает конкретную действительность, данную в восприятиях^[48]. Она разлагает ее на элементы и тем умерщвляет ее непосредственный конкретный облик, строит систему устойчивых понятий и тем устраняет безграничную текучесть конкретной действительности. Она пользуется приемом «идеализации», приемом введения идеальнопредельных понятий и образов, символов числа и меры и тем создает почву для однозначно-количественного выражения своих выводов. Бесконечное многообразие конкретной действительности, говорили мы далее, делает безнадежной всякую попытку охватить действительность в ее конкретной полноте. Ho наука и не ставит себе такой задачи по самому своему существу. Анализируя конкретную действительность, разлагая ее на более простые и однородные элементы, фиксируя их в системе понятий, она неизбежно и сознательно схематизирует или стилизует действительность, абстрагируется от тех или иных признаков конкретных явлений, рассматриваемых в данном разрезе, и тем создает возможность для общезначимой характеристики данного положения вещей, для типологических построений и для установления законов ^[49]. Таким образом, конкретная действительность, данная нам в восприятии, является для науки лишь исходным, отправным пунктом. B процессе же научного исследования она подвергается сложным познавательнометодологическим преобразованиям. «И даже та форма позпания, которой выпадает задача описать и изложить в ее мельчайших деталях действительность,— говорит Кассирер, имея в виду естествознание,— должна сначала отвернуться от этой действительности и заменить ее символами области чисел и величин»^[50]. Однако · наука для достижения своего познавательного идеала нуждается не только в описании, а и в объяснении явлений и в установлении их законов. И если уже простое описание нуждается в переработке конкретных восприятий действительности, то тем более это оказывается необходимым при объяснении явлений п установлении их законов, т[ак] к[ак] объяснение явлений и их законы как таковые пикогда не даны в чувственном восприятии, а должны быть найдепы и формулированы применительно к определенным условиям.

B настоящее время широко распространен, и в частности среди естественников-философов, взгляд, что всякое познание есть в конечном счете описание действи- тельыости и что идеал позиания есть совершенное и однозначное описание действительности. Ho что понимать под описанием? Если под описанием понимать и установление связей, и в частности закономерных связей между явлениями, если полагать, что описание допускает при этом пользование идеальными понятиями, как математическая точка, прямолинейное движение, идеальная жидкость, homo oekonomicus и т. д., если опо совместимо с математігческим выражением законов, то можно признать, что не только познание в форме упомянутого выше описания в узком смысле, но и познание, состоящее в объяснении явлений, в установлении и формулировке законов, является описанием^[51]. Однако под описанием при расширении сферы его значения все же хотяг понимать лишь воспроизведение действительности, как она дана нам в ощущениях и восприятиях. Тогда нужно сказать, что такого описательного познания в чистом виде вообще не существует, а существует лишь то описание, которое было указано выше, как простейшая ступень нашего знания. B целом же научное познание совершенно не является описанием и воспроизведением действительности, как она дана в ощущениях и восприятии. «Если бы цель естествознания заключалась в том, чтобы просто повторить данную в конкретных ощущениях действительность, то это фактически было бы тщетной и бесполезной попыткой: какой — хотя бы и совершеннейший — образ мог бы достигнуть строгости и точности оригинала? Познание не нуждается в подобном удвоении, оставляющем неизменной логическую форму, в которой представляются иам восприятия»^[52].

И если только что сказанное верно в отношении естествознания, которое имеет дело с конкретными вещами, то оно тем более верно в отношепии социальных наук, которые, как мы видели, всегда имеют дело с дискретными вещами. Какой, действительно, образ социального хозяйства мы могли бы воспроизвести на основе наших непосредственных ощущений и восприятий, если все эти ощущения и восприятия сводятся к ощущениям и восприятиям отдельных людей, их действий, вещей и, кроме того, и смутному общему ощущению наличия сверхличной обществен[ной] силы и пеобходимости, которая нами движет? Фактически, как ясно из предыдущего, позпапие вовсе не является чистым описанием действительности, как она дана в кодкретных восприятиях. Фактически познание является глубочайшим преобразованием конкретного образа действительности, данного в восприятии. И естественно, что в результате познания мы получаем не копию того образа ее, который дап пам в восприятии, а повый образ ее, новую схему ее в виде системы необходимых u однозначных связей. Ho где гарантия того, что получепный в результате научной работы новый образ действительности в виде системы однозначных связей не является произвольным, не является чисто субъективным построением? Этот вопрос, разумеется, вполпе закопен, так как он является вопросом о критерии исТппы, о критерии истинности построений самой науки. Он законен и представляется тем более трудным, что таким критерием не может уже быть сопоставление построений науки и конкретной действительности. Раз мы признали, что паучная схема действительности не является простой копией конкретной действительности, данной в восприятиях, то очевидно, что опи пе только далеко не всегда могут совпадать, но иногда в данном смысле (т. e. в смысле совпадения) их нельзя даже и сопоставлять. Из предыдущего яспо, что только чисто описательные части науки еще могут дать почву для прямого сопоставления с действительностью, данной в восприятии, т[ак] к[ак] эти части представляют собой продукт паименее сильпой и глубокой переработки конкретного образа действительности. Ho если описательные части науки в той или иной мере строятся уже на выводах абстрактно-теоретической науки, сопоставление их выводов с конкретной действительностью будет уже неизбежно затруднительно. Поэтому, хотя такое сопоставление и может играть роль критерия истинности научного построения, но оно не может быть единственным u исчерпывающим критерием таковой. B таком случае всегда остается необходимость проверки научноописательного построения и в той его части, в какой оно определяется абстрактно-теоретическнмп научными выводами.

Что же касается проверки выводов абстрактно-теоретических паук, то здесь сопоставление с конкретной действительностью как критерий их истинности часто нѳ имеет даже смысла. Действительно, как можно сопоставлять научный образ радуги, который дает нам физика и который говорит, что радуга есть преломление световых лучсй в бесчислеппом количестве частиц воды, носящихся в воздухе, с тем образом ее, который мы имеем B конкретном восприятии. Или с каким конкретным образом восприятия можно сопоставить утверждение физики, что в безвоздушном пространстве тело падает по формуле: S= ^V₀J + ^rrJ? Равным образом, как можно было

бы взять какую-либо копкретпую цепу, слагающуюся под действием множества конкретных условий, и проверить утверждение теоретической экономии, что в условиях равновесия народного хозяйства эта цена будет равна предельно максимальпым издержкам производства? Очевидно, что здесь такое прямое сопоставление образов конкретной действительности с паучпым образом ее уже невозможно.

Ho все же критерии истинности научных теоретических построений должны быть, и они есть. Критерием каждого научного положения является в конце концов его очевидность. Однако такого простого указания недостаточно. Очевидность сама по себе не есть объективная мерка, а усмотрение, к которому приходит тот или иной исследователь на основе ряда условий. B числе этих условий значительную роль могут играть и чисто субъективно-психологические условия. Отсюда то, что очевидно для одного, может быть совершенно пе очевидно для другого. Поэтому необходимо углубить вопрос и найти те объективные условия, которые с необходимостью порождают самую очевидность и обосновывают ее. Одним из таких условий является факт коллективного опыта и соответственно коллективного признания данного научного построения. Несомненно, факт коллективного опыта делает субъективную очевидность более обоснованной и надежной мерой истины. Однако и к коллективному мнению применимо то же соображение, что и к индивидуальному: оно может быть субъективным и ошибочным. Следовательно, необходимо искать опору для самого коллективного мнения. Такую опору дает принцип единства и внутренней непротиворечивости науки. C точки зрения этого принципа всякое новое научное положение, раз оно согласуется с научным опытом как целым, при отсутствии иных и совершенно явно порочащих его соображений может быть воспринято с очевидностью (как индивидуально, так и коллективно) в качестве истинного. Этот принцип для таких идеальных наук, как математика, является высшим и решающим. B отношении реальных наук это является несомненно новым и серьезным шагом вперед, но еще не завершением пути. Сам научный опыт как целое может быть и всегда бывает незавершенным. Поэтому если новое научное построение не противоречит ему, то это еще пе значит окончательно, что оно верно: отсутствие противоречия может объясняться здесь также и тем, что именно в данном направлении научный опыт не завершен. Ho раз это так, то при отсутствии других критериев в научном опыте могут наслоиться и несовершенные, верные лишь отчасти и даже неверные элементы. Вот почему и критерий соответствия с научным опытом для реальных наук не решает вопрос в окончательной форме. Для них необходимо искать дополнительной опоры. И опорой этой в конечном итоге является все же действительность. После всего изложенного это может показаться странным и даже противоречивым. Однако здесь нет ни того, ни другого. Здесь, как и выше, мы считаем, что при решении вопроса об истинности абстрактно-теоретических выводов нѳ может быть речи об их совпадении с действительностью как о совпадении копии с оригиналом. O сопоставлении абстрактно^георетических выводов с действительностью речь может идти в трояком смысле. Во-первых, там, где это возможно в смысле сопоставления этих выводов с данными действительности, взятыми в экспериментальных условиях. Эксперимент дает нам отрезок действительности, но никогда не конкретной, а трансформированной, идеализированной. Эксперимент перестраивает конкретную действительность в соответствии с теми требованиями, которые вытекают из исходных посылок теории ^п. Поэтому действительность, взятая в экспериментальных условиях, стоит к выводам абстрактной теории в таком жѳ отношении, в каком конкретная действительность стоит к выводам описательной дисциплины. И как в последнем случае мы можем описание сопоставлять с конкретной действительпостью, так можем мы сопоставлять и экспериментальную действительность с выводами абстрактной теории. Поэтому проверять формулу закона падения тел в безвоздушном пространстве на данных конкретной действительности значит зарапее обречь себя на неудачу. Ho проверить ѳѳ по данным эксперимента, который создает отрезок дейст- ^[53] вительности, где влияние воздуха устранено, вполне целесообразно. И такое сопоставление является твердой основой для объективного обоспования истинности теории и ее очевидности. Во-вторых, абстрактная паучная теория и умерщвляет и раздробляет копкретную действительность, удаляется от пее. Ho, строя свои обобщения п законы, она затем в порядке синтеза позволяет вновь приблизиться к этой действительности. Теория не воспроизводит сложный отрезок действительности A, состоящий пз a, b, с, d, e, /, как таковой. Ho давая законы, охватывающие в отдельности по крайней мере основные элементы этого A, например элементы я, b, с, /, она позволяет включать A разными сторонами его в формулу этих законов. Она позволяет поэтому рассматривать по крайней мере основное ядро A как дифференцированное целое, как пучок или узел скрещения от- дельпых законов. Тем самым она дает возможность в значительной мере понять A. IIo такое понимание A во мпогих случаях жизни дает нам власть над ним. Зная явления и законы сопротнвлспия материалов, мы совершенствуем паше строительное искусство. Зная явления строения u функционирования организма, мы боремся с его заболеваниями. Зная законы денежного рынка, мы рационализируем мероприятия банковской политики. Отсюда можно сказать, что практика ориентирована на данные паучной теории, и успехи этой практики служат одним из самых серьезных и живых критериев истинности теории. Здесь мы не сопоставляем копкретной действительности с теорией непосредственно. Ho мы сопоставляем практические результаты деятельности с теми ожиданиями результатов, которые вытекают из построенной теории. Практика и действительность, находящая овое выражение в практике, выступают т[аким] образом] в качестве реальной опоры для логической очевидности теории и критерия ее истинности. Ho практика — это не эксперимент. Она всегда может дать иной результат против теоретического ожидания, если теория строит свои ожидания в расчете на одну совокупность условий, а практика протекает при вмешательстве еще иных, осложняющих условий. Поэтому [при] апелляции к практике, как критерию истинпостп теории, всегда требуется тщательный сравнительный анализ условищ исходя из которых строит расчет теория, и тех условий, в которых фактически протекает практическая деятельность, приводящая к тем или иным результатам. Наконец, в-третьих.

Если теория, разрушая образ конкретной действительности, как говорилось выше, в порядке синтеза позволяет до известной степени вновь приблизиться к ней и воссоздать по крайней мере в основном схему этой действительности, то вместе с тем она в известных случаях позволяет с большей или меньшей точностью и предвидеть ход действительности. Отсюда ясно, что возможность предвидения на основе теории является вместе с тем и критерием истинности теории ^[54]. Строго говоря, этот третий случай апелляции к действительности в целях испытания теории есть разновидность второго: во втором случае успех воздействия на действительность есть оправдание правильности теоретического предвидения результатов практического действия. Однако эти два случая все же нельзя полностью отождествлять. Bo втором случае предполагается возможность и осуществление практического воздействия на действительность, и лишь по результатам такого воздействия мы судим, правильны ли были паши предположения, опирающиеся на теорию, и правильна ли, следовательно, сама теория. B третьем случае возможности такого практического действия может и не быть, и оно принципиально не предполагается. Если речь идет об испытании, например, астрономической теории путем сопоставления построенного на основе ѳе прогноза с ходом событий действительности, например прогноза затмения солнца в такое-то время с фактическим наступлением затмения, то здесь нет речи о каком-либо воздействии на действительность и о результатах этого воздействия. Здесь и в подобных случаях мы имеем дело с прогнозом в чистом виде как C критерием правильности теории. Ho в этом, третьем случае, как и во втором, всегда требуется тщательный анализ условий, на которые рассчитывала теория при построении прогноза, и условий, в которых протекали события фактически. Только при таком анализе мы можем дать правильную оценку прогноза п стоящей за ним теории.

Таким образом мы видим, что в распоряжении науки имеются определенные критерии, которые в совокупности всегда позволяют прямо или косвенно решить, что образ действительности, создаваемый наукой, является не произвольным, а объективным. Этот образ не является копией действительности, а является системой необходимых связей. Он возникает ценой отказа от охвата и воспроизведения конкретной действительности, как таковой, во всей еѳ полноте. «...Только потому, что наука отказывается дать прямое чувственное отображение действительности, только потому она и может изобразить саму эту действительность в виде необходимой связи оснований и следствий»^[55]. Ho именно этот образ действительности позволяет ей предвидеть события п ориентировать наши практические действия. Именно такой образ действительности, где это возможно, находит подтверждепие в эксперименте. Он проникнут внутренним логическим единством, и еслп оп не имеет санкции со стороны непосредственного чувственного восприятия, то он получает ее на указанных выше реальных основах со стороны логической очевидности. Такой образ действительности и выступает как подлинная объективная действительность.

Очевидно, что наука, создающая этот внутренне связанный п единый образ, образ объективной деятельности, и сама может быть лишь внутренне согласованным систематическим единством, ибо еѳ содержание и есть объективная действительность. Ho наука приходит к такому образу действительности и превращается в систематическое единство лишь в процессе сложной работы, руководимой идеалом научного познапия.

2

Наука может разрешать стоящие перед ней сложные задачи, всегда и неизбежно лишь опираясь на ту или иную систему руководящих принципов и технических правил исследования. Совокупность таких принципов и правил исследования и составляет метод науки. Сюда относятся руководящие принципы (точки зрения) и правила, касающиеся образования научных понятий, объяснения явлений, установления и формулировки законов, построения адекватных суждений и теорий. Если эти вопросы метода брать в общей и наиболее абстрактной форме, если сводить их к общему учению об образовании понятий, построении правильных суждений и доказательств по правилам индукции и дедукции, то они по существу нѳ подлежат рассмотрению здесь. Они составляют предмет логики и общего логического учения о методе.

«Научпый метод,— пишет К. Пирсон,— один п тот же во всех отраслях знания; этот метод есть также метод всех логически дисциплинированных умов»^[56]. И эта мысль, несомненно, правильна, если иметь в виду общелогические принципы и правила учения о методе. Ho объект каждой науки или во всяком случае известной группы родственных паук всегда обладает рядом особенностей. И паличие именно этих особенностей, во-первых, создает более или менее специфические вопросы применения общих принципов и правил научного метода, во-вторых, выдвигает ряд новых вопросов, специфических для данной отрасли знания и не обсуждаемых общей методологией. Наличие этих двух групп вопросов, не освещаемых общим учением о методе, создает основание для существования специальных учений о методологии различных наук или групп родственных наук. Хотя эти учения внешне и нѳ кристаллизовались в отдельные науки, но фактически они, конечно, существуют. Вопросы, анализируемые ими, при наличии общего учения о методе, естественно, носят или сугубо специальный и технический, или, наоборот, достаточно общий и для данной отрасли принципиальный характер. Последняя серия вопросов специальной методологии, по существу, часто связывает данные науки с философией, и разбор их входит соответственно в философию математики, в философию естествознания и т. д.^[57]

Сказанное целиком приложимо и к социальным наукам, в частности к социально-экономическим наукам. Ведя свои исследования по существу, т. e. ведя материальные исследования и прибегая к различным концепциям и приемам исследования, они, естественно, стремятся осознать и систематизировать свои методы. B таких науках, далеких от совершенства, как социально^кономи- чѳскиѳ, потребность в разработке методологических проблем, по существу, даже острее, чем в других, более сложившихся и определившихся науках. Причем и в социально-экономических науках методологические вопросы возникают на почве специфических условий применения положений общего учения о методе или на почве своих специфических методологических затруднений. Равным образом и здесь эти вопросы имеют не только специаль- no-технический, но часто общепринциппальный и иногда философский характер^[58]. Достаточно указать, какие методологические проблемы за последнее время волновали, в частности, мысль экономистов, чтобы видеть, насколько существенное значение имеют они для дальнейшего развития социальной экономии. K числу таких вопросов относятся вновь поставленные вопросы о каузальности и телеологии и отчасти в связи с этим о теоретических суждениях и суждениях ценности в экономике, вопросы об особенностях и принципах образования экономических понятий, о проблеме закономерности экономических явлений, о статистификации политической экономии и о количественном анализе в ней, об универсализме и сингуляризме при подходе к изучению экономических явлений, о ценностном и натуральном аспекте этих явлений, о разграничении экономической статики и динамики, не считая другие, менее принципиальные.

Выясненное выше глубочайшее значение метода для осуществления наукой ее познавательных задач и одновременно острота поставленных за последнее время перед социальной экономией важнейших для нее методологических вопросов создают для нас необходимость рассмотреть некоторые проблемы метода социальной экономии.

He лучше ли, однако, воздержаться от этого и непосредственно перейти к вопросам материально-исследовательского характера? Этот вопрос возникает невольно. Действительно, А. Пуанкаре, имея в виду социологов, говорит, что они, обремененные фактами, считают нужным прежде всего «озаботиться изобретением метода; и этих методов придумали много, ибо ни один из них не напрашивается сам собой. Каждый тезис в социологии предлагает новый метод, который, впрочем, каждый новый ученый опасается применять, так что социология есть наука наиболее богатая методами и наиболее бедная результатами» ^[59]. Пуанкаре имеет в виду социологию и, несомненно, несколько сгущает краски, т[ак] к[ак] заявления самих и притом выдающихся социологов гово-

рят, паоборот, о пренебрежении к вопросам методологпп среди социологов ^[60]. Ho все же в словах Пуанкаре есть доля истины, и они в той или иной мере приложимы KO всем социальным наукам, в том числе и к экономике. Именно отсюда и возникают сомнения в плодотворности и целесообразности рассмотрения методологических проблем. Такие сомнения некоторыми экономистами и высказываются. Если Ганс-Людасси считает, что увлечение вопросами метода свидетельствует не о расцвете, а о неуверенности науки ^[61], то Лифман уже открыто заявляет о полной беспЛодности рассуждений на темы о сущности и методах политической экономии для развития последней ^[62]. По существу, близкую позицию с Лифманом занимает Гейман, считая, что увлечение вопросами метода является показателем плохого положения науки и что разработка их не ведет науку вперед^[63].

Конечно, нужно признать, что знание методов еще не обеспечивает развитие науки, что наука строится в процессе фактического исследования и что многие методологические вопросы решаются при этом по паитию в зависимости от дарования и др[угих] причин'.ЛЪэто- му разработка вопросов методологии как таковых, вне связи с фактическим материальным, в данном случае экономическим исследованием, сообразуясь лишь с общими идеями философии, логики и гносеологии, представляется бесплодной. Возражепия Лифмана против такой разработки методологических вопросов были бы совершенно основательны. Ho трудно отрицать огромное положительное значение системы методологии, когда она органически вырастает и проверяется в процессе самого исследования или на данных фактического развития науки. Отрицать значение за такой разработкой вопросов методологии означало бы защищать целесообразность освещения того пути, по которому идет развитие науки, и пользу применения тех своего рода «технических средств работы»^[64], которые она выработала. Это означало бы также отрицание ценности за той экономией мысли

и умствепной работы, которая обеспечивается установленным плодотворным методом, конденсирующим в себе накопленный коллективный научный опыт²³. Между тем все ценнейшие работы по вопросам метода, как работы того же Пуапкаре, Маха, Планка, Павлова, Дюркгейма, Кассирера п др., выросли именно или в процессе фактического исследования, или по крайней мере па оспове данных фактического развития науки. И поскольку возражения Лифмана, Геймана и др. направлены в общей форме против разработки методологических проблем, они лишены всякого основания.

B дальнейшем мы не имеем в виду систематически рассмотреть вопросы социально-экономической методологии в целом. Будут затронуты лишь те методологические вопросы, которые имеют непосредственное отношение к нашему исследованию по его материальному содержанию и которые вместе с тем приковывают в настоящее время внимание экономистов к себе. Ввиду сказанного, строго говоря, мы могли бы поэтому затрагивать их в соответствующих разделах материального исследования, не выделяя в особый раздел. Однако это уже •вопрос не принципиальный, а вопрос целесообразности изложения. Чтобы достигнуть большей ясности в трактовке как методологических, так и материальных вопросов, чтобы вместе с тем избежать повторений, мы предпочли рассмотреть важнейшие методологические вопросы в особом разделе. Ho и при таких условиях нам все жѳ приходилось уже выше и придется в дальнейшем касаться некоторых, более частных методологических вопросов и в ходе материального исследования.

Специальное рассмотрение методологических вопросов, помимо того значения его, которое было уже выяснено, имеет еще одно значение, которое необходимо иметь в виду и на которое необходимо указать уже здесь. Выше было уже достаточно подчеркнуто, что научное знание, взятое в целом, представляет собой единство. Однако это единство внутренне дифференцированно и специализированно. Вопрос о том, как именно дифференцируется научное знание по отдельным наукам, является особым методологическим вопросом, имеющим свое большое значение для правильного понимания особенностей отдельных наук, для наилучшего разделения функций между ними и для систематичности их содѳр-

²³ Правильные соображения по этому вопросу см.: Солнцев С. И. Укав. соч. С. 99—100, ¹

m

жания. Наиболее общим и отправным принципом классификации наук служит предметный принцип. B соответствии с ним вместе с установлением понятия общества и затем хозяйства мы выделили в составе всего научного знания группу социальных наук, изучающих общество и общественные явления, а в составе социальных наук, в свою очередь, группу экономических наук, изучающих хозяйство и экономические явления. Ho, как ясно из только что сказанного, экономические науки представляют собой группу наук, в составе которых теоретическая социальная экономия является лишь одной, хотя u важнейшей или основной наукой. Совершенно ясно, что отдельные экономические науки отличаются друг от друга, т. e. в свою очередь подлежат классификации. Ho т [ак] к [ак] все они изучают тот жѳ объект — социальное хозяйство, то их нельзя уже классифицировать по предметному принципу. И здесь вступает в силу второй основной принцип классификации наук, а именно принцип классификации в зависимости от метода, которым пользуются отдельные науки при изучении того же самого объекта. Ho, как мы видели, метод — понятие сложное и потому может характеризоваться различными специфическими особенностями: общей точкой зрения в отношении объекта, принципом образования понятий, принципами и правилами построения теорий и т. д. Поэтому по существу классификация наук данной группы по методу означает классификацию их по ряду принципов, вытекающих из метода. Применение этих принципов позволяет представить каждую данную группу однородных наук как систему, где каждая наука выполняет свои задачи. Ниже, рассматривая важнейшие вопросы экономической методологии, мы одновременно установим общие очертания и систему экономических наук. Это позволит лучше и точнее выявить место среди них и специфические особенности теоретической социальной экономии, в плоскости которой лежат основные материальные проблемы нашего исследования.